Черные приливы Сисайда

— Привет, братик, — сказала она, оглядывая меня с ног до головы. — Ты в фартуке. Исторический момент.

— Заходи, — буркнул я, отступая, чтобы впустить ее. Холодный воздух с улицы ворвался в прихожую вместе с парфюмом моей сестры.

Она переступила порог, огляделась. Я увидел, как взгляд Эмили скользнул по уютному беспорядку в гостиной — книгам Мейв на столе, ее свитеру, брошенному на спинку дивана, по цветам в вазе. Лицо сестры не выразило ни восторга, ни осуждения. Просто принятие факта.

В этот момент на лестнице послышались шаги. Мейв бежала вниз, на ходу натягивая сарафан в мелкий цветочек — простой, летний, хоть на улице была уже зима. Она, наверное, думала, что это опять какие-то родители или репортеры.

Мейв сошла на последнюю ступеньку, подняла голову — и замерла. Ее взгляд перескочил с меня на Эмили, стоящую в прихожей. На ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, паника, смущение, а затем — радостное, искреннее изумление.

— Эмили! — выдохнула она и подарила улыбку, которой всегда заставляла что-то таять у меня внутри.

Моя сестра повернулась. Ее надменная маска на мгновение дрогнула, сменившись на что-то более мягкое, настоящее.

— Привет, Мейв, — сказала Эмили, и ее голос потерял привычную колючесть. — Надеюсь, я не помешала?

— Нет, конечно, что ты! Я просто… я не знала, что ты приедешь — Мейв спустилась вниз, потирая ладони о сарафан — ее нервный жест.

— Сюрприз, — ухмыльнулась Эмили. — Дориан сказал, что уезжает раньше. Решила, что нет смысла ждать. Если, конечно, я не лишняя.

— Все супер, не беспокойся, — сказала Мейв твердо, подходя ближе. И я видел, как она, преодолевая секундное смущение, делает то, что умеет лучше всего — обнимает человека. — Как дорога? Ты, наверное, устала.

— Сносно. Ваш городок… очень зеленый, — дипломатично ответила Эмили, и в тоне снова зазвучал легкий, привычный снобизм. Но это было почти по-домашнему.

Я стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, и смотрел на них. На этих двух таких разных женщин в моей жизни. Моя сестра с броней из сарказма и дорогих вещей. И моя девушка, Мейв, в простом сарафане, с распущенными волосами и глазами, в которых еще жила усталость от школьного дня.

— Паста, между прочим, готовится, — сказал я, нарушая момент. Голос мой был немного хрипловат. — Эмили, вещи можешь в гостиную бросить. Мейв, налей ей, пожалуйста, вина. Красного, из того, что в буфете.

— Да, конечно!— встрепенулась Мейв, снова превращаясь в хозяйку. — Проходи, Эмили, устраивайся поудобнее.

Я вернулся на кухню, к плите. Через открытую дверь доносились их приглушенные голоса: вопросы о дороге, о Нью-Йорке, о том, куда поставить сумку. Обычный, бытовой шум. Но для меня он звучал как музыка. Как доказательство того, что мир не рухнет в понедельник. Что здесь, в этом доме, останется не просто пустота, а жизнь. Пересекающиеся жизни людей, которые стали важны друг другу. Из-за меня. Но, возможно, теперь и помимо меня.

Я снял пробу с соуса. Он был в меру острым, ароматным. Почти идеальным. Я взглянул в дверной проём. Мейв, наливая вино, что-то говорила, улыбаясь. Эмили, сняв куртку, слушала, и на ее лице не было привычной скучающей маски.

И я понял, что готовлю этот ужин не просто так. Это не «последний ужин». Это — передача эстафеты. Тихое введение моей сестры в круг доверия моей девушки. В круг заботы. Чтобы, когда я уеду, они были

союзниками или почти семьей.

