Черные приливы Сисайда

Дорога в Асторию слилась в одно сплошное пятно из тревоги и асфальта. Я влетела в здание приюта, и социальный работник, Марта, с облегчением на лице сразу провела меня в комнату Скарлетт. Девочка спала, сложившись калачиком под тонким одеялом. Ее лицо было заплаканным и неестественно бледным даже во сне.

Во мне все сжалось. Я молча присела на край кровати, спиной к стене, не решаясь ее будить. Адреналин начал отступать, и накатила усталость – тяжелая, как свинец. Я просто сидела, глядя, как поднимается и опускается ее хрупкая грудная клетка, и слушала ее прерывистое дыхание. Глаза сами закрылись.

Меня разбудило легкое, но настойчивое потряхивание. Крошечные пальцы впились в мою кофту.

– Мисс Лорин… – голосок Скарлетт был сиплым от слез.

Я мгновенно пришла в себя. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полыми от недавнего ужаса.

– Я здесь, малышка. Я с тобой, – я мягко обняла ее, и она прижалась ко мне, как раньше на школьной скамейке.

Она начала рассказывать. Слова вырывались сложно, запутано, как и положено семилетнему ребенку, пережившему шок.

– Мама… мама приехала. Она кричала на тётю у двери… Потом она… она вбежала туда, где мы играли… Все смотрели…

Она замолчала, всхлипывая.

– Она меня схватила… и стала трясти… и всё время говорила «прости, прости, наша семья нормальная, мы нормальная семья». А потом сказала… чтобы я сказала вам… что у нас всё хорошо.

Ледяная волна прокатилась по моему телу. «Нормальная семья». Эти слова, вырванные у матери искаженным страхом и отчаянием, звучали как самое чудовищное проклятие. У меня сжались кулаки, и я почувствовала, как по лицу разливается жгучий гнев. Не на эту жалкую, сломленную женщину, а на всю ситуацию, на систему, которая допустила, чтобы этот цирк устроили перед ребенком.

Но я не могла этого показать. Я глубоко вдохнула, заставляя свои мышцы расслабиться, и мягко погладила Скарлетт по спине.

– Ты не виновата ни в чем, понимаешь? Ни в чем, – сказала я как можно спокойнее. – Твоя мама… она просто очень расстроена. Но то, что она сделала – напугала тебя, – это неправильно. Абсолютно неправильно.

Я решилась на осторожный вопрос, боясь спугнуть ее.

– Скарлетт… а что именно тебе было неприятно? Когда мама тебя обняла?

Она отвела взгляд, уткнувшись лбом в мое плечо.

– Я… я не хотела, чтобы она меня трогала, – прошептала она так тихо, что я едва разобрала слова. – Ее руки… они были неприятные.

От этого детского объяснения у меня перехватило дыхание. Это было не просто «было больно» или «я испугалась». Это было нарушение ее крошечного личного пространства, права решать, кто может к ней прикасаться. Ее мать перестала быть безопасным человеком, и прикосновения стали «неприятными».

Она резко перевела тему, как будто сама испугалась того, что сказала.

– А здесь есть мальчик… Лео. У него много динозавров. А еще девочка Моника… она молчит всегда. А Марта дает нам яблочный сок…

Я не стала давить. Я просто сидела и слушала ее торопливый, бессвязный рассказ о других детях, распорядке дня, яблочном соке. Она цеплялась за эти нормальные, бытовые детали, как за спасательный круг, пытаясь отплыть от берега, полного чудовищ.

Мы просидели так еще почти час. Она говорила, а я слушала, издавая одобрительные звуки, задавая нейтральные вопросы о динозаврах Лео. Внешне – полное спокойствие. Внутри – буря.

«Ее руки были неприятные. Черт возьми. Как я должна на это реагировать? Как учитель? Как женщина? Как человек, который ее любит? Это не просто травма от насилия, это что-то более глубокое. Она отторгает мать. На инстинктивном уровне. И эта мать, вместо того чтобы понять, лезет с объятиями и криками о «нормальной семье». Она не понимает, что своими руками добивает последние остатки доверия».

Я смотрела на Скарлетт, на то, как она оживилась, рассказывая о других детях. Здесь ей было безопаснее, чем в объятиях родной матери. Разве это не приговор? Разве это не крик о помощи, который нельзя игнорировать?

