Черные приливы Сисайда

– Сюрприз, – ухмыльнулась Эмили. – Дориан сказал, что уезжает раньше. Решила, что нет смысла ждать. Если, конечно, я не лишняя.

– Все супер, не беспокойся, – сказала Мейв твердо, подходя ближе. И я видел, как она, преодолевая секундное смущение, делает то, что умеет лучше всего – обнимает человека. – Как дорога? Ты, наверное, устала.

– Сносно. Ваш городок… очень зеленый, – дипломатично ответила Эмили, и в тоне снова зазвучал легкий, привычный снобизм. Но это было почти по-домашнему.

Я стоял, прислонившись к косяку кухонной двери, и смотрел на них. На этих двух таких разных женщин в моей жизни. Моя сестра с броней из сарказма и дорогих вещей. И моя девушка, Мейв, в простом сарафане, с распущенными волосами и глазами, в которых еще жила усталость от школьного дня.

– Паста, между прочим, готовится, – сказал я, нарушая момент. Голос мой был немного хрипловат. – Эмили, вещи можешь в гостиную бросить. Мейв, налей ей, пожалуйста, вина. Красного, из того, что в буфете.

– Да, конечно!– встрепенулась Мейв, снова превращаясь в хозяйку. – Проходи, Эмили, устраивайся поудобнее.

Я вернулся на кухню, к плите. Через открытую дверь доносились их приглушенные голоса: вопросы о дороге, о Нью-Йорке, о том, куда поставить сумку. Обычный, бытовой шум. Но для меня он звучал как музыка. Как доказательство того, что мир не рухнет в понедельник. Что здесь, в этом доме, останется не просто пустота, а жизнь. Пересекающиеся жизни людей, которые стали важны друг другу. Из-за меня. Но, возможно, теперь и помимо меня.

Я снял пробу с соуса. Он был в меру острым, ароматным. Почти идеальным. Я взглянул в дверной проём. Мейв, наливая вино, что-то говорила, улыбаясь. Эмили, сняв куртку, слушала, и на ее лице не было привычной скучающей маски.

И я понял, что готовлю этот ужин не просто так. Это не «последний ужин». Это – передача эстафеты. Тихое введение моей сестры в круг доверия моей девушки. В круг заботы. Чтобы, когда я уеду, они были

союзниками или почти семьей.

Ужин прошел на удивление… легко. Не было неловкого молчания, затянувшихся пауз, которые мы с Эмили так мастерски создавали на семейных ужинах с отцом. Паста получилась удачной, соус песто – густым и ароматным. Вино, которое Мейв налила, было прекрасным дополнением.

Эмили сидела напротив меня, отламывая кусочек хлеба и макая его в соус с видом критика Мишлен, но потом просто кивнула:

– Неплохо. Для домашней кухни.

Мейв была естественна, как всегда. Она рассказывала о школе, о детях. Рассказала про мальчика, который нарисовал вулкан, и как из него извергалась лава. Про то, как пыталась объяснить сложение через лего. Эмили слушала, подпирая подбородок рукой, и временами ее губы растягивались в улыбку.

– Значит, ты каждый день имеешь дело с шестнадцатью мини-катастрофами? – спросила Эмили, отхлебнув вина.

– О, да, – грустно улыбнулась Мейв. – Но временно с пятнадцатью. Ученица в приюте из-за сложной семейной ситуации.

– Мне так жаль, Мейв, – Эмили сжала руку Мейв.

Разговор плавно перетёк на Нью-Йорк. Эмили стала рассказывать о новых выставках, о каком-то скандале в галерее, в которой недавно была. Я откинулся на спинку стула, смотрел на них и почти не говорил. Просто слушал этот перекрестный огонь женских голосов. Они находили общий язык на почве искусства и детей. Было почти смешно. И невероятно правильно.

Когда тарелки опустели, Мейв встала, чтобы собрать со стола.

– Позволь мне, – сказала Эмили неожиданно. – Ты готовила?

– Дориан готовил, – поправила Мейв, но Эмили уже взяла ее тарелку.

– Мой брат готовил, ты накрывала на стол, а я займусь посудой. Все в порядке.

Я видел, как Мейв хотела возразить, но потом сдалась. Она принесла десерт – лимонный чизкейк из «Старбакса», который купила после школы.

Мы переместились в гостиную, с чашками чая и крошечными порциями чизкейка. Эмили устроилась в углу дивана, поджав ноги, и уже выглядела так, будто всегда тут сиживала. Мейв села рядом со мной на другом конце, ее босые ноги были поджаты под себя, а плечо слегка касалось моего.

