Черные приливы Сисайда

– Марк Стерлинг. Лучший в своем деле. Он не будет пугать твоих коллег кепкой и фотоаппаратом. Марк тихий и профессионал своего дела. Он просто соберет информацию.

Дориан помолчал, изучая мое лицо.

– Боишься?

Я положила кружку на поднос, все еще не выпуская из рук платье.

– Боюсь за тебя. Втягивать в это постороннего человека… Твои деньги, твои связи… Это ведь может вылезти боком тебе же.

Его пальцы сомкнулись на моих, крепкие и теплые.

– Пусть пытаются. Мне есть что терять, Мейв. Но теперь есть и за что бороться. И это значительно меняет расклад сил.

Он произнес это так просто, так уверенно, как будто объявлял о решении сменить гитарные струны. В этой простоте была такая сила, что мои страхи отступили, уступая место странному, спокойному чувству уверенности.

Он встал, забрал поднос и направился к двери.

– Ну а теперь, мисс Лорин, выпей свое зелье и примерь это платье.

– Сегодня день рождения у Скарлетт. Я надену его сразу, хочу поехать в приют, – встаю на носочки и целую в щеку, – Спасибо за подарок.

Дверь закрылась, а я села обратно, укутавшись в одеяло, сжимая в руках пакет с платьем. И понимала, что именно из таких утренних моментов, тихих и настоящих, и складывается то, что мы называем счастьем, даже в те моменты, когда оно пришло ненадолго.

Школьный день начался как обычно – гомон детей в коридорах, скрип мела о доску, знакомый запах школьных обедов. Но сегодня все это ощущалось иначе. Я ловила себя на том, что смотрю на коллег и задаюсь вопросом: кому из них эта обыденность – прикрытие? Кто за улыбкой и утренним «Привет!» прячет холодный расчет?

Я зашла в учительскую за очередной пачкой бумаги, и мой путь преградила массивная фигура директора Холлоуэя.

– Мисс Лорин, как раз вас искал, – его голос, обычно громовой и уверенный, сегодня звучал чуть приглушеннее.

Мое сердце на мгновение замерло.

Узнал, что занимаюсь расследованием? О детективе?

– У нас в планах на следующий квартал… – он начал что-то говорить о новых методичках, а я кивала, лишь наполовину слушая, пока он не сделал паузу и не спросил совсем о другом, тихо и как бы между прочим. – А как там ваша ученица? Скарлетт?

Вопрос застал меня врасплох. Я подняла на него взгляд. В его глазах не было ни подвоха, ни любопытства. Только усталая, профессиональная озабоченность. Та самая, что я часто видела в его взгляде, когда он отстаивал перед муниципалитетом хоть какие-то копейки для школы.

– Ей… лучше, – медленно ответила я, подбирая слова. – Физически. Она в безопасности. Но психологически… Ей еще долго предстоит заживлять раны.

Он кивнул, его лицо стало еще суровее.

– Да. Сложный случай. Соцслужбы работают?

– Работают. Но вы же знаете, как это бывает. Отчеты, проверки… а ребенок продолжает жить в страхе.

Директор тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его должности – бесконечная борьба с системой, которая чаще ломает, чем помогает.

– Вы сделали все, что могли, Мейв. Больше, чем должны были. Если понадобится какая-то помощь от школы: документальная, какая-то характеристика для суда, – обращайтесь сразу.

– Спасибо, мистер Холлоуэй, – я почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Это было искреннее предложение помощи. – Я… я обязательно обращусь.

Он еще раз кивнул и, уже отходя, бросил через плечо:

– И передайте ей, когда будете навещать… что мы все ждем ее возвращения. Ее место за партой всегда будет свободным.

Когда он ушел, я еще несколько минут стояла в пустой учительской, глядя в пространство. Этот простой, человеческий вопрос перевернул во мне все с ног на голову. Этот человек, которого я втайне начинала подозревать в равнодушии или даже причастности, просто беспокоился о ребенке. Один из сотен в его школе, но он помнил ее имя. И ждал ее назад.

Рокси, проходя мимо, хлопнула меня по плечу.

– Эй, с тобой все в порядке? Ты выглядишь, будто увидела призрака.

– Он спросил о Скарлетт, – выдохнула я. – Холлоуэй. Спросил, как она, и сказал, что ждет ее обратно.

Рокси присвистнула.