И что я могу сделать? Забрать ее к себе? Закон мне этого не позволит. Устроить скандал? Лишу ее и этих жалких свиданий. Мы играем по правилам системы, которая медленная, как улитка, и слепа, как крот. А пока мы играем, ломаются дети.

Малышка устала и снова уснула, положив голову мне на колени. Я сидела неподвижно, боясь ее потревожить, и гладила ее волосы.

«Хорошо, – думала я, глядя в потолок. – Хорошо. Ты не хочешь ее прикосновений. Ты боишься. Значит, моя работа сейчас – быть той, чьи прикосновения не будут «чужими». Быть стеной между тобой и этим безумием. Быть тем, кто не кричит о «нормальности», а просто сидит рядом, когда страшно».

Я достала телефон и одним пальцем, стараясь не шевелиться, отправила Заре короткое сообщение: «Документы по Эйдану Фостеру. Собирай. Я подготовлю письмо Холлоуэю». И продолжила сидеть в комнате малышки Скарлетт, поглаживая ее пушистые рыжие волосы.

Одна битва плавно перетекала в другую. Но суть была одна – защитить того, кто не может защитить себя. И если для этого придется ломать правила, идти на конфликт и сжигать мосты, то я была готова. Потому что в мире, где прикосновения матери становятся пыткой, тихая учительница должна научиться грохоту, как ураган.

Через три часа я вышла из приюта и поехала по незнакомому направлению. Дорога из приюта была похожа на побег. Я давила на газ, словно пыталась оставить позади не только Асторию, но и тяжелый, давящий груз того, что увидела и услышала. Образ Скарлетт, шепчущей «ее руки были неприятные», преследовал меня, как навязчивая мелодия. В горле стоял ком, и я отчаянно нуждалась в глотке воздуха, в точке опоры, прежде чем ехать обратно в Сисайд и снова надевать доспехи.

На подъезде к набережной я наконец рискнула взять телефон. На экране – пять пропущенных. Все от Дориана. Последнее сообщение: «Где ты?».

Я припарковалась на пустынной стоянке у самого океана, вдохнула соленый воздух и нажала на его номер.

Он ответил почти мгновенно.

– Мейв? – его голос был напряженным, сдержанным. – Где ты? Что случилось?

– В Астории, – ответила я, глядя в лобовое стекло на темнеющий океан. Голос мой звучал плоско и устало. – Со Скарлетт. Ее мать устроила здесь сцену. Девочка в ужасном состоянии.

Я коротко, без лишних эмоций, пересказала суть. Ему не нужны были мои рыдания, ему нужны были факты. Я говорила о вторжении в приют, истерике, о том, как Скарлетт отшатнулась от материнских объятий.

Он выслушал молча. Я ждала сарказма, прагматичного совета «нанять лучшего юриста», но вместо этого он просто сказал:

– Дерьмо. Как ты?

Эти два слова – простые и лишенные его привычного пафоса – тронули меня больше, чем любая бурная поддержка.

– На нуле, – призналась я, закрывая глаза. – Чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

– Понимаю, – он помолчал. – Слушай, насчет адвоката для матери Скарлетт. Деньги, которые тебе давно Лили передала… Ты должна начать этот процесс. Чем быстрее, тем лучше. Я нашел специалиста, он ждет твоего звонка.

Его тон снова стал деловым, но сейчас это не раздражало. Это была не попытка контролировать, а предложение конкретного плана действий. Опора.

– Я знаю, – вздохнула я. – Я займусь этим. Просто… дай мне сегодня немного прийти в себя. Я останусь тут ненадолго, поужинаю одна, и потом поеду домой.

В трубке повисла короткая пауза. Я мысленно готовилась к возражениям, к его «я за тобой», к тому, что Дориан снова захочет все взять под свой контроль.

– Хорошо, – неожиданно согласился он. – Оставайся. Отдохни. Но будь осторожна за рулем. И… позвони, когда будешь выезжать.

– Хорошо, – выдохнула я, и впервые за весь разговор во мне появилось тепло. – Спасибо. Я позвоню.

Он понял. Не стал лезть с расспросами, не потребовал немедленного возвращения. Просто… понял. Может, в этом и есть какая-то искренность?

Я положила телефон на пассажирское сиденье и вышла из машины. Воздух был влажным, соленым и холодным. Я зашла в первое попавшееся кафе – невзрачное место с пластиковой мебелью, но с невероятным видом на океан. Мне принесли салат с морскими гребешками. Первый кусок я отправила в рот почти машинально, а потом замерла. Это было… божественно. Нежные, сладковатые гребешки, обжаренные до хрустящей корочки, с каким-то цитрусовым соусом. Простая, но идеальная еда.

