Черные приливы Сисайда

«Лео. Звонок. 20 мин. Без опозданий.»

Ответы пришли почти мгновенно.

Сайлас: «Ок».

Люк: «Что случилось?».

Я проигнорировал его вопрос. Знал не больше их.

Ровно через двадцать минут экран айпада разделился на четыре квадрата. Мое лицо – бледное, с тенью двухдневной щетины, в углу кухни. Сайлас – у него за спиной были видны стойки микрофонов, он был в студии. Люк – сидел в идеальной, стильной гостиной номера гостиницы, с чашкой кофе в руке. И Лео – в своем нью-йоркском кабинете, лицо было похоже на запертый сейф.

– Всем привет, – начал Лео без преамбулы. Голос был ровным, деловым, но в уголках глаз собрались напряженные морщины. – Плохие новости. Токио. «Канто-Холл».

Мне вдруг стало холодно. Я знал этот зал. Огромный, в форме летающей тарелки, на пятнадцать тысяч. Билеты были распроданы за три часа.

– Что с ним? – спросил Сайлас, нахмурившись.

– Пожар. Ночью. Не на сцене, в техническом блоке, но ущерб серьезный. Зал закрыли на неопределенный срок на проверку. Наш концерт – отменен.

В тишине, установившейся в эфире, было слышно, как на моей кухне тикают часы. Люк медленно поставил свою фарфоровую чашку.

– Отменен, – повторил он без эмоций. – И что, Лео? У нас через неделю вылет. Весь маршрут по Азии выстроен от этой точки.

– Я знаю, что у нас через неделю вылет, – голос Лео стал резче. – Работаю над решением. Есть «Токио Доум», есть «Ниппон Будокан». Они проверяют свои графики. Но ответа не будет раньше, чем через двое суток. Может, трое.

– Двое суток? – выдавил я. Голос прозвучал хрипло. Я представил график. Дни, расписанные по минутам: звук, свет, логистика, перелёты. Эти два дня были черной дырой, в которую засасывалась вся хрупкая конструкция. – А если не дадут зал?

– Тогда либо отменяем Токио совсем, с возмещением, либо впихиваемся в дыру в расписании на два месяца позже, ломая весь остальной тур, – холодно констатировал Лео. – Но. Вылет в Токио в понедельник, к сожалению, раньше. Вам всем нужно быть там. Если зал дадут – вы на месте, быстро собираемся. Если нет – вы уже в Азии, можно крутиться оттуда, менять билеты на следующие города. Это единственный логичный вариант.

Единственный логичный. С точки зрения менеджмента. С точки зрения цифр в таблицах.

Значит, в понедельник. Не через четырнадцать дней. Пять дней, и я буду не здесь, не на этой кухне, не слыша, как моя девушка, Мейви, копошится наверху. Я буду в самолете над океаном. А она… она только начала чувствовать себя немного лучше, чем вчера.

– Вот же черт, – тихо выругался Сайлас, проводя рукой по лицу. – У меня тут… у меня свои планы срываются.

Я знал, о чем он. Рокси. Их переезд. Все висело на волоске.

– Принять это не можем, нужно реагировать, – сказал Люк, и в его голосе зазвучали знакомые нотки контролируемого раздражения. – Лео, ты должен давить. Предложить больше денег. Что угодно. Мы не можем висеть в неопределенности.

– Я давлю, – сквозь зубы сказал Лео. – Но у них там своя бюрократия, свои расследования. Двое суток – это еще оптимистичный прогноз. Готовьтесь к худшему. Пакуйте чемоданы на долгий срок. Психологически настраивайтесь на то, что Токио может не состояться. У нас есть запасной день позже, но он… не идеален.

– Ладно, – сказал я первым, потому что молчание стало невыносимым. – Держи в курсе. Как только что-то узнаешь – сразу в чат.

– Без вариантов, – кивнул Лео. – Простите, парни. Я знаю, что это дерьмовый момент.

