Старатели

В этот раз Элис не видела мальчишку-посыльного. Не видела его пытливого взгляда, клетчатой кепки. Но когда она вошла в гостиную, Мойе и Пойе сидели будто громом пораженные. Они только что получили телеграмму, и это было странно – им никогда не приходили телеграммы. Заметив Элис, Пойе взял желтоватый листок бумаги, протянул ей и произнес только одно слово: «Этель».

Прибыли Сиэтл. Корабль уходит вторник.

Купили третий билет. Пришлите Кроху.

Элис чуть не подпрыгнула от удивления. Все как в прошлом году, только теперь это касалось лично ее. На этот раз Элис читала сообщение и отказывалась ему верить. Она вдумывалась в каждое слово, всматривалась в пробелы. Несколько недель назад, когда они паковали чемоданы, Элис предложила по ехать на север с Этель и Кларенсом, но Этель ей отказала. Этель отнюдь не была легкомысленной. Взять и передумать – это совсем не в ее привычках.

Мойе и Пойе были озадачены. Дейзи бушевала. У нее было много причин радоваться помолвке с Эдом Келлером, и, среди прочего, ее грела мысль, что она уедет, а занудная старшая сестра останется дома. Теперь Дейзи носилась по кухне, восклицая: «Кроха? Кроха? Кому нужна Кроха?» – таким тоном, будто это был философский вопрос, на который невозможно найти ответ.

Правдоподобная версия появилась только через несколько минут, но никто не высказал ее прямо. Первой об этом заговорила обеспокоенная Мойе. Этель и Кларенс, осторожно сказала она, женаты уже два года. В положении Этель возможно некоторое изменение, из-за которого ей может срочно понадобиться присутствие женщины. Но это было нелепо. Если все так, о путешествии не могло быть и речи. Клондайк шутя убивал дюжих мужчин. Губил целые табуны лошадей. Заставлял даже самых осторожных людей оступиться и сбрасывал их с высоченных гор. Сама Этель зимой рассказывала им о трагической судьбе юной красавицы из Фресно, не старше восемнадцати лет, которая последовала за мужем на север с двумя младенцами, завернутыми в одеяла. К несчастью, она недооценила суровость пути, и всего через две недели ей пришлось вернуться домой; на лице ее отпечаталось горе, а заворачивать в одеяла уже было некого.

– Поезжай в Сиэтл, – голос у Мойе был тихий и хриплый, – скажи Этель отпустить Кларенса одного. Она должна вернуться домой и жить с нами.

– Думаешь, я смогу ее убедить? – спросила Элис. – Если они с Кларенсом уже все решили.

– Она не в своем уме, – отрезала Мойе. – Один раз вернулась из Клондайка жива-невредима и теперь считает, что ей все нипочем.

– Но если она будет настаивать?

Они посмотрели друг на друга, и Мойе, уступив, отвела взгляд. Обе знали, что Этель обязательно будет настаивать. Мать и дочь понимали друг друга без слов. Но именно поэтому они поняли и еще кое-что. Обеим было ясно, что если бы Мойе любила больше всех не Этель, а Элис, она бы добавила: постарайся во что бы то ни стало привезти Этель домой, но если она будет стоять на своем и все равно поедет на север, то ни в коем случае не отправляйся с ней. Но Мойе не могла этого сказать. Ведь окажись она права и Этель в самом деле носит под сердцем ребенка и нуждается в помощи, Мойе никак не могла лишить ее этой помощи, запретив Элис ехать с сестрой. Пусть даже это ставило под угрозу жизнь самой Элис.

Наконец Элис нарушила молчание, освобождая мать от моральных терзаний:

– Поезд уходит завтра в восемь утра. К вечеру я уже буду в Сиэтле. Нельзя терять ни минуты.

Будто издалека до нее донеслись голоса Пойе, Мойе и Дейзи и тут же стали затухать, как отзвук крика медленно тонет в колодце. Элис окинула комнату и семью небрежным, даже немного злорадным взглядом. У задней двери замер ее вечный стул. Шаткий. Тонконогий. Светлая сосновая древесина сияла в солнечном пятне. Он был отодвинут от стола – так она его оставила, когда поднялась. Целую неделю Элис усаживалась на этот стул, развернув на коленях историю приключений Моисея. Теперь конкурс на Шестой улице придется пропустить, а заодно, быть может, весь следующий год – во всяком случае, она представляла все именно так. Не беда. Взамен она получит кое-что получше. Носки ее ботинок уже смотрели в сторону двери.