Ужин прошел на удивление… легко. Не было неловкого молчания, затянувшихся пауз, которые мы с Эмили так мастерски создавали на семейных ужинах с отцом. Паста получилась удачной, соус песто — густым и ароматным. Вино, которое Мейв налила, было прекрасным дополнением.

Эмили сидела напротив меня, отламывая кусочек хлеба и макая его в соус с видом критика Мишлен, но потом просто кивнула:

— Неплохо. Для домашней кухни.

Мейв была естественна, как всегда. Она рассказывала о школе, о детях. Рассказала про мальчика, который нарисовал вулкан, и как из него извергалась лава. Про то, как пыталась объяснить сложение через лего. Эмили слушала, подпирая подбородок рукой, и временами ее губы растягивались в улыбку.

— Значит, ты каждый день имеешь дело с шестнадцатью мини-катастрофами? — спросила Эмили, отхлебнув вина.

— О, да, — грустно улыбнулась Мейв. — Но временно с пятнадцатью. Ученица в приюте из-за сложной семейной ситуации.

— Мне так жаль, Мейв, — Эмили сжала руку Мейв.

Разговор плавно перетёк на Нью-Йорк. Эмили стала рассказывать о новых выставках, о каком-то скандале в галерее, в которой недавно была. Я откинулся на спинку стула, смотрел на них и почти не говорил. Просто слушал этот перекрестный огонь женских голосов. Они находили общий язык на почве искусства и детей. Было почти смешно. И невероятно правильно.

Когда тарелки опустели, Мейв встала, чтобы собрать со стола.

— Позволь мне, — сказала Эмили неожиданно. — Ты готовила?

— Дориан готовил, — поправила Мейв, но Эмили уже взяла ее тарелку.

— Мой брат готовил, ты накрывала на стол, а я займусь посудой. Все в порядке.

Я видел, как Мейв хотела возразить, но потом сдалась. Она принесла десерт — лимонный чизкейк из «Старбакса», который купила после школы.

Мы переместились в гостиную, с чашками чая и крошечными порциями чизкейка. Эмили устроилась в углу дивана, поджав ноги, и уже выглядела так, будто всегда тут сиживала. Мейв села рядом со мной на другом конце, ее босые ноги были поджаты под себя, а плечо слегка касалось моего.

Разговор стал тише, интимнее. Эмили, глядя в свою чашку, спросила:

— Так что, понедельник?

Слово повисло в воздухе. Понедельник. Оно звучало как диагноз.

— Да, — ответил я за нас обоих. — Утром.

— И надолго, — добавила Мейв. Ее голос был ровным, но я почувствовал, как её плечо на секунду напряглось.

— На год, — уточнил я, ненавидя звучание этой цифры вслух. — Но я… буду звонить. И мы увидимся через два месяца. В Новом Орлеане.

Эмили кивнула, рассматривая узор на ковре.

— Значит, я вовремя. Буду держать тебя в курсе всех местных сплетен, Мейв. Обещаю, они будут куда интереснее, чем то, что пишут в его пабликах.

Она сказала это своим обычным, сухим тоном, но смысл был ясен: Я здесь. Я с тобой. Ты не одна.

Мейв улыбнулась, и в ее глазах блеснула благодарность.

— Буду ждать с нетерпением. А то Дориан только про звукорежиссеров и сет-листы рассказывает.

— Ой, простите за мою скучную жизнь, — проворчал я, но внутри что-то екнуло от тепла. От того, что они уже шутят.

Эмили пробыла еще час с нами. Потом поднялась, заявив, что смертельно устала с дороги и хочет завалиться в «очаровательный гестхаус», который она забронировала в центре. Мы ее не отговаривали. Проводили до двери. На пороге Эмили обняла меня быстро, но крепко.

— Береги себя, Дори. И звони маме иногда. Она волнуется.

— Знаю.

Потом она повернулась к Мейв и обняла.

— Держись, — сказала она ей прямо в ухо, но я услышал. — И не давай ему по голове, когда будет вредничать по скайпу.