Я сидела в беседке, завернувшись в тонкий плед, который дала официант, и смотрела на океан. Он был огромным, темным и безучастным. Его ритмичный, вечный гул поглощал все: и остатки моей тревоги, и эхо детских слез, и гулкий звук собственного одиночества.

Сидишь вот так, смотришь на эту бескрайнюю, равнодушную воду, и все твои проблемы кажутся такими мелкими. И в то же время – такими оглушительно громкими.

А этот салат… Бог ты мой. Кажется, это первое, что принесло мне настоящее, физическое удовольствие за весь этот бесконечный день. Простой вкус еды. Холодный вишневый сок. Соленый воздух.

Я чувствовала, как напряжение по капле покидает мои плечи. Нет, ничего не разрешилось. Скарлетт все так же напугана. Ее мать – бомба с часовым механизмом. Дориан… Дориан все еще загадка, чьи правила игры я до конца не понимаю.

Но прямо сейчас, в этой хлипкой беседке, под звук океана, я могла просто быть уставшей женщиной, которая ест вкусный ужин после тяжелого дня. Просто собой.

Я сделала последний глоток сока, поставила стакан на стол с тихим стуком и позволила себе еще пять минут. Всего пять минут тишины, прежде чем снова садиться в машину и возвращаться в реальность, которая никуда не делась. Но теперь, с этим крошечным запасом спокойствия и вкусом гребешков на губах, она казалась чуть менее неподъемной.

Дорога домой пролетела в каком-то туманном полусне. Усталость накрыла меня с головой, и единственным якорем был вкус тех гребешков и шум океана, которые я несла с собой, как талисман. Я затормозила у своего дома и несколько секунд просто сидела в машине, глядя на освещенные окна. Пустота, которую я ожидала застать, вдруг показалась невыносимой.

Но когда я открыла дверь, меня встретила музыка. Приглушенная, ритмичная – что-то джазовое. И запах. Сладковатый запах тушеного лука, чеснока и какой-то травы витал в воздухе.

Я прошла в гостиную, и картина заставила меня замереть на пороге. Дориан стоял у плиты, спиной ко мне. На нем была просторная футболка светло-голубого цвета и мягкие спортивные штаны. Он был босиком. В его руках был нож, который уверенно и плавно что-то нарезал на разделочной доске. Я смотрела, как под хлопковой тканью играют мышцы его спины, как он легко перемещался между плитой и столом, как будто эта кухня была его сценой, а он – единственным артистом. В его движениях не было грубой силы, и это зрелище завораживало.

Дориан не слышал меня из-за музыки. Я молча сняла куртку, повесила ее на крючок и, поддавшись внезапному порыву, подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он вздрогнул от неожиданности, его мышцы на мгновение напряглись, но тут же расслабились.

Мой гитарист выключил музыку одним движением на телефоне и медленно развернулся в моих объятиях. Его руки, пахнувшие оливковым маслом и розмарином, мягко обняли меня. Он не сказал ни слова, просто наклонился и поцеловал меня в щеку, долго и тепло. В этом прикосновении была невероятная, обволакивающая нежность, от которой у меня внутри все сжалось и тут же отпустило.

– Привет, – тихо сказал он, его губы коснулись моего виска.

– Привет, – выдохнула я, не отпуская его.

Дориан отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на меня, его глаза изучали мое лицо.

– Как ты? – спросил он, и в его взгляде читалась не просто вежливость, а настоящая забота.

– Лучше, – ответила я честно. – Гораздо лучше. Спасибо, что… что дал мне время.

– Расскажешь? – он снова повернулся к плите, чтобы помешать что-то в сковороде, но все его внимание было по-прежнему приковано ко мне.

Я присела на высокий табурет у кухонного острова и, глядя на его спину, начала рассказывать. Уже без той острой боли, но с остатками горечи. О Скарлетт, о ее словах, о своем бессилии. Он слушал, кивая, иногда вставляя короткое «Понятно» или «Черт». Дориан просто был рядом, и в этом была его поддержка.

Потом он выключил огонь под сковородой и, обернувшись, облокотился о столешницу.