9

Поезд несся на север. Мимо ферм, мимо рек и нескончаемых миль высокой жесткой травы. За окнами тянулись зеленые просторы, а паровоз уносил Элис все дальше от дома – она еще никогда не уезжала так далеко.

В вагонах стоял страшный гвалт. Почти все места занимали молодые мужчины, жаждавшие примкнуть к золотой лихорадке. Они вставали коленями на сиденья и, перегнувшись через спинки кресел, говорили все разом. Они задавали друг другу вопросы и распространяли недостоверные ответы дальше по составу. С Элис никто не разговаривал. Мойе и Пойе боялись оставлять ее одну в шумной толпе и велели всю дорогу не отходить от их соседей – пожилой пары, оказавшейся в том же поезде. Но мужчины ее словно и не замечали. В лучшем случае извинялись, когда больно толкали в плечо. Они полагали, что Элис не имеет отношения к их полной приключений кипучей жизни. Тем хуже для них, ведь Элис, проведя восемь месяцев в компании Кларенса и Этель, стала ходячим справочником по всем деталям маршрута на север.

По крыше вагона, оставляя вытянутые отметины, застучали капли дождя. Поезд сделал остановку в Портленде, где на улицах была грязь, и Элис промочила ноги.

Наконец из сумерек, словно из засады, вынырнула конечная станция. На платформе собралась толпа: мужчины и женщины сплошь в серых плащах и черных шляпах, лишь кое-где разбавленных яркими пятнами. Но воздух все равно был полон каким-то радостным предвкушением, надеждой, побеждавшей пасмурную погоду.

У двери вагона Элис попрощалась с соседями и нашла в толпе Кларенса и Этель. Хоть повода сомневаться не было, она все же почувствовала облегчение – значит, Этель в самом деле за ней посылала.

– А вот и я! – закричала Элис, бросилась к ним и расцеловала обоих. Она решила оставить все расспросы на потом, а сейчас выказать боевой настрой. – Я так и знала, что вы будете слишком сильно по мне скучать. – Она оперлась рукой на плечо Этель и подняла ногу, показывая ботинок: – Смотрите, я уже вся в грязи. Разве не доказательство моей тяги к приключениям?

– Выброси их в ближайший мусорный бак, – сказал Кларенс. – Если они в Калифорнии не справляются, то на Аляске от них точно не будет толку.

Носильщик принес сумку Элис. Кларенс поднял ее и сделал вид, будто надорвал плечо.

– Не издевайся над ней, она столько к нам ехала, – пожурила его Этель и тут же обратилась к Элис: – Дома все здоровы?

Сестры взяли друг друга под руку и двинулись вдоль платформы, Кларенс за ними. Проходившие мимо мужчины из по езда с огромными рюкзаками за спиной явно были озадачены. Некоторые из тех, кто ехал с Элис в одном вагоне, узнали Кларенса и не сводили с него глаз. Теперь они поняли, что неприметная девчонка с бокового сиденья была из группы Кларенса Берри, но поняли слишком поздно.

– Нет, к сожалению, не все, – ответила Элис, возвращаясь к разговору с Этель и вместе с ней пробираясь к выходу. – У Дейзи тяжелая форма зависти. Просто чудо, что я успела уехать, пока она не выцарапала мне глаза. Жаль Мойе и Пойе. Боюсь, исцелить ее может только шикарная свадьба.

– Я не была уверена, что тебя отпустят, – сказала Этель. – Энни придет в ярость. Она летом приедет домой вместе с Уэнлин, а тебя не будет.

– Я совсем про них забыла, – честно призналась Элис.

Энни, двойняшка Элис, жила в Иллинойсе. Ее дочери Уэнлин было три года. Энни уже много лет откладывала поездку домой, а тут, когда о Кларенсе и Этель стали писать в газетах по всей стране, вдруг решила, что все-таки сможет выкроить время на летнее путешествие.

