Черные приливы Сисайда

«Мне очень нравится его семья, – пронеслось у меня в голове с такой ясностью, что стало почти страшно. – Несмотря на колючки Эмили, холодность Себастьяна и всю эту показную роскошь. Под этим всем билось что-то настоящее. Любовь. Пусть странная, сложная, порой выражающаяся в колкостях и тяжелых взглядах, но – любовь. И в этом кругу сплетенных рук я чувствовала ее безошибочное биение.»

Когда молитва закончилась и все с легким шорохом отпустили ладони, началась трапеза. Но напряжение с брата и сестры не ушло. И тогда мой гитарист откашлялся и поднял свой бокал.

– Эрика, – он повернулся к сестре, и весь его гнев растаял, сменившись такой нежностью, что у меня защемило сердце. – Я не буду желать тебе всяких глупостей вроде кукол и бантиков. Я желаю тебе храбрости. Чтобы ты никогда не боялась мечтать о самом высоком высоком и самом далеком. Чтобы твои картины становились все смелее. Чтобы ты знала, когда мир кажется огромным и сложным, в нем всегда найдется место для твоего смеха. Всегда помни, что у тебя есть семья, которая будет стоять за тебя горой. За тебя я готов поругаться с кем угодно. Даже с твоей старшей сестрой, – он бросил взгляд на Эмили, в котором читался и вызов, и примирение.

Эмили покачала головой, но губы ее дрогнули в улыбке. Эрика сияла, как маленькое солнце.

А потом мой взгляд случайно встретился со взглядом мистера Блэквуда. Он сидел напротив, по другую сторону стола, и не отрывал от меня глаз. Он изучал меня. Так же пристально и беспристрастно, как изучал бы финансовый отчет или нового делового партнера. Но на этот раз в его холодных, изумрудных глазах я читала глубокий, невысказанный вопрос. Себастьян видел, как его сын держит меня за руку. Слышал, как Дориан говорит о семье и верности. Видел, как я общаюсь с его дочерьми. И теперь он заново оценивал картину, в которую я вписалась. И на этот раз его оценка, казалось, не имела готового вердикта.

Я мягко улыбнулась ему и кивнула, прежде чем повернуться к своей тарелке. Пусть смотрит. Пусть оценивает. Я прошла через многое, чтобы дрогнуть под его взглядом. Я сидела рядом с их сыном, и его рука, лежавшая на моей, была моим сильным аргументом.

Воздух на веранде был прохладным и свежим после насыщенной атмосферы столовой. Я стояла у резного парапета, глядя на огни Нью-Йорка, и чувствовала легкую дрожь в коленях от переизбытка эмоций. Это был своеобразный эмоциональный похмельный синдром после признания в любви, ледяного взгляда Себастьяна и трогательного тоста моего гитариста.

Рядом со мной, облокотившись на перила, стояла Эмили. Она оказалась удивительно легким и приятным собеседником.

– Так ты графический дизайнер? Дориан упоминал, когда ехали сюда. – переспросила я, искренне заинтересовавшись. – Это же здорово! Мои первоклашки как раз обожают рисовать, я бы с радостью показала им твои работы, если ты не против.

– Конечно, не против! – ее лицо озарилось энтузиазмом. – Я как раз делаю серию иллюстраций для детской книги о маленьком дракончике. Может, покажу тебе? Ты же в этом разбираешься, ты поймешь, насколько он милый и несчастный.

Мы обе рассмеялись. Было так просто и естественно говорить с ней. В ней не было и тени снобизма или высокомерия, которые я подсознательно ожидала от сестры Дориана Блэквуда.

Наше веселое обсуждение дракончиков постепенно сменилось небольшой паузой. Эмили откинула со лба прядь каштановых волос и посмотрела на меня более пристально, ее взгляд стал серьезнее.

– Знаешь, Мейв, – начала она тише, чтобы их не услышали остальные, – я не могу не сказать… Я вижу, как он изменился. Дориан.