– Ну надо же. А я уж думала, у него вместо сердца калькулятор. Значит, еще не все потеряно в этой школе.

– Да, – прошептала я. – Не все.

Но именно эта мысль и была самой страшной. Если директор здесь ни при чем, то зло, которое мы ищем, еще хитрее. Оно носит маску не суровости начальства, а, возможно, дружелюбия и готовности помочь. И от этого становилось еще тревожнее. Я снова посмотрела на лица коллег в коридоре. Кто-то из них, улыбаясь и шутя, обкрадывал этих детей. И этот кто-то был где-то здесь, совсем рядом.

Последний звонок прозвенел, и школа начала пустеть, наполняясь особенным вечерним затишьем, когда в коридорах слышно лишь шаги уборщицы и скрип собственных ботинок. Я собирала вещи в учительской, все еще находясь под впечатлением от разговора с Холлоуэем, когда в дверном проеме возникла знакомая тень.

Люк.

Он стоял, засунув руки в карманы джинс, и смотрел на меня с тем выражением, которое я когда-то знала как свои пять пальцев – смесь упрямства и неуверенности.

– Мейв. Можно на минуту?

Голос у него был тихий, без привычных ноток упрека или ревности. Я кивнула, отложив папку с тетрадями.

– Конечно, Люк. Что случилось?

Он вошел в комнату, но не сел, а прошелся до окна и обратно, словно подбирал слова.

– Я тут подумал… о школе, детях. – Он остановился напротив меня. – У меня есть идея, как смогу тебе помочь.

Я смотрела на него, не понимая. Он выдержал паузу, давая мне время осознать, что это не начало очередного спора.

– Группа готова дать благотворительный концерт. Для твоей школы. Все вырученные деньги – на восстановление кружков. На инструменты, краски… все, что нужно.

Воздух застыл у меня в легких. Я слышала слова, но мозг отказывался их складывать в осмысленную картину. Люк. «Пустые Гавани». Благотворительный концерт. Для моих детей.

Это его способ остаться в моей жизни ни как мужчина, а как друг.

– Люк… – мой голос прозвучал хрипло. – Это… это огромный жест. Но зачем?

Он отвел взгляд, и его лицо озарилось слабой, печальной улыбкой.

– Пусть Блэквуд играет в свои детективные игры с наемниками. А мы… мы сделаем то, что умеем. Поможем музыкой.

Люци снова посмотрел на меня, и в его глазах я прочла что-то чистое, что-то от того мальчика, с которым я когда-то делилась своими детскими секретами.

– Это для детей, Мейв. Я до сих пор помню, как ты боролась за справедливость. А сейчас вижу, как горишь этим. Не могу просто стоять в стороне, зная, что у твоих учеников отняли что-то важное.

В его словах не было ни капли пафоса. Люциан не пытался купить мое расположение или вернуть прошлое. Он просто видел несправедливость и предлагал свой, единственно возможный для него, способ ее исправить.

Комок подкатил к горлу. Внезапно я осознала всю глубину той пропасти, что легла между нами. Мы с ним были из одного мира, из одного детства. Мы понимали друг друга с полуслова. И мы могли бы быть прекрасной командой. Если бы не одно «но» в кожанной куртке и с гитарой, который ворвался в мою жизнь и навсегда все изменил.

– Я… я не знаю, что сказать, – честно призналась я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. – Спасибо. Мы все будем в восторге. Да и весь город, наверное.

Он пожал плечами, снова становясь тем самым немного отстраненным Люком Дювалем.

– Договоримся о датах. Позвонишь, когда будешь готова обсудить детали. – Он уже поворачивался к выходу, но на пороге обернулся. – И, Мейв… – он сделал паузу. – Я рад, что ты не одна в этой истории, у тебя есть… поддержка.

Он не назвал имя Дориана, но оно прозвучало в тишине учительской громче любого крика. И в его словах не было яда. Было… принятие. Горькое, выстраданное, но настоящее.

Когда Люциан ушел, я еще долго сидела за своим столом, глядя в пустоту. Во всем теле была странная, щемящая легкость, как после долгого плача.

«Жизнь – странная штука, – подумала я. – Одни двери захлопываются с грохотом, а другие, давно забытые, тихо приоткрываются, предлагая не страсть и не боль, а простое человеческое плечо. И, возможно, это именно то, что нам обоим нужно было больше всего на свете».