– Поверь, я это переживу. Но, знаешь, – из уважения к Мойе добавила Элис, – Мойе была бы совсем счастлива, если бы к приезду Энни и Уэнлин мы обе с тобой были дома. И в чем-то я с ней согласна.

– Правда? – сдержанно спросила Этель, не поднимая глаз. – Почему?

– Милая, ты нас так напугала своей телеграммой. Такая резкая смена планов совсем не в твоем духе.

Вот, – подумала Элис. – Видишь, как я расчистила тебе дорогу. Так в чем же страшная тайна? Я внимательно слушаю.

Мгновение казалось, что Этель сейчас честно все объяснит. Но она вдруг резко отвернула лицо от света.

– Жаль, что я вас напугала. Я не хотела. Просто твое предложение не выходило у меня из головы. А потом мы с Кларенсом увидели очередь за билетами на пароход, и я вдруг все осознала. Я пересказала Кларенсу наш разговор, и он сразу ухватился за эту мысль. Удивился, что мы сразу так не сделали.

Элис внимательно посмотрела на сестру. Она ей не верила. Но зачем Этель было врать?

– В любом случае я очень рада с вами поехать, – сказала она. – Ты, наверное, догадалась.

– Спасибо, Кроха, – откликнулась Этель после странной заминки. – Ты не представляешь, как я тебе благодарна.

Они ускорили шаг и стали спускаться по скользкой лестнице. Чем дальше они отходили от станции, тем больше вокруг все менялось: уличные знаки, дома, несвежий запах промокших шляп, будто кто-то сдвинул картинку на три дюйма в сторону, и теперь энергия и возбуждение шумной разношерстной толпы встречающих казались Элис немного гротескными.

Когда она радостно бросилась к сестре и зятю, она ожидала встретить такую же радость и, может, немного волнения. Но даже Кларенс выглядел подавленным; отстав шагов на десять, он уныло плелся позади.

Элис снова внимательно оглядела Этель: темно-синяя куртка плотно облегала грудь, рубашка и юбка без труда сходились на талии. Ничего не изменилось. Хотя, возможно, было еще слишком рано. Этель почувствовала ее взгляд. Ее губы дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но нет. Только лицо вспыхнуло от невысказанных мыслей. Она отвернула голову, и они пошли дальше.

10

Кларенс нагнал их за поворотом на Мэдисон-стрит. Оживленная улица была полна покупателей. По сторонам, словно миниатюрные луны, тянулись ряды круглых фонарей, мерцающие капли первого мартовского дождя на лету превращались в снежинки. В витринах громоздились пузатые мешки с мукой. На одной вывеске, явно только недавно выкрашенной, значилось: «Все для Аляски», а двумя дверями дальше расположился магазин «Клондайк», где толпились цилиндры и стояли низкие вешалки с меховыми шубами.

Когда они пересекали соседнюю улицу, группа незнакомцев, узнав Кларенса, выступила из тени и встретила его громкими возгласами. «Эй, – закричали они, – постойте-ка!» Быстро разойдясь в стороны, они тут же сошлись снова, обступив чету Берри. Их пальцы сжимали широкие поля шляп.

Оказалось, молодые люди всего лишь хотели поинтересоваться, не может ли мистер Берри сказать, в чем секрет добычи золота в Клондайке, какой маршрут он собирается выбрать, есть ли новости о «Банкер-хилле» и насколько это стоящее предприятие. Один худощавый парень пошел рядом с Этель. У него было красивое, широкое, чересчур подвижное лицо актера. На куртке красовался один из этих нелепых значков с надписью «Да, я еду весной!», так популярных по всей стране. Не сбавляя шага, он стал показывать значок Этель с напускной застенчивостью, которой та охотно поверила. Но Кларенс высвободил свою жену из рук незнакомца, рявкнул «До свидания, всего хорошего», и тот послушно оставил ее в покое. Но еще с полминуты стоял на тротуаре, размахивая руками и забавно выпятив толстую нижнюю губу.