Мейв рассмеялась, тихо, счастливо.

— Постараюсь. Спасибо, что приехала, Эмили. Правда.

Дверь закрылась. Тишина снова заполнила дом.

Мы с Мейв молча вернулись на кухню, начали домывать посуду. Она мыла, я вытирал. Привычный, почти медитативный ритуал. И только когда последняя тарелка была убрана, а я вытирал руки, Мейв обернулась ко мне, прислонившись спиной к раковине.

— Она замечательная, — тихо сказала она.

— Я бы не спешил с выводами, — автоматически поправил я, но беззлобно. — Но да. В своем роде — замечательная. И она… она тебя приняла. Меня это радует.

Моя девушка, Мейв, кивнула, глядя куда-то мимо меня, в окно, за которым темнело.

— Да. Я это почувствовала. И это… это многое меняет. Знаешь? Как будто у меня есть крепкое плечо поддержки не только здесь, но и там. В твоем мире.

Ее слова попали прямо в цель. Именно этого я и хотел.

Я подошел к Мейв, обнял за талию, притянул к себе. Мейв прижалась лбом к моей груди.

— Все будет хорошо, — прошептал я, целуя ее макушку. Говорил ей. Говорил себе. — Мы справимся.

Мейв не ответила. Просто обняла меня крепче, сильнее, будто пытаясь впитать это ощущение — тепла, близости, тишины — про запас. На целый год.

И в этой тишине, под мерный гул холодильника, я чувствовал, как страх перед понедельником отступает.

Мейви вздохнула и отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Идем спать, — сказала она просто. — Завтра еще один день.

И мы пошли. Наверх. Оставляя за спиной тихую кухню, два чистых бокала на столешнице и теплое, незримое, но очень ощутимое присутствие нового члена нашей маленькой, растущей вселенной.

Понедельник. Слово пробилось сквозь сон, как холодное лезвие. Я проснулся еще до будильника, в предрассветной синеве, и первым делом почувствовал вес ее головы на плече. Дышала ровно, глубоко. Последнее утро.

Суббота и воскресенье растворились, как маршмеллоу в горячем шоколаде. Мы не делали и не планировали ничего грандиозного. Мы просто жили, сжав два месяца нежности в сорок восемь часов.

Суббота началась с того, что я разбудил ее запахом кофе и бельгийских вафель, которые она любила, с клубничным джемом и взбитыми сливками. Мы ели их в постели, молча, просто глядя друг на друга, и каждый кусочек был на вес золота.

Потом был длинный, ленивый душ вместе, где вода смывала нарастающую панику предстоящего. Мы молча мыли друг другу спины, и ее пальцы в моих волосах были крепче любых слов.

Днем мы поехали к Glass Bay посидеть и посмотреть на океан. Ветер срывал слова, но нам и не нужно было говорить.

Вечер субботы мы провели с Эмили. Просто втроем в пиццерии в центре, за самыми жирными, самыми неаполитанскими пиццами, какие только могли найти. Смеялись над каким-то глупым сериалом по телевизору за стойкой. Эмили рассказывала анекдоты про мир искусства, которые заставляли Мейв смеяться до слез. Это было… нормально. Почти по-семейному. И это было самое ценное.

Воскресенье было тихим, домашним. Мейв проверяла тетради за кухонным столом, я перебирал свои гитарные записи на диване. Временами мы просто пересекались взглядами и улыбались — устало, нежно. Мы сварили суп с грибами, который согрел нас этим прохладным вечером.

Когда стемнело, я принес подарки.

Букет из нежно-розовых «французских» роз, у которых лепестки закручены в ручную. Я выбрал специально с длинным стеблем, флорист сказала, что могут проявить ростки. Мне хотелось, чтобы Мейв их посадила

— Спасибо. Они прекрасны.

