Черные приливы Сисайда

– Готова, – выдохнула я и, собрав всю свою храбрость, шагнула навстречу новому, невероятному и пугающему этапу своей жизни.

Дверь закрылась за нами, и мир снаружи, со всеми его гудками, роскошью и давящим масштабом, остался за бесшумным стеклом. Я замерла на пороге, пытаясь осмыслить то, что увидела.

Это была резиденция. Слово, которое я раньше встречала только в журналах или исторических романах. Высокие, до самого неба, потолки, от которых голова слегка кружилась. И эти окна… панорамные, во всю стену, открывающие вид на бескрайнюю, серебристую ленту Гудзона и небоскребы на том берегу, подпирающие облака. Я стояла, босая, на прохладном паркете, чувствуя себя Золушкой, забредшей не в тот замок.

Мой взгляд скользнул по пространству. Слева – кухня, вся в сияющих белых и стальных тонах, такая чистая и стерильная, что, казалось, здесь никогда не готовили, а лишь демонстрировали идеальную жизнь из каталога. Но потом я увидела гостиную.

Посередине стоял огромный круглый стол из какого-то сланца или темного мрамора, шероховатый, с прожилками, будто вырезанный прямо из скалы. Он выглядел так солидно. А рядом – большой синий диван, заваленный уютными пледами в полоску и клетку. И длинный, низкий, кожаный пуфик цвета старого коньяка. На нем были мелкие царапины. Это были островки уюта, тепла, почти домашней небрежности в этом безупречном пространстве.

– Четыре спальни, – голос моего гитариста прозвучал с другой стороны комнаты. – Так что у тебя будет выбор.

Я не удержалась и подошла к окну, пытаясь осмыслить масштаб всего этого. Четыре спальни. Звучало так официально, так… отстраненно. И родилась шутка, легкая и немного нервная.

– Получается, ты теперь не хочешь со мной спать? – я обернулась, когда услышала его шаги, и на моих губах играла улыбка. – Я думала, тебе хватит и половины кровати.

Дориан остановился в паре шагов, его темные глаза изучали мое лицо. Затем он медленно приблизился, и в его взгляде заплясали знакомые чертики.

– Я думал, что тебе нужно будет личное пространство, – его голос прозвучал низко и немного хрипло. – Но я никогда не откажусь от совместного сна. Ни за что.

Он оказался так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Его пальцы мягко отодвинули прядь волос с моего плеча, обнажив шею. Он наклонился, и его губы коснулись моей кожи в самом чувствительном месте, чуть ниже уха. Поцелуй был горячим, влажным и настолько интимным, что у меня перехватило дыхание.

А потом его рука скользнула вниз по ткани моего платья, и его ладонь уверенно обхватила мою грудь. Большой палец нашел напряженный сосок, и легонько сжал его между пальцами легким нажимом провел по нему, заставив все мое тело выгнуться в немом стоне.

– Дориан… – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным от нахлынувшего желания. Я инстинктивно вцепилась пальцами в его плечи, уткнувшись лицом в складки его футболки, чтобы заглушить следующий стон, когда он повторил движение, на этот раз чуть более настойчиво.

Его дыхание стало горячим веером у моего уха.

– Моя комната та, что с видом на мост, – прошептал он, не прекращая своих пыток. – И наша кровать достаточно велика, чтобы не делить ее пополам. Чтобы было где развернуться.

Он снова поцеловал мою шею, на этот раз прикусив кожу, отчегою по спине пробежали мурашки. Этот вид, этот город, эта невероятная квартира – все поплыло, растворилось в ощущении его прикосновений, желания. И я поняла, что какими бы огромными ни были эти четыре спальни, мое место было только здесь. В его объятиях.

Он легко взял наши чемоданы и скрылся в одном из коридоров, оставив меня наедине с этим видом.

Гудзон с этой высоты казался живым существом, медленным и величественным, несущим свои воды куда-то в неизвестность. Паромы и лодки были похожи на игрушечные.

Я приложила ладонь к прохладному стеклу. Я здесь. Я в Нью-Йорке. В доме у Дориана Блэквуда. Мысль была настолько нереальной, что я тихо рассмеялась сама с собой.

– Нравится вид? – он вернулся, беззвучно подойдя сзади. Его руки обняли меня за талию, а губы оказались на макушке.

– Он… сногсшибательный, – честно выдохнула я, откинув голову назад и чувствуя его тепло. – И немного пугающий. Я привыкла видеть из окна соседский забор и яблоню, а не целую реку и обилие высоток.