Наконец все трое дошли до гостиницы и миновали большие двойные двери. В холле их провожали взглядами другие постояльцы, и в голове у Элис крутилось: вот что значит быть богатым, вот что значит быть богатым. Кларенс предложил поужинать в ресторане, где их должен был встретить Фрэнк. Однако Этель оборвала его и решительно отказалась. Нет, они с Элис возьмут еду в номер.

Они прошли мимо ресторана, и Элис лишь бросила тоскливый взгляд на бесконечные ряды пылающих канделябров и длинные столы, обставленные множеством стульев.

– Прости, – сказала Этель, не спускавшая с нее глаз. – Я знаю, что тебе было бы интересно поужинать внизу, но тут собрались такие грубые люди. Вчера в баре произошла ужасная драка. Кто-то заметил, как у одного человека из кармана вытаскивают билет на пароход, и через секунду двадцать здоровых мужчин уже лупили друг друга, и вся эта куча перекатывалась из стороны в сторону, будто ее притягивало магнитом. Говорят, под конец дошло до поножовщины.

Они поднялись по узкой лестнице в небольшой темный альков, пропитавшийся запахом кухни.

– Боюсь представить, что будет на маршруте, если уже здесь творятся такие дикости, – продолжала Этель. – Я думала, будет честное состязание, кто раньше доберется до Клондайка. Но, видимо, это женский взгляд на вещи.

– Нет, Этель, – поправила ее Элис, – просто ты хороший человек. Многим есть чему у тебя поучиться.

11

В комнате стояла огромная кровать с четырьмя столбиками по углам и белым, в тон снегу, покрывалом. Быстро оглядев мебель, Элис бросилась к окну. Ей еще не доводилось смотреть с такой высоты, и она чувствовала себя птицей. У самого стекла кружились крупные белые снежинки. В Сельме никогда не шел снег. Такого снегопада она не видала со времен их последней зимы в округе Пласер, когда ей было восемь. Она подумала о том, где она, как далеко это от дома, и ощущение полета стало еще сильнее, словно, чтобы попасть на север, в самом деле нужно было вскарабкаться вверх по земному шару. И подумать только, как много на свете незнакомцев! И все чем-то заняты. Над головой кто-то ходил, в коридоре слышались голоса, далеко внизу, под окном, на освещенной улице мужчины прокладывали в снегу зигзагообразные тропки. Через дорогу, в магазине «Все для Аляски», все еще продолжалась торговля, возле одной из тележек у входа нерешительный покупатель ощупывал высокую башню из одеял. Наконец он вытащил из стопки темно-красное лоскутное одеяло, расправил его и тут же преобразился, точно обретя пару огромных крыльев. Какое-то время Элис наблюдала за мужчиной как зачарованная, пока тот не исчез в отражении яркого света.

Это Этель зажгла лампу на маленьком столике. Она достала из ящика две салфетки, ножи и вилки и упала в кресло. Потом подняла руку к затылку и извлекла из пучка волос шпильку.

Элис заговорила о невероятном виде из окна, но Этель ограничилась парой рассеянных фраз – мол, согласна, действительно вид красивый.

– Мне сегодня столько всего надо записать в дневнике, – сказала Элис.

В ответ Этель лишь пробормотала что-то вроде «угу». Обычно ее молчаливость была приятна, тишина успокаивала. В детстве, когда все они жили в маленьком доме и две другие сестры бесконечно болтали, это особенно радовало. Но сейчас Элис начинала терять терпение. Если Этель есть что сказать, пусть она забудет про свою деликатность и прямо все скажет. Или она ждет, что Элис будет день за днем сидеть рядом с ней, наблюдать, как у нее растет живот, помогать идти по маршруту и молчать до тех пор, пока однажды вечером в продуваемой всеми ветрами палатке в медвежьем углу у нее на руках не окажется новорожденный младенец в потоках крови?

– Так чтó, – с легким нажимом проговорила Элис, – вы поссорились с Кларенсом?

Поворотный момент. Удивление на луноподобном лице Этель.

– Почему ты так решила?

– Когда я предложила поехать с вами, ты отказалась. Теперь ты говоришь, что увидела очередь за билетами и передумала. Но ты уж прости, мне кажется, должно было произойти что-то посерьезнее, чтобы вот так менять планы за три дня до отплытия парохода.

