Черные приливы Сисайда

Мой взгляд упал на вторую электрогитару, прислоненную к стене. Она была не моей основной рабочей лошадкой, а экспериментальной, с более резким звуком. Сейчас она была тем, что мне нужно – громоотводом.

Я взял ее в руки. Вес инструмента, привычное напряжение струн успокаивающе подействовали на дрожь в пальцах. Я не подключил ее к усилителю. Мне не нужен был сейчас громкий, агрессивный звук, который бы только подлил масла в огонь. Мне нужна была тихая, механическая работа. Физическое ощущение.

Я начал играть хаотичный, низкочастотный блюз. Глухой, приглушенный стон меди, скользящей по ладам. Я давил на струны так, что пальцы немели, вышибая из них сгустки той черной, липкой ярости, что клокотала внутри.

Каждый бенд струны был сдержанным криком. Каждый слайд – попыткой стряхнуть с себя омерзение. Я представлял себе лицо Гленна Рида и выбивал из гитары всю свою презрительную злобу по отношению к нему. Потом в голову приходил Холлоуэй, и звук становился горьким, разочарованным, полным вопроса «почему?».

Я играл, пока мышцы предплечья не заныли, а пальцы не покраснели. Играл, пока внутри не осталась не ярость, а холодная, тяжелая уверенность. Пока не пришло понимание: дело сделано. Факты установлены. Осталось только действовать. Игра помогла переплавить слепой гнев в решимость.

Я аккуратно поставил гитару на место, провел рукой по лицу. Дрожь ушла. Глаза в отражении стеклянной перегородки студии были спокойными. Теперь я мог идти к ней.

Я достал телефон и сделал то, что обещал. Набрал ее номер.

Она ответил почти сразу.

– Дориан? – ее голос был напряженным, полным ожидания.

– Я возле студии, – начал я, стараясь, чтобы мой тон был ровным, без единой трещинки. – Все кончено. Марк привез все документы.

И я начал рассказывать. Без прикрас, но и без той животной злобы, что была во мне минут двадцать назад. Я говорил о Риде, о его двойной игре, о завышенных на 40% счетах. Я говорил холодно и четко, как отчет.

И вот я дошел до Холлоуэя. Я сделал паузу, чувствуя, как снова подкатывает то самое горькое разочарование.

– И насчет Холлоуэя, Мейви, – произнес я ее имя, как амулет, пытаясь смягчить удар. – Прямых доказательств, что он получал откаты, пока нет. Но он подписывал все эти бумаги. Не проверяя. Закрывая глаза. Его вина есть.

На том конце провода повисла тишина. Та, что была гуще любых слов. Я представил ее лицо: брови, сведенные в болезненной гримасе, губы, сжатые в тонкую ниточку. Она просто молчала, переваривая предательство человека, которого, возможно, считала если не союзником, то просто уставшим чиновником, а не частью системы, пожирающей ее детей.

– Я не знаю, как на это реагировать, – наконец прозвучал ее голос, тихий и потерянный. – Я… не хочу верить, что он был в этом замешан. Что он сознательно это делал. Легче думать, что он просто марионетка.

– Иногда марионетки, отказывающиеся бороться, хуже тех, кто дергает за ниточки, – мягко, но безжалостно констатировал я. Ей нужна была правда, а не утешение. – Он позволил этому случиться, Мейв. Холлуэй подписывал бумаги, которые лишали его учеников будущего. Он виновен. Может, не так, как Рид, но виновен.

– Я понимаю, – она выдохнула, и в этом выдохе слышалась вся ее усталость. – Просто… жаль. Все это.

В этот момент я понял, что именно эта ее способность – грустить даже о тех, кто предал, – и делала ее сильнее меня. Моя ярость сжигала все дотла. Ее печаль – очищала.

– Слушай, – сказал я, меняя тему, желая отвлечь ее, вернуть из этого болота разочарования. – Я сейчас приеду. Буду через двадцать минут. И мы не будем больше об этом сегодня. Ни слова. Я привезу тебе мороженое с малиной и мятой, и мы посмотрим тот сериал про врачей, который ты любишь. Договорились?

Снова пауза, но на этот раз короче.

– Договорились, – в ее голосе послышалась слабая, но настоящая улыбка. – Приезжай. И… мороженое бери двойную порцию.

– Как скажешь, детка, – я ухмыльнулся, и что-то тяжелое внутри окончательно отпустило.