Потом книги. Те, которые она в случайных разговорах упоминала, что хочет прочесть, но вечно не было времени. Хлоя Уолш, Эмма Скотт, Колин Гувер. Я выложил их стопкой на стол.

— Чтобы тебе было чем заняться, когда я буду надоедать тебе звонками, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Она взяла верхнюю, «Все начнется с нас», провела пальцем по корешку. Ее губы дрогнули.

— Меня удивляет, что ты запомнил все мои пожелания. Это очень мило, Дориан. У меня сейчас переизбыток эмоций, милый.

И тогда я взял гитару.

— Есть еще кое-что, — сказал я, и голос мой слегка подвел. — Но это не подарок. Это… просто песня. О тебе. Я сыграю ее на концерте в Лос-Анджелесе. Но я хочу, чтобы ты услышала первой.

Песня была о том, как она стала не «любовью всей моей жизни» — это звучало бы как клише, — а моим «настоящим». Единственной правдой в мире, полном грима.

Я пел шепотом, почти для себя. Голос ломался на некоторых строчках. Я не старался быть идеальным. Я просто выкладывал перед ней эти куски нашей общей жизни, пропущенные через музыку — единственный язык, который я знал в совершенстве.

Когда последний аккорд затих, в комнате воцарилась тишина.

Я поднял глаза.

Моя девушка, Мейв, сидела, обняв колени, и смотрела на меня. По ее щекам молча текли слезы, но на губах была улыбка.

— Это… самая красивая ложь, которую когда-либо слышала, — прошептала она. — Потому что я не такая.

— Для меня — такая, — так же тихо ответил я. — У тебя прекрасное чувство юмора, ты любишь заботиться о других, плачешь над книжными историями. И это не ты разве?

— Люблю тебя.

Мы не бросились друг другу в объятия. Мы просто сидели. Пока Мейв не встала, не подошла, не взяла мое лицо в свои ладони и не поцеловала. В этом поцелуе была печать.

И вот теперь — понедельник. Рассвет. Слова песни все еще висели в воздухе спальни, как незримая защита.

Я наклонился, коснулся губами ее виска.

— Пора, детка, — прошептал я.

Ее глаза открылись сразу, ясные, без намека на сон. Она уже не спала. Она просто ждала.

— Я знаю, — сказала она тихо. И поднялась, чтобы встретить этот день. Наш последний день — перед долгим, долгим годом первых дней без друг друга.

Дорога была слишком короткой. Я вел «Тойоту», которую оставлял Мейв. Теперь она сидела рядом, на пассажирском, а сзади, развалившись, щурилась на зимнее солнце Эмили. Музыку не включали. Только шум шин по асфальту, ровный гул мотора и тихие, отрывистые реплики Эмили о том, что «здесь даже деревья выглядят сонно».

В зеркале заднего вида я видел заказной минивэн Сайласа. Он ехал за нами. Там, в салоне, сейчас своя драма: Зара, которая, наверное, строит из себя циника, но на самом деле режет себя по живому, и Люциан… Ну, с Люцианом все было ясно. Он проиграл. Но, кажется, только сейчас это до него начало доходить.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Моя девушка, Мейв, молча смотрела в окно. Она просто смотрела, будто пыталась сфотографировать памятью каждый поворот, каждое поле, каждый покосившийся сарай. Ее рука лежала на сиденье между нами. Я накрыл ее своей. Она перевернула ладонь и сцепила наши пальцы. Крепко. Безмолвно.

Всё происходило слишком быстро. Минивэн припарковался рядом. Багаж быстро перегрузили на тележки. Появился наш менеджер по логистике — подтянутый, безэмоциональный человек, который кивнул:

— Самолет готов, Блэквуд. Через двадцать минут вылет.

И тогда время, которое так торопливо текло, вдруг застыло. Наступила пауза. Тишина перед разрывом.

Сайлас обнял Рокси. Их прощание было недолгим, крепким. Они не целовались, не рыдали. Они просто стояли, лоб в лоб, что-то шепча. Потом Рокси похлопала его по щеке, фальшиво улыбнулась:

— Не ссы, барабанщик. Увидимся.