– Есть хорошие новости. Может, поднимут настроение, – в его глазах появилась та самая, редкая искренняя улыбка. – Билеты на концерт распроданы. Полностью.

Это известие поразило меня, как маленькая вспышка света в конце темного туннеля.

– Что? Все? Так быстро? – я не могла поверить.

– Все, – он подтвердил, и в его голосе прозвучала гордость. – Каждый билет. Это значит, что твои кружки спасены. И дети получат все, что нужно.

Во мне что-то дрогнуло. Вся усталость, переживания дня вдруг отступили перед этим простым, ошеломляющим фактом. Из-за его песни, имени, усилий – дети в моей школе получат шанс. И ради этого можно было пережить и папарацци, и сложные разговоры, боль чужих детей.

– Дориан, это… это невероятно, – прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы, но на этот раз – от облегчения и благодарности.

Дориан подошел, смахнул слезу большим пальцем и снова обнял меня

– Вот и хорошо. А теперь иди мой руки. Ужин почти готов. И не смей говорить, что не голодна.

Я рассмеялась сквозь слезы, поцеловала его в щеку и пошла мыть руки. Из кухни доносился аппетитный аромат, а в гостиной тихо играла музыка. И впервые за долгий, бесконечный день почувствовала, что я не просто пришла в свой дом. Я вернулась. И меня ждали.

Воздух за кулисами был густым, как раскаленный мед. Он вибрировал от низкочастотного гула – коллективного дыхания двадцатитысячной толпы, собравшейся по ту сторону занавеса. Этот гул проникал даже сквозь звукоизолирующие стены, отдаваясь в грудной клетке ровным, мощным стуком, похожим на гигантское сердцебиение. Я стояла в тесном кругу с девочками, пытаясь унять дрожь в коленях, ощущая себя одновременно крошечной и причастной к чему-то грандиозному.

Рокси, сияя от гордости за Сайласа, переминалась с ноги на ногу, ее пальцы в такт несущейся из зала музыке барабанили по ее же бедру. Зара с деловым видом изучала паутину проводов и стальные формы сцены, но я видела, как ее пальцы нервно перебирают край свитера. Лили, прижавшись к мужу Эндрю, сияла, как ребенок на рождественском утреннике, а сам Эндрю смотрел на нее с такой нежностью и восхищением, что даже в этой напряженной атмосфере становилось тепло на душе.

– Ничего себе, Мейв, – прошептала Лили, хватая меня за руку. – Это все… это из-за тебя.

– Это из-за детей, – поправила я, но сердце бешено колотилось, выстукивая ритм тревоги и предвкушения. Из-за меня. Частично – из-за меня.

И в этот момент занавес рухнул.

Грохот.

Он был физическим, почти осязаемым. Море людей взорвалось ослепительным лесом из светящихся экранов, оглушительными криками, пронзительным свистом. И в эпицентре этого зарождающегося хаоса стоял он.

Дориан. В простой черной водолазке с коротким рукавом, которая насквозь промокла уже после первых же яростных аккордов. Его гитара была продолжением его тела и души. Мускулистые руки с проступающими венами и цепкими, длинными пальцами с невероятной, почти хищной точностью и силой перебирали струны. То он извлекал из них нежные, шепчущие звуки, заставляя зал замирать, то бросал шквал тяжелых, разрывающих душу рифов, от которых содрогалась сама сцена. Дориан двигался по ней с грацией голодного волка – неспешно, уверенно, полный сконцентрированной энергии. Каждый его жест, взмах головой, сбрасывающий темные пряди со лба, был отточен и полон скрытого смысла. Когда он поворачивался спиной к залу, чтобы перейти к микрофону, я видела, как под мокрой, прилипшей тканью играют мышцы его спины, напрягаясь и расслабляясь в такт музыке, как живое существо. Это была не просто игра. Это был выплеск самой его сути.

Сайлас, бросая на зрителей сокрушительные волны ритма, то и дело бросал взгляды за кулисы, ища глазами Рокси. И когда находил, его обычно суровое, сосредоточенное лицо озаряла короткая, сдержанная, но яркая улыбка. Люциан, стоявший чуть в тени, в стороне от главного света, водил смычком по скрипке с такой пронзительной, почти болезненной нежностью, что по коже бежали мурашки. Он был полностью погружен в себя, сосредоточен и отстранен, словно пытаясь этим инструментом отгородиться от всего окружающего безумия, создать свой собственный, хрупкий мир.