Мой гитарист мягко рассмеялся, и его грудь вибрировала у меня за спиной.

– Привыкнешь. А яблоню, если захочешь, можно будет посадить на террасе. Она есть на уровне выше.

Дориан сказал это так просто, будто речь шла о покупке нового комнатного растения. Терраса. В небоскребе. Я покачала головой, все еще не в силах поверить в эту новую реальность.

– Эта квартира… она совсем не такая, как я представляла, – призналась я.

– А какой ты ее представляла? – ему стало интересно, он повернул меня к себе.

– Не знаю… Черные стены, гитары, разбросанные повсюду, барная стойка и хаос. А здесь… – я огляделась, – здесь есть скала, – я кивнула на стол, – и вот этот диван. Он выглядит… жилым.

– Гитар всего три, и они аккуратно стоят в кабинете, – ухмыльнулся он. – А хаос я оставил для сцены. Дом должен быть местом, где можно выдохнуть.

И глядя на этот причудливый, но безумно прекрасный микс холодного камня, теплых пледов и бесконечного горизонта за стеклом, я подумала, что, возможно, смогу.

Арчи, казалось, обладал врожденным радаром на человеческое беспокойство. Уловив мою скованность, он не стал делать вид, что ничего не замечает, а просто… взял ситуацию в свои руки. Через полчаса на огромном каменном столе красовались три коробки с пиццей, от которых исходил божественный аромат, а в руках у меня оказалась большая кружка с содовой.

– Правило Нью-Йорка, – объявил он, откусывая кусок с двойной пепперони. – Любой стресс лечится либо пиццей, либо шопингом. Начнем с более гуманного варианта.

Я невольно рассмеялась, и часть напряжения улетучилась. Он был похож на более молодого, разговорчивого и абсолютно лишенного цинизма варианта моего гитариста. Сидя тут, на этом самом диване, с едой в руках, глядя на огни города, я решила просто плыть по течению. Только ради Дориана.

И тогда Арчи, с присущим ему любопытством, повернулся к Дориану.

– Так, ладно, я терпел сколько мог. Рассказывай. Как ты, вечный затворник и циник, умудрился найти такую жемчужину и, главное, уговорить ее терпеть твое общество?

Я ожидала уклончивого ответа, шутки, сарказма. Но мой гитарист, отхлебнув из своей бутылки с водой, откинулся на спинку дивана и… начал рассказывать. Спокойно, с деталями, которые, как мне казалось, знали только мы двое.

Он рассказал про концерт, про то, как заметил меня перед концертом. Я чувствовала, как теплеют щеки. Дориан говорил о том, как Рокси дала ему мой номер, и о его первом визите в школу.

– И вот я сидел в машине, ожидая Мейв, – его губы тронула улыбка, а взгляд стал томным и насмешливым. – А она подходит, вся такая серьезная учительница, и смотрит на меня так, будто я накосячил уже своим присутствием. И я вручаю Мейв пустой блокнот.

Арчи с интересом перевел взгляд на меня.

– Блокнот? Какой блокнот?

И тут Дориан рассмеялся – открыто, по-настоящему.

– Я сказал ей, что ее подруга Рокси оставила в баре блокнот с «компрометирующими записями». И приехал его вернуть. А когда она его открыла… он оказался абсолютно пустым.

В комнате на секунду воцарилась тишина, а потом Арчи разразился таким громким хохотом, что, казалось, задрожали стекла в панорамных окнах.

– Нет! Ты серьезно? Пустой блокнот? Это гениально! Настоящий прорыв в искусстве соблазнения! – он схватился за живот, давясь от смеха.

И я тоже смеялась. Смеялась, чувствуя, как сгораю от прилива нежности. Дориан рассказывал эту нелепую, немного манипулятивную историю так, как было, и в его глазах я читала теплое, ностальгическое воспоминание о том, с чего все началось.

– Я чуть не умерла от злости в тот момент, – призналась я, все еще смеясь и покачивая головой. – Думала, это какая-то издевка.

– Это была не издевка, – голос моего гитариста стал тише, и он посмотрел на меня так, что все вокруг снова перестало существовать. – Это была самая честная уловка в моей жизни. Мне был нужен предлог. Любой. Лишь бы снова увидеть тебя.

Арчи присвистнул, делая вид, что обжигается о пиццу.

– Окей, хватит! Я понял. Вы двое – ходячая романтическая комедия, а я здесь статист, который платит за пиццу. Понял, понял.