Он отключился. Его квадрат погас. На экране остались мы трое. Сайлас мрачно смотрел в пол. Люк отпил кофе, его лицо было каменным.

– Вечно что-то, – пробормотал Люк. – Ничего нельзя спланировать нормально.

Его слова повисли в воздухе. Он говорил о туре, о концерте. Но я слышал в них что-то большее. Как будто он обвинял в этом хаосе меня. Мою жизнь, которая ворвалась в наш когда-то четкий график.

– Двое суток, – повторил Сайлас, поднимая взгляд. – Дориан, ты как? У тебя же там…

Он не договорил. Все и так знали.

– Разберемся, – отрезал я, слишком резко. Не хотел говорить об этом с ними. Не здесь, не сейчас. – Главное – быть готовым к вылету в понедельник. Все остальное – шум.

Я щелкнул по красной трубке, не дожидаясь ответа. Экран айпада погас, отразив мое искаженное лицо.

Я поднял голову, прислушиваясь к дому. Сверху не было ни звука. Моя девушка, Мейв, все еще спала. Она не знала, что наш и без того короткий срок вместе только что сжался.

Я закрыл глаза, сжал веки, пытаясь выдавить из себя панику, злость, это щемящее чувство несправедливости. Но внутри оставалась только злость от ситуации. Мне нужно было идти наверх. Сидеть с ней рядом. Держать ее руку, пока она спит. И копить силы для слов.

Телефон завибрировал в кармане, когда я сидел на заднем дворе, докуривая сигарету. Эмили.

«Привет. Я хочу приехать к Мейв. После твоего отъезда. На пару дней. Чтобы она не осталась одна. Это хорошая идея? Или ужасная?»

Я прочитал текст три раза. Углы губ сами потянулись вверх. Эмили. Моя колючая, саркастичная сестра, которая видела всех моих подруг как временное недоразумение. Она сама предложила приехать. Удивительно.

Я прислонился к столешнице и ответил, стараясь, чтобы тон был таким же легким, как у нее.

Д: «Идея – блестящая. Но есть нюанс. Мой отъезд… сдвинулся. На понедельник. Проблемы с залом в Токио. Так что, если хочешь ее застать в состоянии, близком к адекватному, лучше приезжай на этих выходных.»

Три точки печатания появились почти сразу.

Э: «Понедельник?! Дориан… Ты серьезно?»

Д: «К сожалению, да.»

Э: «Хорошо. Значит, я буду в субботу. Не говори ей.»

Д: «Не скажу. Спасибо, Эм.»

Э: «Не за что. Она мне нравится. И Мейв смотрит на тебя так, будто ты не идиот. Редкость.»

Я фыркнул, выключил экран. Слова сестры согрели что-то внутри, растапливая краешек того льда, что сковал грудь после звонка с Лео. Не останется одна. Хоть кто-то будет рядом.

Я вернулся в дом. Мешок с мусором шипел остатками супа и шуршал обертками от лекарств. Я вынес его к боковому выходу. Вечерний воздух был холодным и чистым, пах дымом из какой-то далекой трубы. Я постоял минуту, просто дыша, глядя на тусклое небо. Пять дней. Неделя. Одно и то же. Все равно – слишком мало.

Вернувшись на кухню, я открыл морозилку. Залез в дальний угол, где прятал про запас пинту дорогого ванильного мороженого с кусочками бурбонной карамели. Для себя. Как акт тихого бунта против всего дня.

Сесть за стол не хватило сил. Я взял ложку и всю пинту, устроился на диване в гостиной. Включил телик без звука, какая-то реклама ярко прыгала по экрану. Я ел мороженое прямо из коробки, большими, почти болезненными глотками холода. Холодок обжигал горло, но было хорошо. Пока я ел, мир сужался до вкуса ванили и тягучей карамели. Не до звонков, не до Токио, не до разговоров, которые висят в воздухе тяжелее гирь.