Концерт был огненной бурей, испепеляющей и очищающей. Дориан отдавал себя без остатка, без права на сожаление. Он пел так, словно это его последний выход на сцену в жизни, вкладывая в каждый хриплый звук всю свою накопленную ярость, боль, цинизм и, что самое удивительное, – надежду. Рядом со мной Лили и Зара орали слова каждой песни, Эндрю не сводил с жены восхищенного взгляда, а я просто тонула в этом водовороте чувств и эмоций, позволяя музыке унести прочь все мысли, тревоги и сложности нашего мира.

Дориан провел рукой по волосам, смахивая пот со лба и подошел к краю сцены.

– Ну что, – его голос, хриплый от напряжения, прозвучал в микрофон, и в нем снова зазвучали привычные стальные нотки. – Вы тут все такие красивые, такие громкие… А знаете, зачем вы все сегодня пришли? Нет, не только чтобы посмотреть, как я корчась на сцене истекаю творческим потом.

Зал засмеялся, ожидая привычной колкости.

– Вы пришли, потому что вам продали билеты. А все деньги с этих билетов… – он сделал драматическую паузу, оглядев зал, – уйдут в какую-то школу в Сисайде.

Его тон был легким, язвительным, но в его глазах, ищущих кого-то за кулисами, мелькнуло что-то неуловимое.

– Так что-о-о… спасибо. Спасибо за то, что ваша любовь к громкой музыке и, будем честны, – он оскалился, – к моему неотразимому обаянию, поможет купить какому-то ребенку новую кисточку для рисования или футбольный мяч. Звучит сентиментально и нелепо, я знаю. Но, черт возьми, – Дориан пожал плечами, и в его жесте была обезоруживающая искренность, – сегодня это работает. Так что грейте свои черствые сердечки. Вы все – благотворители.

Зал взревел от смеха и одобрения. Это была идеальная маска – благодарность, облаченная в цинизм, чтобы не выглядеть слабым, чтобы не раскусили того ранимого человека, что скрывался под ней. Он поблагодарил их, не сказав ни одного прямого слова благодарности, и они обожали его за это еще сильнее.

И вот, после особенно мощного, сокрушительного трека, Дориан замер. Гитара затихла. Зал, еще секунду назад ревущий, притих, затаив дыхание, ощущая приближение другой песни. Он медленно снял гитару и подошел к самому краю сцены, его лицо, обычно скрытое под непробиваемой маской рок-идола, было серьезным, почти обнаженным.

– Вы знаете, – его голос, хриплый от напряжения и долгого пения, прокатился по залу, и в нем не было привычной насмешки, – мы, «Пустые Гавани», обычно поем о тьме, потерях. О трещинах в душе и о том, что ранит. Это наша территория. Но сегодня… – он сделал паузу, и его взгляд, скользя по первым рядам, будто искал кого-то, заставил мое сердце заколотиться с новой силой, – сегодня все иначе. Потому что сегодня все это – ради света.

Он снова замолчал, давая словам просочиться в сознание каждого.

– Есть в этом зале один человек, – он продолжил, и в его голосе появились несвойственные ему, сбивчивые ноты. – Который… который нашел меня в моих же руинах. Который заставил меня вспомнить, что кроме тьмы… существует и тихий свет. И для этой девушки… – он прямо посмотрел в нашу сторону, в мой уголок за кулисами, и время остановилось, – я написал песню.

Тишина в зале стала звенящей, абсолютной. У меня перехватило дыхание. Рука сама потянулась к горлу, пытаясь протолкнуть воздух.

– Она называется «Якорь в шторм».

Он снова надел гитару. Тишину разрезали первые, чистые и глубокие аккорды. Мелодия была нежной, но полной скрытой силы, совсем не похожей на все, что они играли до этого.

Я строил трон из осколков стекла,

Носил свои шрамы, чтоб каждый их видел.

Король ничего, от первого дня и до зла,

В своем замке из боли и пепла.

Я знал свой текст, я призрака играл,

Тот, кто бежит и прячется больше всех.

Но ты вошла, тишину принося,

И увидела человека, скрытого за усмешкой…

И ты – якорь мой в шторм,

Твердая рука, что усмирила дрожь.

Мой компас, когда я сбит с пути,

Правда, что я не мог произнести.

Мое убежище от бесконечной тьмы,

Неожиданный, ослепительный свет.

Моя гавань и мое спасение…

Ты – свет в этом темном месте!