Я взяла телефон, чтобы написать Дориану о предложении Люка. И почему-то была почти на сто процентов уверена, что он поймет. Но резко передумала. Хочется оказаться дома в объятиях Дориана.

Дорога в приют в Асторию сегодня казалась не такой унылой. На пассажирском сиденье лежала коробка с подарком – большой набор качественных цветных карандашей и толстый скетчбук для рисования, акриловые краски, кисти. Простой, но такой желанный для маленького ребенка подарок. И еще – маленький торт с клубникой и голубикой, купленный в кондитерской, куда мы с Лили ходили заказывать торт на свадьбу. Тогда мы влюбились в эту начинку. Лили считает, что это «вкус радуги». Удивительно, но некоторые учителя похожи на детей, но такие мелочи спасают от выгорания.

Семь лет. Всего семь лет. И уже столько боли пришлось пережить этому хрупкому созданию – Скарлетт. Но сегодня будет хороший день. Я сделаю все, чтобы он был идеальным.

В приюте меня встретила та же воспитательница, но на этот раз ее лицо озаряла улыбка.

– Она сегодня именинница! С самого нарядили в красивое платье и ждет. Всех спрашивает, не видели ли мы вас.

Мое сердце сжалось от щемящей нежности и горькой вины. Она ждала. Как ждала свою маму все эти недели. Но сегодня ждала меня.

Я нашла ее в игровой. Она сидела на краю дивана, прямая и нарядная, в коричневом платьице с белым кружевным воротничком. Волосы были заплетены в сложные косички, явно работа кого-то из добрых воспитателей. Увидев меня, Скарлетт не бросилась ко мне, как делают некоторые дети. Она медленно встала, и на лице расцвела такая яркая, такая беззащитная надежда, что у меня перехватило дыхание.

– Мисс Лорин, – прошептала она, и ее глазенки заблестели. – Вы пришли.

– Конечно, пришла, солнышко. С Днем рождения!

Я протянула ей подарки. Скарлетт удивленно посмотрела на мои руки.

– Это все мне, мисс Лорин?

– Конечно, милая.

Этот вопрос нанес удар моему сердцу, что нам стало плохо.

– Спасибо, – ее пальчики дрожали, когда она разворачивала бумагу. Увидев альбом и карандаши, она ахнула. – Так много подарков мне ни разу не дарили родители.

Мое сердце снова провернуло кульбиты.

– Чтобы ты рисовала самые яркие картины на свете, – сказала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

Мы сели за столик, и я разрезала торт. Она смотрела на кремовую розочку с благоговением.

Пока мы ели торт, она рассказывала мне о других детях в приюте, о собаке, которая иногда прибегала во двор, о книжке, которую им читали на ночь. Обычные детские истории. И в этой обыденности была такая хрупкая, драгоценная нормальность, что я ловила каждое ее слово.

«Вот оно. Не громкие победы, не расправы над врагами. Вот ради чего я должна бороться. Чтобы эти простые, детские радости – торт, новые карандаши, рассказ о собаке – были доступны ей каждый день. Чтобы ее мир не рушился из-за взрослой жестокости и равнодушия».

Потом Скарлетт взяла новый скетчбук и один из карандашей.

– Я нарисую вам картину. Самую красивую. С солнцем и… и с вами.

Она склонилась над листом, и ее лицо стало сосредоточенным, счастливым. В этот момент я увидела не жертву обстоятельств, а просто маленькую девочку, отмечавшую свой День рождения.

«Именно ради этого стоит бороться. Ради этого сосредоточенного выражения на лице ребенка, который творит. Ради того, чтобы у нее было право на карандаши, торт, внимание. Чтобы она знала, что о ней помнят и ее любят. Все остальное – интриги, расследования, воры в школьной администрации – просто пыль на пути к этой цели».

Провожая меня, рыжеволосая девчушка крепко обняла меня, прижавшись щекой к моему платью.

– Спасибо, что пришли, – прошептала она. – Это был самый лучший день.

– Это только начало, дорогая, – я прижала ее к себе. – У тебя впереди будет много самых лучших дней. Я обещаю.

Идя к машине, не плакала как обычно. Я чувствовала в себе твердую, как гранит, решимость. Мир, в котором семилетний ребенок считает день рождения без родителей и в приюте «самым лучшим днем», – это неправильный мир. И я буду менять его.