Я положил трубку и направился к машине. Война еще не была закончена. Впереди были прокуратура, пресса, возможно, суды. Но прямо сейчас у меня была единственная важная миссия: доставить двойную порцию мороженого своей девушке и на несколько часов сделать так, чтобы в ее мире не было ни воров, ни предателей, а только я и дурацкий сериал про врачей. И для меня это была самая важная победа за весь день.

Я приоткрыл дверь как вор, все еще ощущая на себе холодный налет студии и тяжесть произошедшего. Но тот мир остался за порогом. Вместо него меня встретил теплый, уютный свет и тихий, мелодичный голос моей девушки.

Она стояла у окна, прислонившись лбом к стеклу, и говорила по телефону. Я замер у прихожей, не желая нарушать момент.

– …да, мам, я поняла, рецепт записала. Две ложки какао, а не одна. Без яиц. Обязательно попробую в выходные и тебе отчет пришлю, – она тихо смеялась в ответ на что-то сказанное на том конце провода. – Хорошо. Целую. Тебя тоже. Передавай привет папе.

Это была обычная, бытовая, ничем не примечательная беседа о рецепте какого-то пирога. И в этой обыденности была такая целительная сила, что все мои тревоги и гнев окончательно растаяли, как дым. Вот оно. Настоящее. Ее настоящее. Не борьба, не скандалы, не расследования. А просто разговор с мамой о какао.

Мейв положила трубку, ее взгляд, еще сияющий от улыбки, встретился с моим. Она подошла ко мне, и все ее тело словно выдохнуло одно-единственное слово: «наконец-то».

– Я рада, что этот момент закончился, – тихо сказала моя Мейви, уткнувшись лицом в мою грудью.

Я не стал ничего говорить. Какие могут быть слова? Все уже было сказано этим объятием, этой ее усталой позой, полной доверия. Я просто крепче прижал ее к себе, чувствуя, как бьется ее сердце, и опустил губы в ее мягкие волосы, оставив на макушке долгий, безмолвный поцелуй. В нем была вся моя любовь, вся моя гордость за нее и обещание защищать ее покой любой ценой.

Мы стояли так, может, минуту, может, пять, пока остатки напряжения не растворились в тепле друг друга.

Потом я тихо, почти шепотом, нарушил тишину, чтобы вернуть ее в русло чего-то хорошего, светлого, что ждало нас впереди.

– Я все же кое-что скажу, но только не про школу, – я почувствовал, как она насторожилась, и провел рукой по ее спине, успокаивая. – Через три дня мы летим в Нью-Йорк. И мне кажется, тебе стоит потихоньку начать думать о чемодане. Потому что следующие три дня моя девочка будет вкалывать на своей любимой работе, и у нее не будет ни минуты на сборы.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В них снова вспыхнули те самые огоньки – уже не грусти, а волнения и предвкушения.

– Три дня? – переспросила она, и в уголках ее губ заплясали чертенята. – Дориан Блэквуд, это что, вызов? Думаешь, я не справлюсь?

– Я думаю, что ты способна на все, что угодно, – улыбнулся я ей в ответ. – Но даже тебе понадобится чемодан. И, возможно, моя помощь в его сборке. Например, я могу профессионально сложить джинсы. Или положить сверху твой ужасный и бесформенный, но такой любимый пиджак.

Она рассмеялась, и этот звук был лучшей музыкой, которую я слышал за весь день. Вся тяжесть отступила, уступив место простому, бытовому, невероятно счастливому моменту. Мы стояли в прихожей, обнявшись, и строили планы на Нью-Йорк, пока темный призрак школьного скандала таял за окном, побежденный запахом яблочного пирога, смехом и простой мыслью о предстоящем путешествии. И я знал – это и есть та самая жизнь, ради которой стоит бороться.

Комната погрузилась в уютный полумрак, освещенная лишь мерцающим экраном телевизора. В комнате пахло маслом и солью от попкорна, который моя Мейви принесла в огромной миске, устроившись на диване в позе, напоминающей довольного котенка. Я выполнил свое обещание – поставил на стол контейнер с мороженым с малиной и мятой, но отложил ее в сторону. Сначала – дурацкий сериал про гениального хирурга.

Она запустила очередную серию, и почти сразу же на экране началась стандартная для шоу сцена – операционная, блеск скальпелей, концентрация на лицах врачей. И я увидел знакомый жест. Моя девушка мгновенно прикрыла глаза длинными ресницами, а ладонью, в которой зажат попкорн, прикрыла лицо, оставив лишь щелку для одного глаза.