– У нас с Кларенсом все в порядке.

Лицо у Этель вытянулось, прямо как у Мойе, когда та нервничала. Элис поставила сумку на кровать и расстегнула застежку.

– Но ты ведь должна меня понять, – не отступала она. – Я подумала, раз Этель вдруг понадобилась компания, не значит ли это, что Кларенс…

– Элис, перестань. Я же сказала, что нет.

– Я тебя огорчила. Прости.

– Все в порядке.

Элис помолчала.

– А что тогда?

Этель сделала глубокий вдох.

– Ладно. Я просто не знала, как это сказать. (Элис замерла.) Я нездорова.

Значит, Мойе была права. Элис отпустила сумку. Заглянула в полные слез глаза Этель.

– Энни тоже была нездорова, и потом появилась Уэнлин. Для женщин это нормально.

– Нет. Я знала, что ты об этом подумаешь. – Этель явно встревожилась. – Дома все тоже так считают?

– Может быть, – смутившись, ответила Элис. – Во всяком случае, Мойе точно.

– Я говорила Кларенсу, что надо было написать: «Этель больна. Нужна помощь». Но нет, теперь я понимаю, вы бы все равно так решили.

– Милая, что значит больна? Чем больна?

Две шпильки, лежавшие у Этель на коленях, беззвучно упали на пол. Рыжий язычок огня дрогнул, в лампе звякнуло металлическое кольцо, и пятно света двинулось в неожиданном направлении. Его двигала Этель, и лицо ее блестело.

– Жаль, что тебе придется это увидеть, – сказала она. – Будет довольно мерзко.

Элис встала, преодолевая давящий ужас. Вслед за сестрой она прошла через холодную, темную комнату. В углу рядом с дверью стоял бочонок с неподходящей по размеру крышкой. Этель подняла ее. Свет выхватил из темноты груду смятой ткани с заскорузлыми бурыми пятнами.

– Так уже почти две недели.

Сначала Элис не поняла. Потом свет коснулся верхних складок. Мрак сгущался. Запах отхожего места. Жирный, влажный, землистый. Однажды она уже видела такую кучу смятых кровавых тряпок, и тогда с ней обращались так же торжественно. В памяти Элис открылась дверь спальни. Она снова оказалась в их первом доме в округе Пласер, в убогой лачуге в глубине леса. В семье Буш было четыре сестры, но у девочек мог бы быть и брат, вот только через год после рождения Дейзи маленькое существо отказалось расти внутри матери.

– Боже, Этель…

– Ничего страшного.

Верхняя тряпка все еще была влажной. Если поднять ее – что там? Вдруг из страшного бочонка выглянет крошечное сморщенное личико?

– Там ребенок?

– Слава богу, нет.

– А здесь? – Взгляд Элис скользнул по животу сестры. – Просто еще не…

– Я думала об этом, – хрипло сказала Этель. – Но я уже ничего не понимаю. У меня все время идет кровь и острая боль в боку. Кларенс сначала решил, что у меня аппендицит. Он был так категоричен. Когда меня осматривал доктор, Кларенс мучил его целый час, и в конце концов тот согласился, что небольшая вероятность есть. Слава богу, он оказался не настолько внушаем, чтобы тут же меня разрезать.

– Мы едем домой. – Элис была расстроена, но старалась взять себя в руки. Она вдруг всем сердцем встала на сторону Мойе. – Ты не выдержишь дороги. Ты как-то сказала, что переходить Чилкутский перевал все равно что карабкаться по ледяной лестнице. Если ты больна, ты этого не выдержишь. – Элис указала на бочонок: – Боже, Этель, представь вот это в палатке.

Но, к ее удивлению, Этель не обрадовалась такому совету. Она потянулась к затылку. Густые темные волосы буйными волнами упали до самой талии.

– Ты что, думаешь, я позвала тебя сюда, чтобы ты забрала меня домой? Если бы мне нужна была охрана на пути в Сельму, я взяла бы любого из здешних героев.