И развернулась. Она сделала шаг к нашей маленькой группе, ее глаза были сухими и очень яркими. Увидев Эмили, она выдохнула, сбросив маску.

— Эмили, да? Я Рокси. Подруга Мейв, — кивнула в сторону моей девушки. — Буду на связи. Мейв сказала, что остаешься в Сисайде. Звони, если нужно повеселиться.

Эмили, к моему удивлению, не съязвила. Она кивнула, почти уважительно.

— Договорились. Держи ухо востро.

Зара и Люциан стояли чуть в стороне. Зара что-то говорила быстро, жестко, тыча пальцем ему в грудь. Люциан слушал, опустив голову. Потом он резко обнял ее. Как утопающий хватается за спасательный круг. Зара замерла на секунду, потом похлопала его по спине и отстранилась. Ее лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали блики.

И тогда все они — Рокси, Зара, Эмили — словно по негласному соглашению, отошли чуть в сторону. Оставили нас. Меня и ее. На этом пустом, продуваемом всеми ветрами пятачке асфальта.

Я обернулся к Мейв.

Моя Мейв.

Она стояла, слегка скрестив руки на груди, как будто ей было холодно. Смотрела прямо на меня.

Я сделал шаг. Она — тоже.

Мы просто приблизились, как две планеты, которые обречены на расставание после мгновения соприкосновения.

— Ну что ж, — сказала она, и голос её был хрипловатым, но твердым. — Пора.

Я не мог говорить. Я просто смотрел. Запоминал каждую веснушку на ее носу. Оттенок глаз под этим серым небом. Как ветер шевелит непослушную прядь у ее виска.

— Мейви… — вырвалось у меня одно только ее имя. И все.

Она качнула головой, давая понять, что ничего говорить не нужно. Потом подняла руки и положила их мне на плечи. Ее ладони были ледяными.

Я не выдержал. Я притянул к себе. Обнял так крепко, как только мог, стараясь впечатать в память каждый изгиб ее тела, запах — чай, бумага, ее шампунь. Мейв вжалась в меня, спрятала лицо у меня на шее. Ее дыхание было горячим и неровным.

— Я буду звонить, — бормотал я. — Каждый день. Даже если связь будет хреновая. Ты будешь так меня ненавидеть за эти звонки…

— Буду, — она фыркнула. — Ненавидеть и ждать.»

Мы стояли так, может, минуту. Может, десять. Потом послышался вежливый, но настойчивый кашель нашего менеджера. Время вышло.

Она первая оторвалась. Отстранилась. Подняла на меня лицо. И улыбнулась. Настоящей, хоть и прощальной, но улыбкой. В ее глазах стояла вся наша любовь, вся боль, вся надежда.

— Покори их всех. А потом возвращайся.

Я наклонился и поцеловал ее. Нежно.

Я развернулся и пошёл к входу в терминал, не оглядываясь. Я знал, что если обернусь и увижу фигуру Мейви на этом пустом пространстве — я не уеду. Сломаю контракты, карьеру, все что угодно, но не уеду.

За спиной я слышал сдавленный вздох Рокси, тихий голос Эмили:

— Все, он справится…

Я шагнул за стеклянные двери. Только тогда, сквозь отражения и блики, я позволил себе бросить последний взгляд.

Она стояла там, где я оставил. Одна рука была поднята в немом жесте прощания. Рокси обняла ее за плечи, прижала к себе. Эмили стояла рядом, как часовой.

Моя Мейв.

Сердце разорвалось на тысячу осколков, и каждый осколок кричал ее имя. Но ноги продолжали нести меня вперед — к самолету, к турне, к будущему, которое мы выбрали.

Дверь закрылась, отсекая вид. Оставался только гул двигателей и долгий, пустой год впереди. И улыбка моей любимой, запечатленная в памяти.