Я не удержался и тихо рассмеялся. Звук вышел глухим, полным нежности.

– Серьезно? – прошептал я, чтобы не перебивать. – Ты же каждый раз это смотришь.

Из-за ее руки послышался сдавленный смех.

– Я знаю, что это грим и сироп, но мой мозг отказывается в это верить! Это же так… инвазивно! – она съежилась, когда с экрана донеслись звуки хирургического инструмента. – Ладно, все, открываю. Кажется, самое страшное прошло.

Она отняла руку от лица, и ее глаза, еще полные смешной паники, встретились с моими. И в этот миг что-то перевернулось внутри меня.

Я сидел и просто смотрел на нее. На мою Мейв. На ту, что днем могла бросить вызов коррумпированной системе, а вечером – боялась смотреть на постановочную операцию в сериале. Та, что с непоколебимой стойкостью стояла на школьном собрании, а сейчас с наслаждением елозила босыми ногами по пледу, добираясь до мороженого.

Боже, она прекрасна. И дело было не в чертах ее лица, а в этой оглушительной, парализующей искренности. Она была. сильной, когда это было нужно, и уязвимой, когда могла себе это позволить.

Она поймала мой взгляд, застывший на ней.

– Что? У меня попкорн в зубах? – она смущенно скривила губки, пытаясь языком проверить их состояние.

Я покачал головой, не в силах отвести от нее глаз. Мое сердце сжалось от переполняющего его чувства.

– Нет, – мой голос прозвучал тише, чем я планировал, почти благоговейно. – Просто смотрю на тебя.

Она замерла с ложкой мороженого на полпути ко рту, и легкий румянец выступил на ее щеках.

– И что ты видишь? – рискнула она спросить, опуская взгляд.

«Я вижу дом, – пронеслось у меня в голове. Я вижу тихую гавань после шторма. Я вижу человека, который даже не подозревает, что его простое существование – уже подарок для меня.»

– Я вижу самую честную девушку из всех, что я знал, – сказал я вслух, отбрасывая всю свою привычную иронию. – Которая не боится идти на таран ради других, но при этом закрывает глаза от фальшивой крови. Ты – вся, без остатка. И в борьбе, и в страхе, и в радости. И это… – я запнулся, подбирая слово, и нашел лишь самое простое и самое верное, – невероятно красиво.

Мейв опустила ложку, подвинулась ко мне ближе и опустила голову на мое колено. Для меня в этот момент не существовало ничего, кроме ее дыхания и ослепительной простоты ее бытия, которая оказалась самой большой роскошью в моей жизни.

Глава 18

Прозрачная стена отделяла нас от огромных лайнеров, медленно ползающих по взлетной полосе как сонные железные драконы. Где-то там был и наш. Стекло почти полностью поглощало гул двигателей, оставляя лишь приглушенный бас, отзывающийся вибрацией где-то под ребрами. Или это сердце так стучало?

Стоя рядом с Дорианом в этом стерильном, наполненном безликим шумом пространстве, я ловила себя на мысли, что последние три дня были похожи на странный сон, в котором ты продолжаешь двигаться, улыбаться, делать вид, что все в порядке, а внутри у тебя все сжато в один тугой, болезненный комок.

Три дня. Семьдесят два часа с того момента, как мой гитарист тихим, ровным голосом вынес приговор человеку, с которым я работала бок о бок все эти годы. Мистер Холлоуэй.

Каждый день в школе был пыткой. Я заставляла себя заходить в учительскую, здороваться с ним тем же ровным, профессиональным тоном. «Доброе утро, мистер Холлоуэй». «Спасибо, я уже кофе пила». «Да, контрольные проверила, отдам после уроков».

А внутри во мне кричали гнев и расстройство: «Вы знали? Вы смотрели мне в глаза и подписывали бумаги, которые забрали будущее у Оуэна, у Хэнка, у всех этих детей? Вы видели мои отчеты по Скарлетт и думали только о том, как бы поскорее от меня отделаться, чтобы я не нащупала кончик той самой ниточки, что вела к вам?»

Я сжимала руки в кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мне хотелось выкрикнуть это ему в лицо. Устроить сцену. Но я молчала.

Единственным светом в этих трех днях стала Скарлетт. Я поехала к ней в последний день перед вылетом. Она встретила меня в саду приюта, и мое сердце на мгновение остановилось.