Ложка стала двигаться медленнее. Веки потихоньку закрываются. Коробка с почти растаявшим остатком мороженого съехала с колен на подушку. Звуки – тиканье часов, гул холодильника – отодвинулись куда-то далеко. Темнота затянула мягко и неумолимо.

Я не почувствовал, как заснул. Сознание выключилось, как перегоревшая лампочка.

Первым вернулось ощущение тепла. И запах чистого хлопка и едва уловимого, родного запаха ее кожи.

Я распахнул глаза.

Мейв стояла, наклонившись надо мной, только что убрала руки от края одеяла, что обычно валялось на спинке дивана. Теперь оно лежало на мне. Она была в спортивных штанах, которые ей немного большими, и в толстовке. Волосы собраны в небрежный пучок, лицо бледное, но глаза… глаза были ясные.

– Ты… – мой голос скрипел от сна. Я попытался приподняться на локте. – Ты должна быть в кровати.

– Я уже целый день в кровати, – ее голос был тихим, чуть хриплым, но твердым. – И сошла с ума. Температуры нет. Уже шесть часов.

Она села на край дивана, рядом с моими ногами. Смотрела на меня с таким спокойным, внимательным выражением, что мое сердце, глупое, сделало сальто в груди.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, уже полностью проснувшийся, отодвигая коробку с мороженым. – Голова? Горло?

– Все терпимо. Гораздо лучше. Спасибо тебе, – она улыбнулась уголком губ. Это была слабая улыбка, но для меня она сияла, как солнце после урагана. – Ты тут прикорнул с целым банкетом.

– Энергия нужна была, – я сгреб остатки мороженого ложкой, протянул ей. – Хочешь? Уже растаяло, но…

Она покачала головой, но взгляд ее смягчился.

– Нет, спасибо. Мне пока на бульоне и сухарях. – Она помолчала, пальцы теребили край одеяла, которое она набросила на меня.

Я отложил коробку, сел прямо, повернувшись к ней. Одеяло сползло с плеч. Время сладкого забытья кончилось.

– Мейв, детка, мой отъезд сдвинулся.

Тишина повисла между нами. Она перестала теребить одеяло, просто смотрела на меня, ожидая. Ее глаза читали мое лицо быстрее, чем я мог найти слова.

– На сколько? – спросила она тихо.

– На понедельник, – выпалил я. – Проблемы с концертной площадкой в Токио. Нужно быть там, чтобы решать на месте. Вылет… через пять дней.

Мейв не отвечала. Просто сидела, опустив взгляд на свои руки, сплетенные на коленях. Дышла ровно, но слишком уж ровно, как человек, собирающий силу.

– Что ж…, – наконец сказала она, не поднимая головы. – Я понимаю, мы с этим ничего поделать не можем, но все будет в порядке, у нас есть еще время.

Я ее обожаю.

– Мейви, – имя сорвалось с губ само, грубо, почти умоляюще. – Я не хотел… не хотел говорить, пока ты не окрепнешь.

– Я окрепла, – она подняла на меня взгляд. – Ну, почти. Так что… поговорим. Пока еще есть эти пять дней.

Мейв подвинулась ближе. Я протянул руку, и она вложила свою ладонь в мою. Холодную, но уже не ледяную.

Мы сидели так в тишине, в полумраке гостиной, под мерцание немого телевизора. Пять дней. Это было время, чтобы просто быть. Чтобы я успел… успеть сказать то, что никак не выговаривалось. Или, может, просто молча держать за руку прекрасную девушку вот так. Чтобы это чувство отпечаталось во мне на весь предстоящий год.

Моя девушка, Мейв, сидела рядом, живая, выздоравливающая, и смотрела в ту же пустоту, что и я. Но наши руки были сплетены. И в этом, наверное, и была вся наша непрочная, отчаянная надежда.