Но он улыбался, и в его улыбке читалось искреннее одобрение. Я сидела, ошеломленная и тронутая до глубины души. Мой гитарист, этот закрытый, часто циничный человек, рассказывал своему кузену о наших первых шагах с такой откровенностью, с такой нежностью. Он не стеснялся своих чувств. Не прятал их. Он выставлял их напоказ, как нечто драгоценное.

И в этот момент я поняла, что бояться нечего. Потому что его семья – или хотя бы эта ее часть – принимала нас. И это осознание было теплее любой пиццы и ярче любого неонового огня за окном.

Когда Арчи с шумом и обещанием «показать все самые шумные клубы города» исчез за дверью, в квартире наступила тишина. Я стояла у окна, все еще ощущая тепло от той легкости, с которой мой гитарист делился нашей историей.

– Надень что-нибудь потеплее, – его голос прозвучал совсем рядом. – Пройдемся по Хай-Лайн. Покажу тебе Нью-Йорк с другой высоты.

Я не стала отказываться. Во-первых, потому что он смотрел на меня таким взглядом, полным тайны и предвкушения, что устоять было невозможно. А во-вторых я была здесь всего на четыре дня. Четыре дня, чтобы ухватить частичку этого огненного шара под названием Нью-Йорк и унести с собой в дождливый Сисайд, как самый дорогой сувенир. Отказываться от такой возможности было бы преступлением.

Хай-Лайн оказался парящим в воздухе садом, проложенным по старой железнодорожной эстакаде. С одной стороны поднимались кирпичные стены бывших фабрик, превращенные в лофты и арт-галереи, а с другой открывался головокружительный вид на Гудзон и стеклянные небоскребы Челси. В сумерках все это подсвечивалось золотым и оранжевым светом, и город казался живым, дышащим существом.

Идиллия, однако, была неполной. Почти сразу я почувствовала на себе взгляды. Быстрые, украдкой, но цепкие. Шептание, когда мы проходили мимо. Сначала это были просто люди, узнавшие моего гитариста. Но потом я уловила обрывки фраз, выхваченные из общего гула: «…слышала, он написал для нее песню…», «…выглядит просто…»

Я старалась не реагировать. Смотрела на инсталляции из диких трав, на причудливые скамейки, встроенные в рельсы, на огни города. Я сжимала руку Дориана чуть сильнее и делала вид, что полностью поглощена видом. Но внутри все съеживалось. Быть объектом обсуждения, причем таким тихим, шепчущим, – это было странно и неприятно. Я чувствовала себя экспонатом в музее под открытым небом.

– Все в порядке? – тихо спросил он, наклоняясь ко мне, его губы почти коснулись моего уха.

Я кивнула, глядя куда-то в сторону воды.

– Да, просто… немного людно.

Дориан понимающе хмыкнул.

– Привыкнешь. Или нет. Но научишься не замечать. Главное – помнить, ради кого ты это делаешь.

Он остановился и повернул меня к себе, заслонив собой от случайных взглядов.

– Ради нас. И ради этого.

И поцеловал меня. Нежно, но властно, прямо посреди этого парящего парка, на фоне заката и бесконечного города. На секунду я забыла о чужих взглядах. Существовал только Дориан.

– Дай сюда, – мой гитарист вдруг протянул руку к моей сумочке, где лежал мой смартфон.

– Что? Зачем? – удивилась я, но все же отдала.

Дориан ловко разблокировал его (я даже не спрашивала, откуда знал мой пароль – он, кажется, знал обо мне все) и открыл камеру.

– Память, учительница. Ты же сказала, что нужно ухватить кусочек города. Так давай схватим его вместе.

И началось. Дориан снял меня, смеющуюся, когда я пыталась поймать на ладонь пух с какого-то дикого растения. Снял, как я, завороженная, смотрю на огни небоскребов, отражающиеся в темной воде Гудзона.

– А теперь вместе, – он обнял меня за плечи и протянул руку с телефоном, чтобы сделать селфи. На заднем плане были видны очертания Эмпайр-Стейт-Билдинг, подсвеченные в ночи. – Улыбайся для Сисайда.

Я прижалась щекой к его плечу и улыбнулась – по-настоящему, широко и счастливо. Щелчок камеры запечатлел этот миг.

– Теперь моя очередь, – заявила я, внезапно осмелев. Я забрала у него телефон. – Встань там, у этого кирпича.