Мое сердце сделало маленький кувырок. Я молчала, давая ей возможность продолжать, жадно ловя каждое слово.

– Раньше… с другими… – она немного помялась, подбирая выражения. – Он никогда никого не приводил по-настоящему. Были какие-то светские тени, красивые манекены с идеальными улыбками. Он появлялся с ними на пару мероприятий, отыгрывал роль галантного кавалера, а потом они бесследно исчезали. Никаких эмоций. Никаких ссор. Никаких… вот этого всего.

Она сделала широкий жест, охватывающий всю нашу сегодняшнюю историю – от нервного напряжения до слез и признаний.

– Он держал всех на расстоянии вытянутой руки. И когда Дори пытался кого-то «представить» семье, это было ужасно. – Эмили поморщилась, как от неприятного воспоминания. – Он был холоден, циничен, почти враждебен. И он никогда, слышишь, никогда не смотрел на них так, как смотрит на тебя.

Ее слова падали мне в душу, как капли дождя после долгой засухи, питая крошечные ростки надежды и понимания.

– А как он смотрел? – прошептала я, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность.

– Как будто ты – его единственная надежда не задохнуться, – без колебаний ответила Эмили. Ее глаза блестели в свете, падающем из гостиной.

Мы обе замолчали, глядя в ночь. Где-то в глубине веранды смеялся Арчи, дразня кого-то. Слышался низкий, спокойный голос моего гитариста.

Заиграла красивая мелодия песни, которую Я узнала почти сразу – «Us» в исполнении James Bay и Alicia Keys.

Тогда подошел мой гитарист. Без единого слова, его рука скользнула по моей спине, а пальцы другой руки переплелись с моими. Его взгляд был бездонным, темным океаном, в котором тонули все мои мысли. Дориан просто начал двигаться, увлекая меня за собой в медленный, почти интуитивный ритм.

Мир сузился до пространства в несколько квадратных футов. Он притянул меня так близко, что я чувствовала каждый его вдох, каждое движение грудной клетки.

Я закрыла глаза, положив голову ему на грудь, и позволила вести себя. Дориан кружил меня, но это было медленное, почти незаметное вращение, как у планет. Его губы коснулись моего виска, и он заговорил. Его слова были не громкими признаниями, а тихими, обрывистыми фразами, которые предназначались только мне.

– Я сегодня… дышу по-другому, – прошептал он, и его голос был низким вибрацией, которая отзывалась во мне где-то в самой глубине. – Как будто все это время легкие были наполовину пусты.

Его рука сжала мою талию.

– Не отпускай. Никогда.

А потом песня набрала силу, и голоса Джеймса Бэя и Алисии Киз сплелись в мощный, пронзительный припев, полный вопроса и надежды. И в этот самый момент мой гитарист мягко, но неумолимо отклонился назад, все еще удерживая меня, и пальцами поднял мое лицо к своему.

Его губы на моих дарили надежду на что-то хорошее и прекрасное в моей жизни и душе. И в этом поцелуе было все: и боль от увиденной Эрики, и горечь его прошлого, хрупкие, но полностью открытые и крепкие чувства, что родились между нами сегодня.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, огни Нью-Йорка за его спиной плыли, как далекие звезды в галактике. Звуки вечеринки доносились будто из-под толстого слоя воды.

Я смотрела на него, и мне казалось, что мы провалились в какую-то параллельную реальность. Реальность, где существовали только его запах – кожи, парфюма; только ощущение его руки в моей; эхо его слов и поцелуя на моих губах.

Вечер постепенно угасал, как и силы в моих ногах. Гости один за одним прощались, воздух наполнялся усталыми, но довольными улыбками. Я стояла в стороне, наблюдая, как мой гитарист общается со своими бабушкой и дедушкой. Он что-то тихо говорил Эрике, та улыбалась, а Эмили, стоя рядом, поправляла плед на коленях сестры. Это была идиллическая картина, от которой в груди сладко щемило. Я чувствовала себя частью этого пазла, который наконец-то сложился.