Наше дыхание синхронизировалось. Руки все еще были сплетены, ее ладонь постепенно согревалась в моей. Я смотрел на наши переплетенные пальцы.

– Мейв, – начал я, и мое сердце стало колотиться о ребра. – Если ты не против… и если чувствуешь себя хорошо… нам нужно поговорить. О будущем.

Мейви не вздрогнула, не отстранилась. Ее пальцы лишь чуть сильнее сжали мои.

– Я знала, что ты это скажешь. После твоих слов тогда… про жен и матерей. Я все это время думала.

Мейв подняла на меня взгляд. В глазах была та же сосредоточенность, с которой она проверяла тетради или обдумывала план урока для трудного ученика.

– Я тоже не хочу неопределенности, Дориан. Особенно теперь, когда уезжаешь так скоро. Не хочу, чтобы этот год прошел под знаком вопроса.

– И я, – выдохнул я. Легкость, с которой она приняла этот разговор, обезоружила и одновременно напугала. Все могло рухнуть в следующую секунду. – Я не могу уехать, оставив это в воздухе. Как будто мы просто ждем, чем все обернется. Я хочу знать к чему мы идём.

Она кивнула, отводя взгляд на наши руки. Большой палец девушки медленно провел по моим костяшкам.

– Тогда скажи. Скажи, что ты видел. Когда говорил эти слова.

Вот она, точка невозврата. Легкого выхода не было. Я закрыл глаза на секунду, собирая мысли в кучу, отсекая все лишнее, оставляя только правду.

– Я видел… нас. Через пять, десять лет. Я видел этот дом, мы приезжали несколько раз в год, квартиру в Нью-Йорке. Смех. Беготню. Хаос. Я видел, как ты, Мейв, кормишь завтраком малыша, с такими же упрямыми волосами. Или проверяешь уроки, поправляя очки на носу. Я видел себя здесь ремонтируя сломанную игрушку или просто стоящим у плиты, пока ты занята.

Я боялся смотреть на Мейв. Боялся увидеть в глазах отторжение, страх, насмешку над этой нелепой картинки.

Но когда я закончил и рискнул поднять взгляд, я увидел как по щеке Мейв медленно скатилась слеза. Она даже не заметила. Она смотрела на меня, и в взгляде было понимание.

– Ты видел это, – прошептала она. – А я боялась себе в этом признаться.

– Чего боялась? – спросил я, едва слышно.

– Что это только мне одной мерещится. Что ты говорил это для Люка, для ситуации. А не потому, что это твоя правда. Что ты не захочешь связывать свою жизнь, такую свободную, с чем-то таким постоянным.

– Моя свобода, – голос мой сорвался, – была бегством, Мейв. Пока я не встретил тебя. Ты даешь точку опоры.

Она молчала, переваривая. Слеза высохла на щеке, оставив блестящую дорожку.

– А как же моя школа? Мои дети? Скарлетт? – спросила она, и в голосе ее зазвучала настоящая, острая боль. – Я не могу их бросить. Это не просто работа. Это… часть меня.

– Я знаю, – сказал я быстро, чувствуя, как важно сейчас не давить, а понять. – Я не предлагаю тебе все бросить. Я предлагаю… найти способ. Разработка программ? Мой фонд может помочь с финансированием проектов здесь, даже если ты будешь там. Мы можем навещать Скарлетт на каникулах, если позволит ситуация. Я не знаю всех ответов, Мейв. Но я знаю, что если мы захотим этого – настоящего, общего будущего – мы найдем путь. Не сразу, но сможем.

Я замолчал, дав ей перевести дыхание. Дав этим мыслям, этим страхам осесть. Мейв смотрела в пространство перед собой, ее лицо было напряженным от внутренней борьбы. Я видел, как в ней спорят учительница, защитница, подруга – и женщина, которая хочет любить и быть любимой.