Он поднял бровь, но послушно прислонился к старой кирпичной кладке, засунув руки в карманы джинсов. Дориан выглядел как сама суть этого города – дерзкий, красивый и немного отстраненный. Я поймала в кадре его ускользающую улыбку, тот самый взгляд, который он обычно прятал от всех, но оставлял для меня. И сделала снимок.

Мы нашли уединенную скамейку в тени высоких декоративных трав, склонившихся под ночным ветерком. Огни города отсвечивали в его глазах, делая их бездонными. Я перелистывала на телефоне наши свежие фотографии, а он наблюдал за мной, его рука лежала на моей спине, рисуя медленные, ленивые круги.

– Никогда не думала, что у тебя получится так снимать, – призналась я, показывая ему кадр.

– Я многогранная личность, мисс Лорин, – парировал Дориан. – Например, я могу не только вышибать слезу у чувствительных фанаток, но и собирать мебель из IKEA.

Я фыркнула, откинувшись на спинку скамейки.

– Вот это да! Настоящий герой нашего времени. А расскажи-ка тогда другую грань. Как собралась твоя группа? Вы с Сайласом, кажется, давно знакомы.

– С Сайласом мы познакомились, когда мне было лет десять, а ему одиннадцать, – начал он. Его голос стал ровнее, повествовательным. – В летнем лагере. Он был тихим парнем, который все время барабанил пальцами по всему подряд, а я… я был тем, кто сломал гитару инструктора, пытаясь сыграть на ней соло Джими Хендрикса.

Я не могла сдержать улыбку, представляя себе маленького дерзкого Дориана и сосредоточенного Сайласа.

– Мы нашли общий язык на почве взаимного понимания, что мы самые талантливые и ни на кого не похожие в радиусе ста миль, – он усмехнулся. – Мы играли в гараже его родителей, пока соседи не вызывали полицию каждый раз, когда начинаем играть. Это была наша традиция.

– А Люциан? – осторожно спросила я, зная, что это опасная тема, но горение любопытства было сильнее.

Дориан вздохнул, но не потому, что вопрос был неприятен, а скорее с оттенком легкой досады на сложность всего этого.

– Люциан… он появился позже. Мы с Сайласом уже вовсю пытались что-то делать, играли на разогреве в местных клубах. А потом поехали на межвузовский музыкальный конкурс. Участвовали команды со всей страны. Мы были там просто как дикие гости, без всякого университета за спиной.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– А там был он. Студент консерватории, с идеальной техникой и скрипкой Страдивари, которая, как мне тогда казалось, стоила больше, чем все наше оборудование вместе взятое. Он играл как бог… и выглядел так, будто присутствовал на собственных похоронах. Полная противоположность нашему грому и ярости.

– И что же? Вы подрались за кулисами? – пошутила я.

– Хуже, – он покачал головой, и на его губах дрогнула улыбка. – Мы заняли второе место. А он – первое. И после награждения он подошел к нам и сказал: «Ваша энергия… она варварская. Мне потребовался год, чтобы забыть тот трек, что вы играли на предыдущем конкурсе. Давайте работать вместе».

Я рассмеялась, представляя эту картину: юный, надменный Люциан, делающий такое предложение двум разъяренным от поражения бунтарям.

– Настоящая сказка о Золушке. Только с панком и скрипкой.

– Именно, – он хмыкнул. – «Пустые Гавани» родились в тот день из трех эго, которые ненавидели и в то же время отчаянно нуждались друг в друге.

Он замолчал, дав мне переварить его слова. История была не о дружбе. Она была о столкновении, о творческом горниле, из которого родилось что-то уникальное. И это многое объясняло в их сложных, натянутых отношениях. Они были разными частями одного целого, которые никак не могли притереться друг к другу, но и не могли существовать по отдельности.

Я посмотрела на своего гитариста, на этого сложного, блестящего человека, который мог быть таким уязвимым со мной и безжалостно честным в своем творчестве. И поняла, что его история, как и он сам, была полна конфликтов, дерзости и той «варварской энергии», которая в итоге и свела его со мной. И в этой мысли была странная, горьковатая правда, которая делала нашу связь еще прочнее.

Ночной воздух был уже по-осеннему прохладным, и я куталась в легкую куртку, пока мы шли от Хай-Лайна к нашему – все еще странно было это осознавать – временному дому.

– Завтра, – его голос прозвучал ровно, но я уловила в нем легкое напряжение, которого не было раньше. – Встречаемся с родителями. Они живут в Централ-Парк-Саут, 220.