На ней было простое синее платье, а в руках она сжимала одуванчик. Она не прятала взгляд, была веселой и раскрасневшейся от игры на улице.

– Мисс Лорин! – ее голосок прозвучал звонко, и она подбежала ко мне, чтобы обнять.

Мы сидели на скамейке, и она что-то живо рассказывала о новой подруге и о том, как они кормили кроликов.

– Здесь… не страшно, – сказала она вдруг, прерывая свой рассказ. Ее глаза, такие же темные и глубокие, смотрели на меня с непривычной ясностью. – Руки ни у кого не бывают чужими. Они все… настоящие.

Скарлетт не хочет возвращаться домой. Эти слова она не произнесла вслух, но я прочитала их в каждом ее жесте, в расслабленности ее маленьких плеч. Ее душа, вся в синяках, начинала потихоньку заживать. И это знание было бальзамом для моей совести. Ради этого стоило бороться. Ради этого стоило молчать и терпеть.

Я украдкой посмотрела на Дориана. Он стоял, засунув руки в карманы своих идеально сидящих джинсов, и смотрел в окно. Его профиль на фоне уходящего вдаль неба был таким же острым и прекрасным, как его музыка. Моя рок-звезда. Тот, кто взял на себя всю грязь и тяжесть, чтобы у меня остались силы на свет. Он был самым большим риском и самой большой надеждой.

Дориан почувствовал мой взгляд и повернулся.

– Все в порядке? – тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Нет, не в порядке. Мир раскололся, и я до сих пор ищу в нем опору. Но с ним – в порядке. Потому что он здесь.

– Просто думаю о Скарлетт, – выдохнула я, находя самую безопасную часть правды. – Она чувствует себя намного лучше.

Дориан мягко улыбнулся, и одна-единственная морщинка легла в уголке его глаза.

– Я знал, что ты своего добьешься.

Объявление о нашей посадке прозвучало мелодичным, безразличным голосом. Народ вокруг зашевелился, потянулся к ручной клади.

Сердце снова заколотилось, но теперь уже по-другому – от предчувствия. Мы переходили рубеж. Позади оставался Сисайд и Портленд с его болью, предательством и маленькими победами. Впереди был Нью-Йорк. И целая жизнь, о которой я даже не смела мечтать. Я взяла свою сумку и почувствовала, как его сильная, теплая рука легла мне на поясницу, направляя и поддерживая.

– Поехали, учительница, – сказал мой гитарист, и в его голосе слышалось обещание приключения.

Самолет набрал высоту, и Портленд скрылся из виду, оставшись внизу теплым одеялом из огней и воспоминаний. Теперь за окном была только густая, непроглядная тьма, в которой тонуло все знакомое и понятное. Как и в моей душе.

Я сидела, стараясь дышать ровно, но внутри все было сжато в один тугой, колючий комок тревоги. Я смотрела в темноту, но видела не ее, а другие картины. Я представляла его родителей.

Они состоятельные, утонченные. Люди из мира, где все подчинено правилам, о которых я не имела понятия. Они наверняка живут в пентхаусе с панорамными окнами, пьют вино за стоимость моего месячного заработка и говорят на языке светских условностей, где каждое слово имеет двойное дно.

А я… я просто учительница из провинциального городка. Я знаю, как утешить плачущего ребенка, но понятия не имею, какой вилкой есть рыбу на их званом ужине. Моя жизнь – это мелки, журналы успеваемости и запах школьной столовой. Его жизнь – стадионы, премии и частные самолеты.

И самый страшный, самый холодный страх подполз ко мне совсем незаметно: а что, если через какое-то время ему придется выбирать?

Сцена разыгрывалась в моей голове с пугающей четкостью. Его мать, элегантная и холодная, говорит ему: «Дориан, дорогой, это милое увлечение. Но она не из нашего круга. Ты представляешь, что скажут наши друзья?» Его отец, человек с пронзительным взглядом, добавляет: «Мы строили наш статус годами. Ты действительно готов рискнуть всем ради… учительницы?»

И мой гитарист. Мой бунтарь, который всегда плевал на условности. Но семья… это не просто условности. Это корни. Это люди, которые любили его, когда он был никем. Смогу ли я стать причиной разрыва? Мысль о том, что однажды он может отвернуться от меня с усталым взглядом и сказать «извини», заставляла меня физически задыхаться.