Идиллию разбил низкий, ровный голос за моей спиной.

– Мисс Лорин.

Я обернулась. Себастьян Блэквуд стоял в двух шагах, его руки были заложены за спину, поза безупречна и непроницаема.

– Мистер Блэквуд, – кивнула я, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

– Несколько слов, – он легким движением головы указал на арочный проем, ведущий в небольшой зимний сад, скрытый от основного взгляда.

Мое сердце упало куда-то в пятки, но я молча последовала за ним, чувствуя, как с каждым шагом атмосфера вечера испаряется, оставляя лишь холодный вакуум.

Блэквуд старший остановился, повернулся ко мне. Его глаза, лишенные сегодняшней даже натянутой вежливости, были как сканеры, считывающие мою уязвимость.

– Хочу поблагодарить за вашу тактичность сегодня, – начал он, и его слова прозвучали как приговор. – В ситуации с моей дочерью… многие теряются. Вы отреагировали адекватно. Это похвально.

– Спасибо, – выдавила я, чувствуя, как сжимается горло. Я знала, что это лишь прелюдия.

– Именно поэтому я буду с вами откровенен, – он сложил руки за спиной. – Вы – милая девушка. Уверен, прекрасный учитель. Но вы не подходите моему сыну.

Воздух перестал поступать в легкие. Словно кто-то выбил из меня всю душа.

– Я вижу, между вами что-то есть, – продолжал он холодно, глядя куда-то мимо моего плеча. – Но Дориан живет в другом мире. Его жизнь – это давление, сделки, миллионные контракты и люди, которые хотят от него лишь денег или славы. Ваша простота… она обречена: либо сломается под этим прессом, либо, что более вероятно, испортится. Деньги меняют людей, мисс Лорин. Вы, со своими маленькими радостями, не сможете противостоять этому. Вы станете его слабостью. Обузой, которую он будет вынужден нести.

Каждое его слово было как удар ножом. Точным, без лишних эмоций. Он констатировал факт, как инженер негодную деталь.

– И что вы предлагаете? – Внутри все кричало и рвалось на части, но я держалась.

– Было бы лучше для всех, – он наконец посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли злобы, лишь ледяная, безжалостная уверенность, – если бы вы остались в своем маленьком городке. Жили своей жизнью. И я настоятельно прошу вас… не рассказывать Дориану о нашем разговоре. Это лишь усугубит ситуацию.

«Защищайся! – кричал внутренний голос. Но как? Какими словами? Он был прав в одном – наши миры были слишком разными. Но он был ужасно неправ в другом.»

Я выпрямила спину, собрав все остатки своего достоинства. Голос не дрогнул.

– Я ценю вашу откровенность, мистер Блэквуд. Но вы ошибаетесь. Я не боюсь вашего мира и не собираюсь ломаться. Что касается Дориана… – я сделала глубокий вдох, чувствуя, как сердце разрывается на тысячи осколков, – …это его решение. И мое. А не ваше. Доброго вечера.

Я развернулась и ушла, оставив Себастьяна в одиночестве среди орхидей, с моими словами, повисшими в воздухе.

Я подошла к Дориану. Он что-то рассказывал дедушке, и его лицо светилось спокойной усталостью. Он увидел мое лицо, и его улыбка мгновенно исчезла.

– Что случилось? – тихо спросил он, мгновенно считывая мое состояние.

– Ничего. Мы можем уехать? Пожалуйста, – попросила я, и мои глаза, наверное, говорили сами за себя, потому что он не стал расспрашивать. Он просто кивнул.

– Конечно. Сейчас.

Мы начали прощаться. Белла, его мама, была неподдельно радушной.