Прошла минута. Две. Тиканье часов было оглушительным.

Потом она медленно, очень медленно повернула ко мне голову. – Хорошо, – сказала она просто. Одно слово. – Я перееду.

Воздух вырвался из моих легких, будто меня ударили в солнечное сплетение.

– Что? – выдавил я.

– В Нью-Йорк. После того, как закончится учебный год. После того, как мы с тобой решим все дела со Скарлетт, устроим ее как можно лучше. После того, как я подготовлю класс к передаче другому учителю и найду способ оставаться на связи с теми, кто будет в этом нуждаться. Я выбираю нас. Я тоже хочу будущего с тобой.

Она говорила это как стратегический план. Как учительница, составляющая сложнейший учебный план. В этом была вся она. И в этот момент я любил ее так сильно, что это было почти больно.

Мне хотелось кричать от радости. Задушить Мейв в объятиях. Но, к сожалению, из-за ее самочувствия я просто поднял нашу сплетенную руку к губам и прижался к костяшкам долгим, твердым поцелуем.

– Я люблю тебя, Мейв. Это самый смелый поступок. И я обещаю, что сделаю все, чтобы ты никогда не пожалела о своем выборе.

– Я знаю, – она наконец улыбнулась. Настоящей, хоть и усталой, но сияющей улыбкой. – Ты уже это делаешь. Я люблю тебя.

Глава 24

ДОРИАН

Три дня. Целая вечность, прожитая на адреналине, тихом ужасе и странном, остром чувстве правоты.

Первый день был похож на разрыв гранаты. Статья вышла на рассвете, на первой полосе, под скромным, но убийственным заголовком: «Где наши дети?» Никаких громких имен, никаких упоминаний меня или Мейв. Просто факты. Цифры. Сопоставленные сметы и фотографии того жалкого хлама, который закупили вместо настоящего оборудования для кружков. Но люди в этом городе умели читать между строк. Особенно когда эти строки вели прямиком к дверям кабинета директора школы их детей и офиса уважаемого «благотворителя» Рида.

Телефон Мейв начал звонить в восемь утра. Сначала несколько раз. Потом – без перерыва. Я стоял на кухне, готовя ей чай, и слышал ее голос из гостиной: тихий, уставший.

– Да, я видела статью… Нет, я не могу комментировать подробности расследования… Да, я тоже переживаю за детей… Спасибо за поддержку.

Она не лгала. Но и не раскрывалась. Держалась с ледяным, учительским достоинством, которое вызывало у меня дикую смесь гордости и желания встать между ней и всем этим миром. Она отбивала звонки родителей, коллег, даже парочки местных блогеров. Ее лицо было бледным, когда она налила себе чай, который я принес.

– Ничего, – сказала она, поймав мой взгляд. – Они имеют право знать. И бояться. Я бы тоже боялась, если бы мой ребенок учился в такой… системе.

К вечеру город начал бунтовать с постами в соцсетях, возмущенными комментариями на сайте газеты, собраниями у ворот школы..

Второй день принес первые головы. Мэр выступил с заявлением в полдень. «В свете шокирующих разоблачений» и «ради сохранения доверия общества» мистер Холлуэй был отстранен от должности директора школы до окончания проверки. Временно исполняющим назначили замдиректора по учебной части – педантичную женщину средних лет. Компанию Рида закрыли «на время расследования финансовой деятельности». Это звучало как начало конца.

Вечером второго дня пришло сообщение от Лео: «Пресса штата подхватила. Тихий скандал в провинциальной школе становится символом системной коррупции в образовании. Держись. Теперь ты не только музыкант, но и борец с несправедливостью. Идиот.»

Я фыркнул. Пусть думают, что хотят. Важно было другое: механизм запущен. Его уже не остановить простыми извинениями или давлением. Это стало публичным делом.