Глава 25

Я не помню, как мы вышли из аэропорта.

Помню только, что ветер на стоянке был холодным, совсем не таким, каким он бывает в начале зимы в Орегоне. Он пробирал до костей, хотя куртка вроде была теплой.

Я стояла и смотрела на взлетную полосу. Частный самолет «Пустых Гаваней» уже выруливал на старт. Серый, неприметный, если не знать, кто там находится, но я знала. И внутри этого самолета был мой любимый.

Слезы потекли сами. Я даже не пыталась их вытирать. Я просто стояла и смотрела в небо, пока самолет не исчез в облаках. Рядом кто-то всхлипывал — кажется, Рокси, хотя она бы никогда не призналась. Сайлас улетал вместе с моим любимым, и Рокси, такая сильная и дерзкая, сейчас, наверное, чувствовала то же, что и я.

Мне не хотелось, чтобы кто-то обратил на меня внимание. Мне не нужны фразы по типу «Все будет хорошо», потому что я не была уверена, что так и будет. Расстояние всегда что-то рушит. Ломает.

Как я успела так быстро испытать чувство любви к загадочному парню из Нью-Йорка? Как этот циник с колючими глазами и нежными руками успел стать тем, без кого я теперь не представляю свое утро? Когда это случилось? В тот момент, когда он подарил мне пустой блокнот? Или когда сидел со мной в больнице? Или когда рассказал про Эрику, и я увидела его настоящего — без масок, без брони?

Неважно. Теперь мне предстоит жить с этим целый год. Триста шестьдесят пять дней. И каждый день просыпаться и понимать, что его нет рядом.

— Мейв.

Теплые руки обхватили меня со спины. Я даже не вздрогнула — узнала по голосу, по интонации, в которой сегодня не было привычного сарказма.

Эмили.

Она просто обняла меня. Крепко, по-сестрински, уткнувшись подбородком мне в плечо. И мы стояли так, две женщины, проводившие одного мужчину. Ее брата. Моего любимого.

— Он справится, — сказала Эмили тихо, мне в ухо. — А ты справишься здесь. Я буду рядом.

Я кивнула, не в силах говорить. Просто положила свою руку поверх ее и сжала.

Где-то сзади уже кипела своя драма. Рокси, вытирая глаза тыльной стороной ладони, пнула камешек на асфальте и бормотала что-то про «идиотов, которые тащатся сразу в Азию, а не дают концерты в Америке». Зара стояла рядом с ней, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то в сторону, где парковался минивэн.

— Ты видела его? — вдруг резко спросила Рокси, поворачиваясь к Заре. — Видела, как он смотрел на тебя? Этот твой скрипач с комплексом бога?

Зара дернула плечом.

— Он не мой. У него, скорее, комплекс непризнанного гения. Это другое.

— Одно и то же, — фыркнула Рокси. — Но ты ему нравишься. Это было видно. И он тебе, кстати, тоже. Не строй из себя ледышку.

— Я ничего не строю. Я анализирую ситуацию.

Рокси закатила глаза так, что, кажется, это было видно даже с закрытыми глазами.

— Анализирует она. Мейв! — окликнула она меня. — Скажи ей, что она идиотка, если упустит шанс с этим психом.

Я обернулась. Щеки были мокрыми, но, кажется, я уже могла говорить.

— Зара, — сказала я хрипло. — Если у тебя есть шанс быть с человеком, который тебе нравится — бери. Не думай. Просто делай то, что хочется. Потому что потом может быть поздно.

Зара посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я подумаю. Но не сейчас. Сейчас надо решить, что делать с тобой.

И она кивнула на меня. На мои мокрые щеки, дрожащие руки, пустоту в глазах.

— Мейв, ты за рулем? — спросила Рокси.

Я кивнула. Ключи от «Тойоты» лежали в кармане. Подарок Дориана. Теперь я буду ездить на ней и каждый раз вспоминать его.