– Мейв, дорогая, вы просто обязаны приехать к нам завтра на ланч! Я покажу вам наш сад, – сказала она, обнимая меня.

Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

– Мама, – мягко, но твердо вмешался Дориан, обнимая меня за плечи. – Я думаю, завтра мы встретимся с вами в Центральном парке.

Его мама что-то поняла по нашему состоянию. Ее взгляд стал чуть более внимательным, но она лишь кивнула.

– Конечно, сынок. Как скажешь. Это прекрасная идея.

Мы вышли на улицу, к его Астону. Дориан открыл мне дверь, и только когда мы оказались в замкнутом пространстве салона, я позволила себе выдохнуть и закрыть глаза, чувствуя, как предательская дрожь наконец пробивается сквозь онемение.

– Отец говорил с тобой, – констатируя, произнес мой гитарист. Его руки сжали руль так, что кости побелели.

– Да, – прошептала я, глядя в темное стекло. – Но я, вроде, справилась.

Дориан без лишних вопросов завел машину, и под низкий рык мотора мы поехали прочь. Прочь от его мира, который так ясно дал мне понять: мое место в нем будет оспариваться на каждом шагу.

Глава 20

Тишина в салоне «Астона» была густой, звенящей, пропитанной свинцом. Я вел машину, руки мертвой хваткой впились в руль, но видел не дорогу, а ее бледное, застывшее лицо в свете проносящихся фонарей. Мейв сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и все ее существо излучало такую глубокую, беззвучную боль, что у меня в груди разрывалось что-то горячее и острое.

Черт возьми, он посмел до нее дотронуться. Своими ядовитыми, отточенными словами. Каждый мускул в моем теле был натянут до предела, требуя действий и разрушения. Я представлял, как сворачиваю ему шею от этой картины по спине бежала волна темного, сладкого удовлетворения.

Мы въехали в подземный паркинг. Глухой рокот мотора отозвался эхом в бетонной пустоте. Я заглушил двигатель, и наступившая тишина оглушила. Мейв не двигалась, словно все еще замороженная тем разговором.

Я вышел из машины, обошел ее и открыл дверь. Она медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах стояли слезы, которые Мейви не позволяла себе пролить. И это окончательно сорвало во мне все предохранители.

– Выходи, – мой голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.

Я взял ее за руку, и пальцы оказались ледяными. Я повел ее к лифту, не выпуская ее ладони, чувствуя, как дрожь, которую она сдерживала, передается мне. В лифте я поймал наше отражение в полированной стали – ее испуганное, растерянное лицо и мое, искаженное подавленной яростью.

Дверь в квартиру закрылась с тихим щелчком. Мы остались в прихожей, в полумраке, и напряжение, которое копилось всю дорогу, наконец вырвалось наруху.

– Что он сказал? – спросил я. Голос был тихим, но в нем слышалось шипение змеи.

Она потупила взгляд, сжимая ремешок сумочки.

– Дориан, не надо… Все уже прошло.

– Что. Он. Сказал. – Я сделал шаг к ней, заслонив ее собой от всего мира. Мне нужно было знать. Каждое слово. Каждую отравленную каплю, которую он влил в нее.

Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась первая предательская слеза.

– Что я не подхожу тебе. Что я стану твоей обузой. Что деньги… разъедают душу. Что моя простота не выдержит этого.

Каждое ее слово было как удар. Я чувствовал, как красная пелена застилает зрение. Я отвернулся, сжав кулаки, и прошелся по прихожей, не в силах усидеть на месте. Во мне бушевал ураган ярости, ненависти, и под всем этим – старый, знакомый ужас маленького мальчика, который никогда не мог угодить своему отцу.

– Он… он просил не рассказывать тебе, – прошептала она, и в ее голосе слышалась растерянность.

Я обернулся и подошел так близко, что почти касался ее. Я взял ее лицо в свои руки, заставляя смотреть на меня.