Разговор стал тише, интимнее. Эмили, глядя в свою чашку, спросила:

– Так что, понедельник?

Слово повисло в воздухе. Понедельник. Оно звучало как диагноз.

– Да, – ответил я за нас обоих. – Утром.

– И надолго, – добавила Мейв. Ее голос был ровным, но я почувствовал, как её плечо на секунду напряглось.

– На год, – уточнил я, ненавидя звучание этой цифры вслух. – Но я… буду звонить. И мы увидимся через два месяца. В Новом Орлеане.

Эмили кивнула, рассматривая узор на ковре.

– Значит, я вовремя. Буду держать тебя в курсе всех местных сплетен, Мейв. Обещаю, они будут куда интереснее, чем то, что пишут в его пабликах.

Она сказала это своим обычным, сухим тоном, но смысл был ясен: Я здесь. Я с тобой. Ты не одна.

Мейв улыбнулась, и в ее глазах блеснула благодарность.

– Буду ждать с нетерпением. А то Дориан только про звукорежиссеров и сет-листы рассказывает.

– Ой, простите за мою скучную жизнь, – проворчал я, но внутри что-то екнуло от тепла. От того, что они уже шутят.

Эмили пробыла еще час с нами. Потом поднялась, заявив, что смертельно устала с дороги и хочет завалиться в «очаровательный гестхаус», который она забронировала в центре. Мы ее не отговаривали. Проводили до двери. На пороге Эмили обняла меня быстро, но крепко.

– Береги себя, Дори. И звони маме иногда. Она волнуется.

– Знаю.

Потом она повернулась к Мейв и обняла.

– Держись, – сказала она ей прямо в ухо, но я услышал. – И не давай ему по голове, когда будет вредничать по скайпу.

Мейв рассмеялась, тихо, счастливо.

– Постараюсь. Спасибо, что приехала, Эмили. Правда.

Дверь закрылась. Тишина снова заполнила дом.

Мы с Мейв молча вернулись на кухню, начали домывать посуду. Она мыла, я вытирал. Привычный, почти медитативный ритуал. И только когда последняя тарелка была убрана, а я вытирал руки, Мейв обернулась ко мне, прислонившись спиной к раковине.

– Она замечательная, – тихо сказала она.

– Я бы не спешил с выводами, – автоматически поправил я, но беззлобно. – Но да. В своем роде – замечательная. И она… она тебя приняла. Меня это радует.

Моя девушка, Мейв, кивнула, глядя куда-то мимо меня, в окно, за которым темнело.

– Да. Я это почувствовала. И это… это многое меняет. Знаешь? Как будто у меня есть крепкое плечо поддержки не только здесь, но и там. В твоем мире.

Ее слова попали прямо в цель. Именно этого я и хотел.

Я подошел к Мейв, обнял за талию, притянул к себе. Мейв прижалась лбом к моей груди.

– Все будет хорошо, – прошептал я, целуя ее макушку. Говорил ей. Говорил себе. – Мы справимся.

Мейв не ответила. Просто обняла меня крепче, сильнее, будто пытаясь впитать это ощущение – тепла, близости, тишины – про запас. На целый год.

И в этой тишине, под мерный гул холодильника, я чувствовал, как страх перед понедельником отступает.

Мейви вздохнула и отстранилась, чтобы посмотреть мне в лицо.

– Идем спать, – сказала она просто. – Завтра еще один день.

И мы пошли. Наверх. Оставляя за спиной тихую кухню, два чистых бокала на столешнице и теплое, незримое, но очень ощутимое присутствие нового члена нашей маленькой, растущей вселенной.

Понедельник. Слово пробилось сквозь сон, как холодное лезвие. Я проснулся еще до будильника, в предрассветной синеве, и первым делом почувствовал вес ее головы на плече. Дышала ровно, глубоко. Последнее утро.

Суббота и воскресенье растворились, как маршмеллоу в горячем шоколаде. Мы не делали и не планировали ничего грандиозного. Мы просто жили, сжав два месяца нежности в сорок восемь часов.

Суббота началась с того, что я разбудил ее запахом кофе и бельгийских вафель, которые она любила, с клубничным джемом и взбитыми сливками. Мы ели их в постели, молча, просто глядя друг на друга, и каждый кусочек был на вес золота.

Потом был длинный, ленивый душ вместе, где вода смывала нарастающую панику предстоящего. Мы молча мыли друг другу спины, и ее пальцы в моих волосах были крепче любых слов.