Я закрыла за собой дверь машины, и тишина салона обрушилась на меня, как тяжелое одеяло. Следы веселой улыбки еще застыли на лице, а внутри было разлито тепло от этого дня. Я завела двигатель, но не сразу тронулась с места, просто сидела, уставившись в руль, пока пальцы сами не потянулись к телефону.

Я нашла его имя в списке избранного и нажала на вызов. Гудки прозвучали всего два раза.

– Мейв? – его голос был низким и спокойным, и от одного этого звука стало еще теплее.

– Дориан, милый, привет. Я еду домой.

Он тут же уловил ноту в моем тоне. Он всегда улавливал.

– Я рад, что этот день прошел отлично. – сказал он без предисловий. – Где ты сейчас?

– Уже выезжаю из Астории. Через минут сорок буду дома.

– Хорошо. Никуда не сворачивай. Просто езжай, – он помолчал. – Я здесь. Я буду ждать.

Эти простые слова – «я буду ждать» – сделали для меня больше, чем любые другие. Они были якорем. Обещанием, что в конце этой дороги меня будет ждать не пустой, темный дом, а он и его тихая, не требующая слов поддержка.

Я прислонилась спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыв глаза, пытаясь оставить за порогом груз сегодняшнего дня – разговор с директором, приход Люциана, Скарлетт. Это было слишком, хочу покоя.

И тут теплые и сильные руки Дориана легли мне на плечи. Я вздрогнула, но не от испуга, а от того, как это простое прикосновение стало тем якорем, который возвращал меня из моря чужих страданий в реальность.

– Привет, детка. Рад, что ты дома, – его голос прозвучал прямо у уха, тихо и глубже, чем обычно.

Я не успела ничего ответить. Его большие пальцы уперлись в зажатые мышцы у основания моей шеи и начали разминать их с такой уверенной, почти профессиональной силой, что я невольно издала тихий стон. Все напряжение этого дня, что скопилось в плечах, начали медленно, нехотя отступать под натиском пальцев моего мужчины.

– Боже, – выдохнула я, позволяя голове упасть вперед. – Ты не представляешь, как это вовремя.

– Могу догадываться, – он ответил просто, не прекращая массажа. Его руки скользнули ниже, к лопаткам, прорабатывая каждую зажатую точку.

Мы стояли так в прихожей в тишине, нарушаемой лишь прерывистым звуком моего дыхания. И вот, когда волна физического расслабления начала добираться до оцепеневшей души, он заговорил снова, его голос стал тише, интимнее.

– А платье… – он слегка развернул меня к себе, и его взгляд, темный и пристальный, скользнул по мне с головы до ног, заставляя кровь прилить к щекам. – Я знал, что цвет лимона тебе к лицу. Но чтобы настолько…

Дориан не договорил, но в глазах я прочла все, что хотел сказать. Это лимонное платье, которое он подарил мне сегодня утром «просто так», теперь казалось не просто красивой вещью. Оно напоминанием, что в мире, кроме боли, есть еще и свет. И его забота.

Воздух на кухне был густым и тёплым, пахнущим томатным соусом и базиликом. Дориан стоял у плиты, помешивая пасту, а я накрывала на стол, мысленно репетируя, как подам новость.

Как начать? Сказать прямо: «Люк предлагает благотворительный концерт»? А если Дориан вспыхнет? Если это спровоцирует очередную волну ярости? Но скрывать – значит не доверять. Он первым нарушил тишину, не оборачиваясь:

– Ты молчишь так громко, что я почти слышу твои мысли. Они трещат, как пережаренные дрова. Выкладывай, учительница.

Я глубоко вздохнула и подошла к кухонному острову, опершись на него ладонями.

– Сегодня после уроков ко мне заходил Люк.

Дориан замер на секунду, затем плавно продолжил помешивать.

– И? Он пришел потребовать свое место в твоей жизни обратно? С угрозами и скрипкой наперевес?

В его голосе не было злости. Была усталая насмешка, но без едкости.

– Нет. Он… предложил помощь. Благотворительный концерт «Пустых Гаваней» в пользу школы. Все вырученные деньги – на кружки.

Я выпалила это одним духом и замерла, ожидая взрыва. Но реакция Дориана оказалась совершенно неожиданной.

Он тихо рассмеялся, поставил ложку и, наконец, повернулся ко мне. В его глазах я увидела не ревность, а… одобрение.