– Мейв, детка, ты – моя. И обязана все рассказывать. Главное – ты мой выбор, и я от тебя не отказываюсь.

Голос сорвался. Ярость начала уступать более болезненному чувству. Я отвел руки и снова отвернулся, проводя ладонью по лицу.

– Отец не понимает, – начал я, и голос мой дрогнул, срываясь с низкого бархатного регистра на хриплый, надломленный шепот. – Он никогда не понимал. Отец думает, что сила в контроле. В деньгах. В власти. А настоящая сила… – я сжал кулаки, – настоящая сила в том, чтобы каждый чертов день просыпаться и жить, зная, что ты бессилен. Зная, что ты не смог защитить самого дорогого человека.

Я почувствовал, как она подошла ко мне сзади и осторожно, почти несмело, обняла меня, прижавшись щекой к моей спине. Ее прикосновение было как спасательный круг в бушующем море моего бешенства.

– Эрика, – тихо сказала Мейв.

И это имя, произнесенное ею, сломало последние преграды.

Я развернулся и схватил ее за руки, впиваясь в нее взглядом, полным отчаяния и боли.

– Ей было пять лет, Мейв. Пять. Она просто проснулась однажды утром и не могла встать с кровати. Плакала, что ножка не слушается. Мы думали, ушиблась. Оказалось… – я сделал прерывистый вдох, горло сжал спазм, – оказалось, что у нее в кости сидит редкая, агрессивная форма саркомы. Рак. В пять лет. В ее маленьком, идеальном теле.

Я видел, как ее глаза наполняются ужасом и состраданием, но я не мог остановиться. Мне нужно было выговорить это. Вытащить наружу эту гниющую рану, которую годами носил в себе.

– Ей ампутировали ногу чуть выше колена. Спасали жизнь. И знаешь, что сказал мне отец, когда все было позади? – Я издал короткий, горький звук, похожий на лай. – Он сказал: «Сын, не делай из этого трагедию. Мы найдем лучших специалистов по протезам. Мы обеспечим ей достойную жизнь. И мы не будем афишировать это. Не нужно выносить это за рамки». Выносить за рамки. Ее боль, борьба, слезы – для него это мусор.

Я отпустил ее руки и отшатнулся, чувствуя, как слезы, которых не было с тех пор, жгут мне глаза.

– Я стоял там, мне было двадцать два года, в больнице, и смотрел на нее, такую маленькую и испуганную, и клялся, что если есть на свете хоть какая-то справедливость, я сделаю все, чтобы ни один ребенок, ни один человек не чувствовал себя так же беспомощно и одиноко, как она. Я создал фонд не из щедрости, Мейв. Я создал его из чувства вины. Потому что был старшим братом. Я должен был защитить Эрику. От всего. Даже от болезни, но не смог.

Я рухнул на диван, опустив голову в ладони. Вся ярость ушла, оставив после себя лишь выжженную, пустынную пустоту и эту вечную, ноющую боль.

И тогда Мейв подошла. Она просто села рядом, обняла меня и прижала мою голову к своей груди. Ее пальцы вплелись в мои волосы, и она мягко качала меня, как ребенка. Ее тепло, ее запах, тихое, ровное дыхание проникали сквозь броню, боль, годы одиночества.

– Ты спас ее, Дориан, – ее голос был тихим, но твердым, как сталь. – Ты спасаешь ее каждый день своей любовью. Ты спас меня. Не вини себя. Пожалуйста, не вини.

Я поднял на нее глаза. Ее лицо было близко, мокрое от слез, но сильное. В ее взгляде было понимание, принятие, любовь.

И в этот миг что-то во мне переключилось. Ярость не исчезла, но она преобразилась.

Я медленно поднялся с дивана, не отпуская ее рук. Я чувствовал себя опустошенным, но очищенным. Как после бури.

– Отец думает, что может управлять моей жизнью. Но он ошибся. Впервые в жизни он ошибся.