Днем мы поехали к Glass Bay посидеть и посмотреть на океан. Ветер срывал слова, но нам и не нужно было говорить.

Вечер субботы мы провели с Эмили. Просто втроем в пиццерии в центре, за самыми жирными, самыми неаполитанскими пиццами, какие только могли найти. Смеялись над каким-то глупым сериалом по телевизору за стойкой. Эмили рассказывала анекдоты про мир искусства, которые заставляли Мейв смеяться до слез. Это было… нормально. Почти по-семейному. И это было самое ценное.

Воскресенье было тихим, домашним. Мейв проверяла тетради за кухонным столом, я перебирал свои гитарные записи на диване. Временами мы просто пересекались взглядами и улыбались – устало, нежно. Мы сварили суп с грибами, который согрел нас этим прохладным вечером.

Когда стемнело, я принес подарки.

Букет из нежно-розовых «французских» роз, у которых лепестки закручены в ручную. Я выбрал специально с длинным стеблем, флорист сказала, что могут проявить ростки. Мне хотелось, чтобы Мейв их посадила

– Спасибо. Они прекрасны.

Потом книги. Те, которые она в случайных разговорах упоминала, что хочет прочесть, но вечно не было времени. Хлоя Уолш, Эмма Скотт, Колин Гувер. Я выложил их стопкой на стол.

– Чтобы тебе было чем заняться, когда я буду надоедать тебе звонками, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Она взяла верхнюю, «Все начнется с нас», провела пальцем по корешку. Ее губы дрогнули.

– Меня удивляет, что ты запомнил все мои пожелания. Это очень мило, Дориан. У меня сейчас переизбыток эмоций, милый.

И тогда я взял гитару.

– Есть еще кое-что, – сказал я, и голос мой слегка подвел. – Но это не подарок. Это… просто песня. О тебе. Я сыграю ее на концерте в Лос-Анджелесе. Но я хочу, чтобы ты услышала первой.

Песня была о том, как она стала не «любовью всей моей жизни» – это звучало бы как клише, – а моим «настоящим». Единственной правдой в мире, полном грима.

Я пел шепотом, почти для себя. Голос ломался на некоторых строчках. Я не старался быть идеальным. Я просто выкладывал перед ней эти куски нашей общей жизни, пропущенные через музыку – единственный язык, который я знал в совершенстве.

Когда последний аккорд затих, в комнате воцарилась тишина.

Я поднял глаза.

Моя девушка, Мейв, сидела, обняв колени, и смотрела на меня. По ее щекам молча текли слезы, но на губах была улыбка.

– Это… самая красивая ложь, которую когда-либо слышала, – прошептала она. – Потому что я не такая.

– Для меня – такая, – так же тихо ответил я. – У тебя прекрасное чувство юмора, ты любишь заботиться о других, плачешь над книжными историями. И это не ты разве?

– Люблю тебя.

Мы не бросились друг другу в объятия. Мы просто сидели. Пока Мейв не встала, не подошла, не взяла мое лицо в свои ладони и не поцеловала. В этом поцелуе была печать.

И вот теперь – понедельник. Рассвет. Слова песни все еще висели в воздухе спальни, как незримая защита.

Я наклонился, коснулся губами ее виска.

– Пора, детка, – прошептал я.

Ее глаза открылись сразу, ясные, без намека на сон. Она уже не спала. Она просто ждала.

– Я знаю, – сказала она тихо. И поднялась, чтобы встретить этот день. Наш последний день – перед долгим, долгим годом первых дней без друг друга.

Дорога была слишком короткой. Я вел «Тойоту», которую оставлял Мейв. Теперь она сидела рядом, на пассажирском, а сзади, развалившись, щурилась на зимнее солнце Эмили. Музыку не включали. Только шум шин по асфальту, ровный гул мотора и тихие, отрывистые реплики Эмили о том, что «здесь даже деревья выглядят сонно».

В зеркале заднего вида я видел заказной минивэн Сайласа. Он ехал за нами. Там, в салоне, сейчас своя драма: Зара, которая, наверное, строит из себя циника, но на самом деле режет себя по живому, и Люциан… Ну, с Люцианом все было ясно. Он проиграл. Но, кажется, только сейчас это до него начало доходить.

Я сжал руль так, что костяшки побелели. Моя девушка, Мейв, молча смотрела в окно. Она просто смотрела, будто пыталась сфотографировать памятью каждый поворот, каждое поле, каждый покосившийся сарай. Ее рука лежала на сиденье между нами. Я накрыл ее своей. Она перевернула ладонь и сцепила наши пальцы. Крепко. Безмолвно.