– Черт возьми. А это, надо признать, блестящий ход.

Я смотрела на него, не понимая.

– Ты… не злишься?

– Злиться? – Он подошел ко мне, вытирая руки о полотенце. – Мейв, я профессионал. Я могу оценить по достоинству красивый, элегантный маневр, даже если его совершил мой оппонент.

Дориан сел на табурет напротив, его взгляд стал аналитическим, деловым.

– Подумай сама. Он убивает сразу нескольких зайцев. Привлекает положительное внимание к проблеме, не вскрывая грязи. Поднимает свой рейтинг в твоих глазах, демонстрируя «благородство». И делает это все на своей территории – на сцене, где он чувствует себя королем. Это умно. Очень умно.

Я слушала его, и мое напряжение понемногу начало рассеиваться, сменяясь изумлением.

– То есть… тебя совсем не смущает, что это предложил именно Люциан? – уточнила я, все еще не веря его спокойствию.

Он наклонился вперед и стал чесать подбородок.

– Меня смущает только то, что я сам до этого не додумался. Это же идеальный способ легально влить в школу деньги и при этом осветить проблему прожекторами. Папарацци будут снимать не скандал, а благотворительность. Директор будет сиять. Дети получат свои кружки. А мы… мы получим прикрытие для нашего тихого расследования.

Он улыбнулся, и в его улыбке была та самая опасная, хищная грация, что сводила с ума его фанаток.

–Так что передай Дювалю – его предложение принято. И скажи… скажи, что я признателен.

От последней фразы у меня перехватило дыхание. В этих двух словах было больше величия и уверенности, чем в любой вспышке ревности.

– Ты… невероятный, – прошептала я, качая головой.

Он пожал плечами, снова становясь ворчливым мужчиной, который варит для меня чай.

– Нет. Я просто не настолько глуп, чтобы из-за личных амбиций рушить хорошее дело. И потом… – он посмотрел на меня, и его взгляд смягчился, – я тебе доверяю, Мейв. Если ты говоришь, что это просто жест помощи от старого друга, значит, так оно и есть. А все остальное… просто тактика.

Эти слова прозвучали для меня громче любого признания в любви. Они сняли последние оковы тревоги. Он не просто принял ситуацию, а понял ее лучше, чем я сама, увидел в Люке не угрозу, а союзника. Временного, но полезного.

Я обошла остров и обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.

– Спасибо, – прошептала я.

Он положил свою руку на мои.

– Не за что. Теперь давай поужинаем, а то паста остынет. И расскажи, что еще интересного произошло за день. Кроме визитов бывших воздыхателей.

Я рассмеялась, и смех этот был легким и свободным. В этот вечер, пахнущий пастой и базиликом, я поняла одну простую вещь: мы были командой.

На следующий день мне пришлось познакомиться с интересным человеком. Я почему-то ожидала увидеть кого-то в помятом плаще, с неизменной сигаретой в зубах и взглядом, от которого хочется спрятаться. Реальность оказалась куда прозаичнее.

Марк Стерлинг оказался мужчиной лет пятидесяти, в безупречно чистой рубашке с закатанными до локтей рукавами и в очках в тонкой металлической оправе. Он скорее напоминал бухгалтера, чем человека, который вскрывает чужие секреты. Мы встретились в конференц-зале отеля, где он остановился, и первое, что он сделал: предложил мне чай или кофе голосом, лишенным всяких эмоций.

– Мисс Лорин, – начал он, когда мы устроились за столом. – Дориан изложил мне суть проблемы. Моя задача – собрать информацию о финансовых потоках вашей школы за последние три года. Тихо, легально и без лишнего шума.

Он говорил спокойно, методично, его пальцы лежали на столе неподвижно. Никакой театральности, никакого намёка на азарт охотника.

Вот он, профессионализм. Просто… работа. И это, странным образом, успокаивало гораздо больше, чем любая бравада.

– Я понимаю, – кивнула я. – Но как вы собираетесь это сделать, не привлекая внимания?

Он позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

– Люди, которые занимаются подобными делами, редко бывают гениями конспирации. Они оставляют бумажный след. Моя задача: найти его и правильно прочитать. Публичные тендеры, отчеты перед муниципалитетом, банковские выписки… Всё это – открытая информация, если знать, где искать. А я знаю.