Я подвел ее к окну, к панораме ночного Нью-Йорка. Я стоял сзади, обняв ее, прижав к своей груди. Я повернул ее к себе и поцеловал. Это был поцелуй глубокий, властный, полный всей той страсти, боли и ярости, что бушевали во мне. Это был поцелуй, который говорил: «Ты моя».

Когда мы разомкнули губы, дыхание спуталось. В ее глазах я видел отражение собственной решимости.

Я достал телефон.

– Что ты делаешь? – тихо спросила она.

Я поднес телефон к уху, глядя прямо в ее глаза.

– Хочу решить вопрос. Прямо сейчас.

В трубке послышались гудки. Я ждал, чувствуя, как ее пальцы сжимают мою руку.

– Отец, – сказал я, когда на том конце сняли трубку. Голос был ровным, без эмоций. – Ты сегодня перешел черту. С Мейв.

Пауза. Я слышал его ровное дыхание в трубке. Он молчал, ожидая.

– Я не буду с тобой спорить о месте Мейв в моей жизни. Не буду ничего доказывать. Просто запомни: с этого момента любые твои комментарии в ее адрес, любые попытки намекнуть на ее «несоответствие» – это прямое неуважение ко мне. И я на это отвечу.

Я посмотрел на Мейв. Она смотрела на меня, и в ее глазах я видел не страх, а тихую поддержку.

– Ты ценишь репутацию? – продолжал я, все так же спокойно. – Я могу ее испортить. Не скандалом, а парой телефонных звонков твоим партнерам. Не угрозами, а намеками на ненадежность. Ты выстроил идеальную систему? Я знаю, где в ней слабые места. И я не побоюсь ткнуть тебя в них носом.

Я сделал небольшую паузу, давая ему обдумать.

– Мы можем существовать параллельно. Но твои пути к моей личной жизни с этого дня закрыты. Окончательно. Выбери, что для тебя важнее: твои принципы или нормальные отношения с сыном. Хотя, – я чуть заметно усмехнулся, – для тебя это, наверное, одно и то же.

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. Воздух в комнате снова зазвенел, но теперь от тишины. Я обернулся к Мейв.

– Все, – выдохнул я. – Закончил.

Она подошла ко мне, взяла мою руку и прижала ее к своей щеке. Ее ладонь была теплой.

– Больше не надо ничего доказывать, – тихо сказала она. – Ни ему. Ни себе. Я и так знаю, кто ты.

И в этих простых словах было больше силы, чем во всей моей холодной угрозе отцу. В них был дом. Тот, который я искал всю жизнь.

Я не мог совладать с собой и поцеловал Мейви. Ее губы были передают вкус вишни от масла, которым она регулярно пользуется. Мягко отстранившись, я наблюдал за ее лицом Глаза были чистыми, без следов слез. Я провел большим пальцем по ее щеке, и она прикрыла глаза, слегка повернув голову к моему прикосновению.

– Спасибо, – прошептал я, и это было благодарностью за все. За то, что она здесь. За то, что выдержала. За то, что дает мне эту тишину.

Она лишь покачала головой, словно говоря «не за что». И в ее глазах, когда Мейв снова открыла их, я увидел не просто понимание. Я увидел ответный огонь. Такой же яростный и нетерпеливый, как тот, что горел во мне.

Тишина между нами изменилась. Из исцеляющей она стала густой, звенящей, наэлектризованной. Воздух перестал поступать в легкие, его вытеснило другое – плотное, тяжелое влечение.

Наш поцелуй с первой же секунды был голодным. Отчаянным. Мои губы требовали яркого продолжения. Ее ответ был таким же стремительным и безоговорочным. Мейв вцепилась пальцами в мои волосы, притягивая меня ближе, глубже, ее язык встретил мой в яростном танце.