Третий день начался с официального уведомления. В дом пришла бумага – вызов Мейв как лица, подавшего официальный запрос и располагающего первичными доказательствами, на предварительные слушания в суде. Дело было возбуждено. Против Холлуэя. Суд.

Я держал этот листок с печатью. Бумага была шершавой, холодной. В голове пронеслось: «Это оно.» Точка невозврата для нее. Теперь ее имя навсегда будет связано с этим делом. Мейв взяла бумагу из моих рук, прочитала. Лицо не дрогнуло. Только губы плотнее сжались.

– Хорошо, – сказала она просто. – Значит, все было не зря.

Я повернулся к ней. Она сидела за столом, уже составляла какие-то заметки, готовясь к вызовам, к суду, к новой реальности.

– Ни о чем не жалеешь? – спросил я, хотя уже предполагаю ответ.

Мейв подняла на меня глаза. В них не было и тени сомнения.

– Жалею только о том, что не сделала этого раньше.

И в этот момент я понял: мы не просто пережили три дня скандала. Мы перешли какую-то невидимую черту. Вместе. Из людей, которые просто любили друг друга, мы превратились в союзников, прошедших через огонь.

Теперь предстояло разгребать последствия. И делать это нам предстояло, оглядываясь на разрушенные мосты и глядя вперед – на общий дом, который теперь казался не просто мечтой, а наградой за все пережитое.

В какой-то извращенной степени стало легче. От того, что хотя бы одна проблема решена. Холлуэй ушел, система дернулась.

А вот вторая – та, что ученица Мейв все еще в детском приюте, – продолжала существовать.

Я стоял на кухне, упираясь ладонями в холодный гранит столешницы, и слушал Майлза в трубке. Мой юрист.

– Мать, миссис Вэй, не явилась на два обязательных собеседования с психологом службы опеки. Предоставленные ею объяснения были признаны неубедительными. С учетом материалов дела – ваших, Дориан, показаний как свидетеля инцидента, отчетов школьного психолога и учителя, медицинских заключений ребенка – оснований более чем достаточно. Слушание о лишении родительских прав назначено через три недели.

Двадцать один день, чтобы окончательно перерезать отношения с женщиной, которая должна была быть защитой для маленькой девочки. У меня в горле встал ком. От осознания необратимости. От того, что мы с Мейв, своими действиями уничтожаем семью. Пусть и гнилой изнутри. Пусть и ради спасения.

– А что с отцом? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

– Уголовное дело. Нанесение телесных повреждений. Он не претендует на опеку и, скорее всего, получит срок. Это упрощает ситуацию с нашей стороны.

Упрощает. Да, конечно. Превращает живую драму в чистый юридический процесс. Я закрыл глаза.

– И что дальше? После лишения? – спросил я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.

– Девочка остается в приюте «Новая Надежда» до решения суда о передаче под опеку или усыновлению. Процесс может занять месяцы. Годы.

Годы в приюте. Слово «Новая Надежда» звучало сейчас горькой насмешкой.

– Майлз, – сказал я, открыв глаза и глядя в стену. – Я уезжаю. В понедельник. Надолго. По всем вопросам, касающимся этого дела, связывайся напрямую с мисс Лорин. Она будет принимать решения на месте. Финансовые, юридические – все. Держи ее в курсе всего. Каждой мелочи.

С другой стороны провода повисла короткая пауза. Для Майлза я был клиентом, счет которого оплачивает фонд. Передача полномочий учительнице из провинциального городка ломала его картину мира.

– Дориан, вы уверены? Это… деликатный процесс.

– Я уверен. Абсолютно. Она умнее, решительнее и добрее, чем все мы здесь, вместе взятые. Делай, как она скажет. А мне докладывай только о критически важных вещах. Чтобы я знал.

– Как скажете. Я свяжусь с мисс Лорин на днях, – в его голосе прозвучала профессиональная покорность. – И, господин Блэквуд… насчет варианта удочерения. Вами лично.