— Тогда вези нас куда-нибудь, где есть еда и алкоголь, — решительно заявила Рокси. — И желательно, чтобы это было не в Сисайде. Мне надо сменить обстановку. А то я сейчас начну бить стены.

— Мы в Портленде, — сказала я автоматически. — Кто-то хочет гавайскую еду? Мы можем отправиться в «Гриндвиттриз». Там вкусная еда и… наверное, есть вино.

— Отлично. Поехали.

Мы забрались в машину. Я села за руль, Рокси рядом, Зара и Эмили сзади. Я завела двигатель и выехала с парковки.

В зеркало заднего вида я видела, как аэропорт становится все меньше. Как тают вдалеке огни взлетной полосы. Как улетает моя жизнь.

— Мейв, — голос Эмили прозвучал неожиданно мягко, — хочешь, я расскажу тебе, как он в детстве боялся темноты и заставлял меня сидеть с ним, пока не заснет?

Я всхлипнула, но улыбнулась.

— Расскажи.

И Эмили начала рассказывать. Про маленького Дориана, который строил крепости из подушек. Про то, как он впервые взял в руки гитару, и соседи вызывали полицию каждую неделю. Как Дориан плакал, когда Эрика родилась.

Я слушала, и мне становилось легче. Рокси молча смотрела в окно. Зара что-то печатала в телефоне, и на ее губах блуждала странная улыбка. Наверное, писала своему скрипачу.

Кафе оказалось почти пустым — будний день, середина утра. Мы заняли большой стол в углу, заказали несколько роллов с беконом и пиццу с ананасом. Эмили с интересом разглядывала интерьер — пластиковые скатерти в клетку, салфетки в держателях, плакаты с видами Гавайев на стенах.

— Мило, — прокомментировала она. — Очень… аутентично.

— Здесь мило, — отрезала Рокси. — И не надо изображать снобизм. Ты теперь часть нашей компании, так что расслабься.

Эмили подняла бровь, но промолчала. Кажется, ей даже понравилось, что с ней говорят так прямо.

Пицца пришла быстро. Мы ели молча, и это молчание было странно уютным. Четыре женщины, каждая со своей болью, со своими надеждами. Объединенные одним — любовью к людям, которые улетели в этом сером самолете.

— Знаешь, — вдруг сказала Зара, откладывая кусок пиццы, — я думала, что после отъезда Люка станет легче. Что я смогу все проанализировать и понять, было это ошибкой или нет. Но сейчас просто хочу, чтобы он был здесь.

Рокси присвистнула.

— Ого. Признание года. Зара, похоже, влюблена-а-а..

— Не знаю, — честно ответила Зара. — Но когда он обнял меня перед отъездом… я поняла, что не хочу, чтобы он уезжал. Это пугает.

— Это нормально, — сказала я тихо. — Это и есть проявление чувств.

Эмили смотрела на нас, и в ее глазах было что-то новое.

— У вас тут у всех так? — спросила она. — Вы вот так… открыто говорите о чувствах?

— А ты нет? — парировала Рокси.

— Нет, мы обычно в моем кругу подобные вещи не обсуждаем. Дориан пытается разведать что-то, но не могу рассказать, — горько вздыхает Эмили.

— Все в порядке, — кивнула я. — В нашей компании все на доверии, правда, нет еще Лили, но она душка.

Эмили посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты действительно его любишь, да?

— Да, — сказала я просто. — Очень.

Мы чокнулись. Девочки пили белое вино, а на водичке. Сегодня у меня функция «Трезвый водитель».

— За нас, — повторила я, и слова эти отозвались где-то в груди теплом.

Мы пили молча. Рядом на столе остывала недоеденная пицца с ананасами. За окном портлендское небо собирать серые тучи, хотя сегодня пасмурную погоду не обещали. Декабрь. Короткие дни. Длинные ночи. Много времени, чтобы думать о нем.