Все, что было до этого – боль, ярость, ледяные слова отцу, – все это перетекло в этот единственный момент. Мои руки скользнули вниз, сомкнулись на ее талии, прижимая ее к себе так плотно, что я чувствовал каждый изгиб ее тела, каждое биение ее сердца, совпадающее с бешеным ритмом моего.

Мы дышали друг другом, теряя ориентацию. Я оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и она, не открывая глаз, прошептала мое имя – хрипло, срывающимся голосом. И снова потянулась ко мне.

На этот раз поцелуй был еще более глубоким, еще более властным. Это было падение в бездну, и я падал с радостью, зная, что Мейви падает вместе со мной. Ее руки скользнули под мою футболку, ладони прижались к горячей коже спины, и от ее прикосновения по телу пробежали мурашки.

В этом не было ничего нежного. Это было дико, первобытно и до мозга костей честно. Это было единственное, что имело значение. Здесь и сейчас. Она и я. И этот яростный, всепоглощающий поцелуй, который стирал все на свете.

Этот поцелуй уже не мог остановиться. Он был точкой возгорания. Мои руки грубо схватили ее за бедра, и я поднял ее на руки, прижимая к себе так, что она простонала мне в рот. Мейв впилась ногтями в плечи, ее ноги обвились вокруг моей талии, и мы, не размыкая губ, двинулись к спальне. Я прижал ее к стене в коридоре, чувствуя, как ее тело выгибается навстречу моему, как ее бедра трутся о мое возбуждение сквозь слои ткани.

– Сними это, – ее голос был хриплым шепотом, когда она рвала на мне рубашку. Пуговицы отлетели с тихим щелчком.

Я не заставил себя ждать. Молния на ее платье сошла вниз с резким звуком, обнажая горячую кожу. Я приник губами к ее шее, к ключице, чувствуя, как бьется ее кровь. Она откинула голову, издавая тихие, прерывистые стоны, ее пальцы срывали с меня ремень.

Мы рухнули на кровать, скидывая с себя остатки одежды. Теперь между нами не было ничего. Только кожа, пот и дрожь. Я оказался над ней, опираясь на локти, и на мгновение замер, чтобы увидеть ее – растрепанную, с темными от страсти глазами, с губами, распухшими от поцелуев. Ее грудь быстро вздымалась, а на коже проступали алые следы от моей щетины.

Ее стоны становились все громче, ее тело трепетало под ладонями, сжимающими ее бедра. Воздух был густым и сладким, наполненным ее запахом – возбуждением, потом и ее духами. Я чувствовал, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг моих пальцев, и понимал, что она близка.

Но я хотел большего. Хотел, чтобы она полностью потеряла контроль. И я хотел отдать ей этот контроль сам.

– Подожди, – мой голос прозвучал хрипло, но Мейв уже протестующе застонала, когда я убрал пальцы. Я мягко, но неумолимо перевернул ее, укладывая на спину. Она смотрела на меня распахнутыми, полными страсти и вопроса глазами, ее грудь высоко вздымалась.

Я не сказал ни слова. Просто скользнул вниз по кровати, оставляя горячие поцелуи на ее трепещущем животе, на внутренней стороне ее бедер. Она вздрогнула, когда я раздвинул ее ноги шире, открывая ее взгляду полностью.

– Дориан… – в ее голосе прозвучала легкая неуверенность, смешанная с предвкушением.

– Тихо, – я приказал мягко, но так, чтобы было понятно – обсуждений не будет. – Я хочу. Дай мне.

И прежде чем она успела что-то сказать, я приник к ней ртом. Не так, как раньше – лаская и готовя. А жадно, глубоко, с единственной целью – довести ее до оргазма. Язык проник в нее, скользя, нажимая, находя тот ритм и те точки, что заставляли ее тело выгибаться и биться в конвульсиях. Мейв вскрикнула, ее пальцы впились в мои волосы, не пытаясь оттолкнуть, а лишь притягивая ближе, глубже.