Вдруг его тепло коснулось моей руки. Легкое, почти невесомое прикосновение пальцев, которые могли высекать из гитары и огонь, и нежность.

– Мейв? – его голос, тихий и низкий, прозвучал прямо у моего уха, пробиваясь сквозь навязчивый кошмар моих мыслей. – С тобой все в порядке?

Нет, мой гитарист, со мной не все в порядке. Я так боюсь этой поездки, что у меня подкашиваются ноги. Меня пугает твой мир. Боюсь твоих родителей и, что наша сказка разобьется о суровую реальность твоего статуса. Стараюсь не думать о том, что я окажусь недостаточно хороша для тебя, и ты однажды проснешься и поймешь это.

Эти слова рвались наружу комом. Я повернула к Дориану лицо, и, должно быть, в моих глазах читалась вся эта паника, потому что его взгляд стал пристальным, изучающим.

Но сказать это вслух… Значило признать свою уязвимость, выставить на показ все свои комплексы и страхи. И, может быть, даже дать ему ту мысль, которой я так боялась. Ради него, ради нас, я должна была быть сильной.

Я заставила свои губы растянуться в подобии улыбки. Хрупкой, как первый лед.

– Да, просто… задумалась, – выдохнула я, и голос мой прозвучал чуть сипло. – О Нью-Йорке. Он такой огромный на картинках.

Я видела, что он мне не верит. Его проницательный взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на напряженных уголках губ, на легкой дрожи в руках, которую я безуспешно пыталась скрыть, сжимая их в замок. Он все видел.

Но он был джентльменом. И, возможно, тоже немного боялся услышать правду.

– Это всего лишь город, – сказал он мягко, его пальцы мягко переплелись с моими, разжимая мои сведенные судорогой пальцы. – Помни об этом.

Он поднес мою руку к своим губам и оставил на костяшках легкий, обжигающий поцелуй. Этот простой жест был сильнее любых слов.

Я закрыла глаза, снова повернувшись к темному окну, но теперь уже держась за его руку, как за якорь. Да, я боялась. До дрожи в коленях. Но ради Дориана была готова заставить этот страх замолчать. Я вдохнула поглубже, впуская в себя его уверенность, его спокойную силу.

Вызов такси, долгая очередь, гулкая суета аэропорта – все это слилось в одно сплошное напряжение. Я машинально шла за Дорианом, держась за ручку своего чемодана так, что пальцы затекали. Мой гитарист шел уверенно, его высокая фигура рассекала толпу, и люди невольно расступались. Он был в своей стихии. А я чувствовала себя мышкой, попавшей в гигантский, гремящий механизм.

Мы вышли на залитый солнцем перрон, где толпились встречающие и стояли вереницы машин. И тут я услышала молодой, звонкий голос:

– Ну какая встреча! Я рад твоему возвращению, старина! Тётушка Белла уже все подготовила, нервничает, как в первый раз на Бродвее!

К нам стремительно шел парень лет двадцати. Высокий, поджарый, в модной худи и с беззаботной ухмылкой во все лицо. Он без лишних церемоний обнял Дориана, хлопнув его по спине.

Мой гитарист отнесся к этому с привычной ему снисходительной гримасой, но в его глазах мелькнула искорка тепла.

– Арчи. И какого черта ты решил взять мою машину? – он бросил взгляд на мощный, брутальный паркетник Астон Мартин, стоявший у тротуара и выглядевший как инопланетный корабль среди обычных такси. – На своей не мог приехать?

Я замерла, уставившись на машину. «Тойота» из Сисайда теперь казалась игрушечной машинкой из киндера.

– Скромность украшает, кузен, – парировал Арчи, и его взгляд, яркий и любопытный, переключился на меня. – А это, полагаю, и есть та самая Мейв?

Он сделал шаг ко мне, и его улыбка стала дружелюбной, а мягкой, почти галантной.

– Вы очень красивая, Мейв. Белла немного рассказывала о вас. Но она, кажется, умолчала о самом главном.

В голове у меня что-то щелкнуло. «Белла немного рассказывала о вас». Значит, все так и есть. Мой гитарист не просто сообщил матери о моем существовании. Он рассказывал ей.

Я ждала, что это знание вызовет во мне раздражение, ощущение, что мое личное пространство нарушили. Но нет. Вместо этого по мне разлилось странное, теплое чувство. Легкое удивление и… что-то вроде признательности. Он впустил меня в свою жизнь настолько, что даже за сотни километров обсуждал меня с самым близким человеком.