Ты не пришла, чтоб сломать стены,

Или слушать сирен отчаянные песни.

Ты просто стояла, прочная и правдивая,

И показала то, о чем я не знал…

Когда последний, оглушительный аккорд прозвучал и растворился в наступившей оглушительной тишине, Дориан стоял, опустив голову, грудь тяжело вздымалась. А потом он медленно поднял взгляд. Прямо на меня. Сквозь туман слез, выступивших на моих глазах, я видела только его. Уставшего, счастливого, настоящего.

Время остановилось.

Рядом раздался резкий, удушающий звук. Эндрю, поперхнувшись водой, кашлял, хватая Лили за руку, его лицо выражало чистейшее изумление. Зара стояла с открытым ртом, ее циничный щит был полностью сметен. Рокси смотрела на меня с широко раскрытыми глазами, полными шока, восторга и немого вопроса: «Боже, Мейв, что же ты с ним сделала?».

А я… Я просто продолжила смотрела на него. На этого человека, который только что обнажил свою израненную душу перед двадцатью тысячами незнакомцев. Ради меня. Все его циничные маски, высокомерные стены рухнули в эти три минуты чистого, ничем не защищенного чувства. И в оглушительной тишине зала, под прицелом тысяч глаз, я поняла одно: это было самое честное и самое страшное признание, которое я когда-либо слышала. И оно изменило все. Навсегда.

Глава 16

ДОРИАН

Адреналин – самая честная наркота. Он правдив и горит в жилах белым пламенем, заставляя кожу гореть, сердце колотиться как сумасшедшее, а в ушах стоять оглушительную тишину после последнего аккорда. Я стоял на сцене, глотая воздух, чувствуя, как пот ручьями стекает по спине. Гром зала был физическим ударом, но сквозь него я уже ничего не слышал. В голове стучало только одно: Сделал. Сказал. Не спрятался.

Первые шаги за кулисы были как падение с огромной высоты в беззвучную пустоту. Звук стих, осталась только вибрация в костях и оглушительная тишина в ушах. Люциан что-то говорил Сайласу, хлопая его по плечу. Сайлас, уставший, как пес, кивал, вытирая лицо полотенцем.

И тут я увидел ее.

Мейв.

Она стояла в стороне от всех, вся напряженная, как струна, с огромными глазами, в которых читалась целая вселенная – шок, нежность, и что-то дикое, необузданное. Наши взгляды встретились, и что-то щелкнуло. Она бросилась ко мне, как будто ее вытолкнула из катапульты та тишина, что осталась после моей песни.

Ее руки вцепились в мои плечи, оттягивая вниз, а ее губы нашли мои с такой силой, что наши зубы слегка стукнулись. Идеально. Это был поцелуй, как ответ на все, что я выложил на сцене. Мой мозг отключился. Инстинктивно, мои ладони, которые только что сжимали гриф гитары, рванулись вниз, к той соблазнительной округлости ее задницы, ощутимой даже через плотное вязаное платье, но я с силой удержал их на ее талии. Не здесь. Не сейчас. Но мой язык был не так дисциплинирован. Он легко, почти без усилий, проскользнул в ее теплый, сладкий рот, встретившись с ее языком в немом, стремительном диалоге, который был красноречивее любых слов. В этом поцелуе была вся ярость концерта, боль прошлого и хрупкая надежда, которую я, черт возьми, впервые за долгие годы позволил себе почувствовать.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Ее губы были покусанными, запекшимися, глаза – блестящими. Я прижал лоб к ее лбу, чувствуя, как дрожу.

– Ты… – она начала, но слова застряли у нее в горле.

– Тихо, – прохрипел я. – Просто… не двигайся секунду.

Я видел, как в углу Сайлас наконец-то добрался до Рокси и схватил ее в такие объятия, будто хотел вдавить в себя. Рокси звонко смеялась, обвивая его ногами вокруг талии. Зара, нарушая все законы физики и собственного скепсиса, прыгала вокруг мрачного Люциана, тыкая пальцем ему в грудь.

– Это было божественно! Люк, ты слышал этот финал? Идея с концертом – гениальна! Я, блин, чуть не расплакалась! – выкрикивала она.

Люциан стоял, как истукан, но в его глазах, обычно таких холодных, мелькало что-то похожее на удовлетворение. Он что-то буркнул в ответ, но Зара уже неслась дальше.