Всё происходило слишком быстро. Минивэн припарковался рядом. Багаж быстро перегрузили на тележки. Появился наш менеджер по логистике – подтянутый, безэмоциональный человек, который кивнул:

– Самолет готов, Блэквуд. Через двадцать минут вылет.

И тогда время, которое так торопливо текло, вдруг застыло. Наступила пауза. Тишина перед разрывом.

Сайлас обнял Рокси. Их прощание было недолгим, крепким. Они не целовались, не рыдали. Они просто стояли, лоб в лоб, что-то шепча. Потом Рокси похлопала его по щеке, фальшиво улыбнулась:

– Не ссы, барабанщик. Увидимся.

И развернулась. Она сделала шаг к нашей маленькой группе, ее глаза были сухими и очень яркими. Увидев Эмили, она выдохнула, сбросив маску.

– Эмили, да? Я Рокси. Подруга Мейв, – кивнула в сторону моей девушки. – Буду на связи. Мейв сказала, что остаешься в Сисайде. Звони, если нужно повеселиться.

Эмили, к моему удивлению, не съязвила. Она кивнула, почти уважительно.

– Договорились. Держи ухо востро.

Зара и Люциан стояли чуть в стороне. Зара что-то говорила быстро, жестко, тыча пальцем ему в грудь. Люциан слушал, опустив голову. Потом он резко обнял ее. Как утопающий хватается за спасательный круг. Зара замерла на секунду, потом похлопала его по спине и отстранилась. Ее лицо было каменным, но в уголках глаз дрожали блики.

И тогда все они – Рокси, Зара, Эмили – словно по негласному соглашению, отошли чуть в сторону. Оставили нас. Меня и ее. На этом пустом, продуваемом всеми ветрами пятачке асфальта.

Я обернулся к Мейв.

Моя Мейв.

Она стояла, слегка скрестив руки на груди, как будто ей было холодно. Смотрела прямо на меня.

Я сделал шаг. Она – тоже.

Мы просто приблизились, как две планеты, которые обречены на расставание после мгновения соприкосновения.

– Ну что ж, – сказала она, и голос её был хрипловатым, но твердым. – Пора.

Я не мог говорить. Я просто смотрел. Запоминал каждую веснушку на ее носу. Оттенок глаз под этим серым небом. Как ветер шевелит непослушную прядь у ее виска.

– Мейви… – вырвалось у меня одно только ее имя. И все.

Она качнула головой, давая понять, что ничего говорить не нужно. Потом подняла руки и положила их мне на плечи. Ее ладони были ледяными.

Я не выдержал. Я притянул к себе. Обнял так крепко, как только мог, стараясь впечатать в память каждый изгиб ее тела, запах – чай, бумага, ее шампунь. Мейв вжалась в меня, спрятала лицо у меня на шее. Ее дыхание было горячим и неровным.

– Я буду звонить, – бормотал я. – Каждый день. Даже если связь будет хреновая. Ты будешь так меня ненавидеть за эти звонки…

– Буду, – она фыркнула. – Ненавидеть и ждать.»

Мы стояли так, может, минуту. Может, десять. Потом послышался вежливый, но настойчивый кашель нашего менеджера. Время вышло.

Она первая оторвалась. Отстранилась. Подняла на меня лицо. И улыбнулась. Настоящей, хоть и прощальной, но улыбкой. В ее глазах стояла вся наша любовь, вся боль, вся надежда.

– Покори их всех. А потом возвращайся.

Я наклонился и поцеловал ее. Нежно.

Я развернулся и пошёл к входу в терминал, не оглядываясь. Я знал, что если обернусь и увижу фигуру Мейви на этом пустом пространстве – я не уеду. Сломаю контракты, карьеру, все что угодно, но не уеду.

За спиной я слышал сдавленный вздох Рокси, тихий голос Эмили:

– Все, он справится…

Я шагнул за стеклянные двери. Только тогда, сквозь отражения и блики, я позволил себе бросить последний взгляд.

Она стояла там, где я оставил. Одна рука была поднята в немом жесте прощания. Рокси обняла ее за плечи, прижала к себе. Эмили стояла рядом, как часовой.

Моя Мейв.

Сердце разорвалось на тысячу осколков, и каждый осколок кричал ее имя. Но ноги продолжали нести меня вперед – к самолету, к турне, к будущему, которое мы выбрали.

Дверь закрылась, отсекая вид. Оставался только гул двигателей и долгий, пустой год впереди. И улыбка моей любимой, запечатленная в памяти.