Я почувствовала, как Дориан закатил глаза, но в его позе не было напряжения. Скорее, привычная усталость от энергичного кузена.

– Арчи, закрой рот.

– Нет, братец, я долго этого ждал! – парировал парень и легко, без всякого усилия, взял из моих ослабевших пальцев чемодан. – Позвольте, мисс Лорин.

Он открыл массивную дверь Астон Мартина, и я, все еще в легком ступоре, опустилась на заднее сиденье. Кожа пахла дорого.

И тут случилось то, что заставило мое сердце сжаться от облегчения и чего-то такого сладкого и важного, что я едва сдержала улыбку. Вместо того чтобы сесть на переднее пассажирское сиденье, мой гитарист без лишних слов опустился рядом со мной. Его бедро коснулось моего, его рука легла на мою, и он просто сказал:

– Поехали, Арчи. И смотри, не поцарапай.

Дверь закрылась, отсекая внешний шум. Мы оказались в тихой, комфортной капсуле. Арчи что-то весело бормотал, заводя двигатель, который отозвался низким, бархатным гулом. Но все это было где-то далеко.

Я смотрела на профиль Дориана, на его руку, лежащую на моей. Он приехал домой, в свой мир, где были Астон Мартин и оживленные родственники, но его первым порывом было сесть рядом со мной. Не напротив. Не впереди. А рядом.

И в этот момент мой страх отступил. Не исчез, нет. Он просто сжался в маленький шарик и затих в дальнем углу сознания. Потому что каким бы огромным и пугающим ни был этот новый мир, мой гитарист был в нем моим проводником. И моим домом. И пока его рука лежала на моей, я была готова принять любое его испытание.

Поездка по городу была похожа на быструю перемотку самого яркого и дорогого фильма. Я прилипла к окну, не в силах оторвать глаз. Сначала мы мчались по широким авеню, где желтые такси сливались в сплошной золотой поток. Потом свернули в сторону, и мир за стеклом сменился.

Витрины магазинов искрились, как драгоценные ларцы. В одной, целиком сделанной из черного мрамора, на бархатных подушечках лежали всего три сумки, каждая из которых, вероятно, стоила как мой годовой отпуск. В следующей – платья, похожие на сотканные из лунного света и звездной пыли. Люди на тротуарах несли себя с такой небрежной уверенностью, будто участвуют в непрекращающемся показе мод. Кто-то в идеально сидящем бежевом тренче, кто-то в безумных, но оттого еще более стильных кроссовках и ярком пальто. Здесь даже кеды с джинсами выглядели как продуманный арт-объект.

Я чувствовала себя серой мышкой, затерявшейся в раю для избранных. Мой комфортное платье в рубчик из Сисайда вдруг показался мне ужасно простым и бесформенным.

И тут мы свернули за угол.

Мое дыхание перехватило. С одной стороны улицы высились элегантные, знакомые по фильмам небоскребы. А с другой… Хадсон-Ярдс 15. Он был другим. Строгий, темный, он состоял как будто из сдвинутых друг от друга гигантских стеклянных блоков, создавая впечатление невероятной, динамичной мощи. Солнце играло на его гранях, и он казался монументом, возведенным в честь самого будущего.

Я даже не заметила, как мой рот приоткрылся от изумления. Это было грандиозно. И пугающе. Жить здесь? Подниматься на лифте в одной из этих стеклянных клеток к самым облакам?

Теплое прикосновение вернуло меня в салон автомобиля. Моя рок-звезда смотрела на меня, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок.

– Все, мы приехали. Выходи, – его голос был спокойным, как всегда.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Дориан видел мой испуг. Видел, как я сжимаю ткань платья. И тогда он поднес мою руку к своим губам и мягко, заботливо поцеловал кончики моих пальцев. Этот жест, такой нежный и интимный на фоне всей этой футуристической мощи, растаял лед в моей груди.

– Все в порядке, – тихо повторил он, и это прозвучало как заклинание. Как обещание.

Дверь со стороны водителя открыл Арчи, сияя во всю ширину своей улыбки.

– Ну что, мисс Лорин, готовы к восхождению на Олимп?

Я сделала глубокий вдох, все еще чувствуя на своих пальцах тепло губ моего гитариста. Страх никуда не делся. Но теперь у меня был противовес. Его рука, готовая поддержать. Его взгляд, говорящий, что я не одна.