Я просто кивнула, сжав его руку чуть сильнее. Централ-Парк-Саут. Это звучало как почтовый адрес из старого голливудского фильма. Я представила себе монументальное здание, швейцаров и тишину в лифтах, нарушаемую лишь шелестом денежных купюр.

– Приедет еще моя средняя сестра, Эмили, со своим женихом, Тео, – продолжил он, глядя прямо перед собой. – Эмили двадцать один. Она может быть… резкой. С незнакомцами. Но под этим панцирем она довольно милая, если дать ей шанс.

Резкой. Я уже мысленно готовилась к худшему – к оценивающему взгляду, язвительным замечаниям, замаскированным под комплименты.

– А Тео? – спросила я, чтобы перевести дух.

– Теодору столько же, сколько и мне. Двадцать восемь. С ним проще. Он хирург, но у него есть чувство юмора.

Мы дошли до нашего небоскреба, и Дориан остановился, прежде чем войти, повернувшись ко мне. Его руки легли мне на плечи, а взгляд стал прямым и интенсивным, вырывая меня из пучины тревожных фантазий.

– Слушай меня внимательно, Мейв, – сказал Дориан, и в его голосе не было просьбы, было мягкое, но непререкаемое повеление. – Завтра ты не должна никому и ничего доказывать. Ни моей матери с ее безупречными манерами, ни Эмили с язвительными комментариями. Ты уже прошла проверку куда более серьезным давлением, чем светская вечеринка. Ты выстояла против директора-предателя, системы, папарацци. Просто помни об этом. Все остальное – фон, который не должен мешать нашему отдыху.

Я сделала глубокий вдох, вдыхая ночной воздух и его уверенность.

– Хорошо, – выдохнула я. – Просто фон.

Он улыбнулся своей особой, редкой улыбкой, которая заставляла мир вокруг замедляться.

– Именно. А теперь пойдем внутрь. Мне нужно отточить свое мастерство сборщика мебели из IKEA. Пришел красивый письменный стол, мне нужно его собрать.

Я рассмеялась, и мы вошли в ярко освещенный холл.

Глава 19

День настал. Воздух в огромной квартире казался густым от ожидания, и каждый нерв в моем теле был натянут, как струна на гитаре моего Дориана. Чтобы хоть как-то обуздать мою панику, он совершил два характерных для себя поступка: практичный и непрактичный.

Практичный – нанял визажиста. Ко мне приехала улыбчивая женщина с чемоданчиком, и за час превратила мое бледное, напряженное лицо в версию меня же, но собранную, сияющую. Это помогло. Сложно думать о предстоящем апокалипсисе, когда тебе аккуратно подводят стрелки.

Непрактичный – в квартире появился личный пожар по имени Огастус. Дориан представил его как «человека, который не даст нам умереть с голоду». Огастус, импозантный мужчина с седыми висками и руками мясника, уже захватил кухню, и оттуда пахло чем-то божественным, что он готовил на несколько дней вперед. Осознание, что где-то рядом кипит нормальная, бытовая жизнь, немного успокаивало.

Пока я наносила последние штрихи – то самое бордовое платье baby doll из Портленда и туфли в этом же стиле, – мой гитарист стоял в гостиной и с убийственной концентрацией гладил идеально и так лежавший костюм. Дориан был сосредоточен, но отстранен. Я ловила себя на мысли, что, возможно, он волнуется не меньше моего, просто проявляет это иначе.

В этот момент в моем телефоне ожил общий чат с девчонками.

Р: «НУ ЧТО? ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА ПЕРЕД КАЗНЬЮ?»

Л: «Рокси, перестань! Мейв, все хорошо? Как ты? Как Нью-Йорк?»

З: «Если начнут задавать каверзные вопросы, вспомни про закон о неразглашении личной жизни. Ты не обязана ни на что отвечать»

Р: «Да забей ты! Главное – осанка. Мы в тебя верим!»

Я улыбнулась, глядя на экран. Они были моим тылом, моей маленькой армией, поддерживающей меня через океан.

М: «Спасибо, девочки. Я жива. Нью-Йорк пытается меня задавить, но держусь. Визажист был, теперь я почти как человек. Дориан гладит костюм с видом киллера. Скоро выезжаем».

Л: «Удачи! Дыши глубже!»

З: «Фотку платья скинь потом.»