Я смотрела на него, и мой первоначальный страх постепенно растворялся, уступая место любопытству и… надежде. Этот человек не собирался ломать двери и устраивать погони. Он был похож на хирурга, который точно знает, где сделать разрез.

– А что, если кто-то заметит ваши расспросы? – осторожно поинтересовалась я.

Стерлинг поправил очки.

– Мисс Лорин, я не задаю вопросов. Я собираю данные. И делаю это так, что предмет моего интереса остается неочевидным вплоть до самого конца. Вы ведь не хотите напугать нашу потенциальную «крысу»? Испуганное животное непредсказуемо. А нам нужна предсказуемость и… доказательства.

В Марка словах была железная логика. И его спокойная уверенность действовала завораживающе.

– Сколько времени это может занять? – спросила я.

– Столько, сколько потребуется, – он отпил глоток воды. – Спешка – враг точности. Дориан предупредил, что время ограничено его отъездом, но я работаю в том темпе, который диктует дело, а не календарь.

Когда мы прощались, он протянул мне свою визитку – простой белый прямоугольник с именем и номером телефона.

– Если заметите что-то необычное в поведении коллег или вспомните любую, даже самую незначительную деталь, которая покажется вам странной, – позвоните. Детали – это кирпичики, из которых складывается картина.

Я вышла на улицу, где меня ждал Дориан, прислонившись к машине.

– Ну как? – спросил он. – Соответствует ожиданиям?

Я покачала головой, глядя на уходящую вдаль фигуру Стерлинга.

– Нет. Он… лучше. Я ожидала какого-нибудь героя из дешевого детектива, а получила… бухгалтера-следователя. И знаешь что? Это самое обнадеживающее, что было за последнее время.

Дориан усмехнулся.

– Я же говорил. Лучше нанять тихого профессионала, чем громкого дилетанта. Марк не подведет. Он как скальпель – точен, холоден и не оставляет следов до самого конца.

Впервые за все время этой истории я почувствовала, что мы действуем не просто из благих побуждений, а с настоящим, грамотным планом. И это придавало сил больше, чем любые, даже самые пламенные речи.

Вечер застал нас за нашими новыми, странными, но уютными ритуалами. Я проверяла тетради, расстилая их на кофейном столе, а Дориан сидел напротив, с акустической гитарой в руках. Он не играл громко, лишь перебирал струны, рождая обрывки мелодий, которые то затихали, то вспыхивали вновь. Он записывал наброски для нового альбома, и этот фон стал саундтреком нашей совместной жизни.

Внезапно его телефон зазводел, нарушив тишину. Дориан взглянул на экран, и его лицо преобразилось. Исчезла привычная маска легкой насмешки, напряжение вокруг глаз смягчилось. Он провел пальцем по экрану, и я услышала тоненький, радостный голосок, который невозможно было ни с чем перепутать.

– Братик!

Дориан откинулся на спинку дивана, и его губы растянулись в самой настоящей, беззащитной улыбке.

– Привет, милая. Что случилось? Снова Джесси не дает себя вычесывать?

Из телефона послышался обиженный вздох.

– Нет! Я очень жду свой День рождения! Ты обещал приехать! Ты ведь приедешь? Мы же будем играть в «Монополию», как раньше! Ты всегда поддавался, а я все равно проигрывала…

Дориан засмеялся, и этот смех был таким легким, каким я слышала его лишь несколько раз.

– Конечно, приеду. Разве я могу пропустить день рождения лучшей сестры на свете? И да, я все так же ужасен в «Монополии», так что готовься к позорному поражению.

– Ты врешь! Ты просто мне поддаешься! – затем ее голос стал тише, почти шепотом. – Я по тебе соскучилась, Дори. По нашим дурацким играм. По твоим сказкам на ночь…

Я видела, как сжимается его горло. Он закрыл глаза на секунду.

– Я тоже по тебе скучаю, Эрика. Обещаю, мы наверстаем упущенное. Со всеми играми и сказками».

Они поговорили еще несколько минут – о школе, о новых друзьях Эрики, о подарке, который он ей присмотрел. Я сидела, стараясь не шуметь, и наблюдала за ним. Это был другой человек. Не рок-звезда, циник, стратег, ведущий тихое расследование. Это был просто старший брат, безумно любящий свою младшую сестренку.

Когда он положил телефон, в комнате на несколько секунд воцарилась тишина. Он не сразу посмотрел на меня, а уставился в окно на темнеющее небо.