Эта мысль висела в воздухе между нами уже несколько дней. Она появлялась в голове, когда смотрел, как Мейв разговаривает с девочкой по телефону, мягко и терпеливо, или когда перебирала рисунки Скарлетт, которые привозила из приюта. Мысль была одновременно пугающей и простой.

– Это еще не решено, – ответил я. – И не будет решено без Мейв. Обсуди с ней все юридические аспекты, возможности, риски. Но никакого давления. Понятно?

Понятно. Будет сделано.

Я сбросил вызов. Телефон тяжелой глыбой лег на столешницу. Тишина на кухне давила на уши.

Мейв теперь будет одной разгребать и это. Помимо суда с Холлуэем, подготовки к моему отъезду, своих уроков, она будет вести это изматывающее состязание с системой опеки, получать звонки от Майлза, ездить к Скарлетт, видя, как та становится блеклой душой в стенах приюта. И все это – с мыслью о возможном удочерении. О том, чтобы взять на себя ответственность за сломанного ребенка. Навсегда.

Последняя пятница в этом доме. Воздух на кухне был густым от запаха чеснока, поджаренных креветок и свежего базилика. Я растирал орехи в ступке – ритмично, почти механически, стараясь заглушить тиканье мысленных часов. Завтра – Суббота. Воскресенье. Понедельник. Вылет.

На плите шипела паста. Я помешивал ее, глядя на пузырьки воды. Все было почти готово. Оставалось только дождаться…

Ключ щелкнул в замке. Сердце екнуло. Я обернулся.

Мейв вошла в прихожую с сумкой через плечо, лицо уставшее, но просветленное после школьного дня. Она встретила мой взгляд и слабо улыбнулась.

– Привет. Пахнет божественно.

– Иди переодевайся, почти готово, – сказал я, и голос прозвучал нормально, обыденно. Как будто это был не предпоследний вечер, а просто пятница.

Она кивнула и пошла наверх. Я слышал ее шаги над головой, скрип шкафа. Вернулся к песто. Нужно было добавить еще пармезана.

И тут раздался звонок в дверь. Я вытер руки полотенцем, сердце почему-то снова заколотилось.

Я открыл дверь.

На пороге стояла Эмили. В темных джинсах, кожаной куртке, с небольшой дорожной сумкой через плечо. На лице – ее обычная, слегка надменная полуулыбка, но в глазах, когда она увидела меня, мелькнуло что-то теплое.

– Привет, братик, – сказала она, оглядывая меня с ног до головы. – Ты в фартуке. Исторический момент.

– Заходи, – буркнул я, отступая, чтобы впустить ее. Холодный воздух с улицы ворвался в прихожую вместе с парфюмом моей сестры.

Она переступила порог, огляделась. Я увидел, как взгляд Эмили скользнул по уютному беспорядку в гостиной – книгам Мейв на столе, ее свитеру, брошенному на спинку дивана, по цветам в вазе. Лицо сестры не выразило ни восторга, ни осуждения. Просто принятие факта.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Мейв бежала вниз, на ходу натягивая сарафан в мелкий цветочек – простой, летний, хоть на улице была уже зима. Она, наверное, думала, что это опять какие-то родители или репортеры.

Мейв сошла на последнюю ступеньку, подняла голову – и замерла. Ее взгляд перескочил с меня на Эмили, стоящую в прихожей. На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, паника, смущение, а затем – радостное, искреннее изумление.

– Эмили! – выдохнула она и подарила улыбку, которой всегда заставляла что-то таять у меня внутри.

Моя сестра повернулась. Ее надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись на что-то более мягкое, настоящее.

– Привет, Мейв, – сказала Эмили, и ее голос потерял привычную колючесть. – Надеюсь, я не помешала?

– Нет, конечно, что ты! Я просто… я не знала, что ты приедешь – Мейв спустилась вниз, потирая ладони о сарафан – ее нервный жест.