Я отложила телефон, снова поймав свое отражение в панорамном окне. Бордовое платье, нежные локоны, уложенные визажистом, и тот самый серебристый якорь, болтающийся на моей сумочке. Символ нашего начала. Я провела по нему пальцами, как по талисману.

И тут его теплое, твердое присутствие возникло за моей спиной. Он закончил с костюмом. Его руки легли на мои плечи, а губы без единого слова коснулись макушки. Потом Дориан развернулся и ушел в свою гардеробную. А я осталась стоять, все еще чувствуя на волосах призрачное тепло его губ.

Когда мы вышли в подземный паркинг и мой гитарист уверенным шагом направился к асфальтово-серому Астон Мартину, во мне что-то упало. Не знаю, чего я ожидала. Может, что вызовем такси? Или он достанет из гаража что-то менее… бьющее в глаза. Но нет. Он щелкнул брелоком, и паркетник ответил ему коротким, бархатным сигналом. Дверь открылась с тихим шипением, обнажив салон из мягчайшей кожи.

«Вся эта жизнь… она мне не подойдет.»

Мысль пронеслась внезапно и оглушительно, как удар грома в ясном небу. Почему именно сейчас? Почему не тогда, когда я узнала, что он рок-звезда, собирающая стадионы? Или когда выяснилось, что он владелец благотворительного фонда с оборотами в миллионы? Тогда это были абстрактные понятия, ярлыки, прикрепленные к человеку, который готовил для меня кофе на моей крошечной кухне.

А вот этот автомобиль… Эта поездка на нем к его родителям в Централ-Парк-Саут… Это было осязаемо.

Мой гитарист уже сидел за рулем, его профиль был спокоен и сосредоточен. Он не видел бури внутри меня. А я не могла сдвинуться с места, вцепившись в ремешок своей сумочки, чувствуя, как платье, которое еще минуту назад дарило уверенность, теперь кажется маскарадным костюмом.

«Опомнись, – строго сказала я себе, делая шаг и опускаясь на пассажирское сиденье. – Ты знала, кто он. Ты приняла его. Что изменилось?

А изменилось то, что абстракция стала реальностью. Раньше его богатство и слава были декорациями на заднем плане нашей личной драмы. Теперь эти декорации двигались, требовали участия, диктовали правила. И я боялась, что, войдя в эту игру, я перестану быть собой. Простой учительницей из Сисайда, которая любит циничного гитариста.

– Все в порядке? – его голос вырвал меня из водоворта мыслей.

Я кивнула, глядя в окно на бетонные колонны парковки.

– Да, просто… пытаюсь расслабиться.

Он тронулся с места, и машина плавно, почти бесшумно, покатила по ramp.

– Ничего страшного в этом нет, – сказал он спокойно, будто читая мои мысли. – Это всего лишь металл и стекло. Не позволяй вещам определять тебя. Даже таким.

Его слова были бальзамом, но тревога не уходила. Она сидела глубоко внутри, холодным камешком. Я закрыла глаза, пытаясь сделать глубокий вдох, как советовала Лили. Я представляла себе его синюю Тойоту, запах детских кресел и крошек печенья на сиденьях.

А потом я представила его. Не рок-звезду в Астон Мартине, а того, кто стоял на коленях передо мной в школьном кабинете и говорил, что я не одна. Того, кто целовал мои пальцы, чтобы унять дрожь.

Я открыла глаза и положила руку на его, лежащую на рычаге КПП. Он перевел взгляд на меня на секунду, и он оказался мягким и нежным.

– Просто не отпускай мою руку, – тихо попросила я.

Он переплел наши пальцы.

– Не сегодня.

Машина бесшумно вырулила на вечерние улицы Манхэттена. Я смотрела на сверкающие витрины, на людей, и снова ловила себя на той же мысли. Этот контраст был слишком резким. Он выдернул меня из одной реальности и поместил в другую, и я все еще не могла найти в них мост.

– А в Сисайде… – начала я, и голос мой прозвучал чуть хрипло. Я очистила горло. – В Сисайде ты передвигался на Тойоте. Почему? Разве это… – я замялась, не зная, как подобрать слово, чтобы не звучать грубо.

Мой гитарист коротко усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги.

– Потому что это была самая практичная и незаметная машина в том радиусе, которую можно было купить, не вызывая лишних вопросов. Зачем тратиться на что-то дорогое, если Тойота прекрасно справляется? Она надежная, неброская, и на ней можно привезти пиццу, не привлекая внимания папарацци. Качество – не всегда синоним логотипа с крыльями.