– Ладно. Тогда пусть Кларенс найдет нам комнату. Мы останемся в Сиэтле. Скажем всем, что ждем, пока потеплеет, и потом нагоним парней. Так бы поступили многие разумные люди, даже если они здоровы. А потом, в мае-июне, если тебе станет лучше, поедем дальше.

– Нет.

– Твой героизм доходит до глупости.

– Это опасное путешествие, – согласилась Этель. Упрек. Кому? – Ты имеешь право отказаться. Я злюсь на себя за то, что втянула тебя в эту историю. Я была не права.

Их взгляды встретились. Повисла пауза.

Наконец Элис заговорила:

– Я не боюсь дороги.

– Напрасно.

– А ты?

– Элис, я не могу остаться. Как тебе объяснить? – Этель вздохнула, но, как ни странно, этот вздох ее словно приободрил. В то же время она как будто наконец приняла решение рассказать сестре все. – Может, тебе это покажется глупым, но я чувствую, что нашла жизнь, которая мне по душе. И я не могу от нее отказаться. Я знаю, что в газетах я выгляжу нелепо, такая отважная и «несгибаемая», как все они пишут. Но во многом они меня понимают. Я правда все это люблю. – Она стояла в тени, но ее лицо светилось радостью человека, осознавшего себя. – Я столько лет чувствовала, что могу больше, чем от меня требуют. Я заботилась о вас, когда для Мойе и Пойе настали тяжелые времена. Я взяла на себя хозяйство и ни на что бы это не променяла. Но ничто не сравнится с тем пьянящим чувством, которое я ощутила, когда мы с Кларенсом впервые сошли с корабля в Дайи. Как будто стены вокруг меня рухнули и я наконец вырвалась на свободу. Я сразу стала видеть мир по-другому. Я дышала им, впитывала его, прикасалась к нему. Я прошла тридцать нелегких миль, управляя упряжкой собак. Я сама поднялась на Чилкут, упираясь в камни ледорубом. Это было великолепно. Будто я в самом деле на вершине мира. Я хочу снова вдохнуть этот воздух. Хочу снова почувствовать, что живу полной жизнью. Понимаешь? Вот в чем дело, Элис. Это апогей моей жизни. Моя молодость. Ее последние годы. И если я останусь в гостинице или вернусь в Сельму, я все это упущу и буду сожалеть до конца своих дней. Другого такого шанса уже не будет.

12

До отплытия оставалось двадцать часов. В кутерьме вещей и снежинок Элис разрывалась, не зная, как поступить. Она поклялась помочь своей сестре. Отправиться в путешествие вместе с ней и помочь ей пройти путь до конца. В ту ночь, ночь исповедей, она позволила словам Этель себя убедить и сказала: «Да, думаю, ты права, дорогая, мы не можем упустить этот шанс». Но на что она согласилась? Элис не переставала задавать себе этот вопрос. Вдруг этим обещанием она погубила свою сестру – или их обеих? От Кларенса не было никакого толку. Он не сомневался, что его жену не переубедить. Он согласился взять с собой Элис, чтобы она помогла Этель, и считал, что тема на этом закрыта. Элис была страшно на него зла. Впрочем, он был слишком жалок, чтобы злиться на него долго. Его занимали другие заботы. Еще в Сельме Элис слышала, что Кларенс очень боится плавания, боится моря. Но она не ожидала, что он скиснет у нее на глазах. С ним невозможно было разговаривать. Он открывал рот, только чтобы рассказать о затонувшей «Нэнси Джи». Или о затонувшем «Мехико». Он бесконечно говорил о трагической судьбе «Авроры», которая стала огибать остров неподалеку от устья реки Скина не с той стороны, на полном ходу налетела на риф и после двенадцатичасовой агонии затонула. «Все думаю о “Лунной радости”», – скорбно вздыхал он. Речь шла о дряхлом старом пароходе, и все они знали, что когда «Лунную радость» видели в последний раз, пароход кренился набок под углом в шестьдесят градусов и шел на запад навстречу шквальному ветру.

Утром перед отплытием Кларенс совсем сник и даже не притронулся к завтраку. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной, а его жена вместе с сестрой копались в сумках с вещами. Они сложили тряпки для Этель, сосчитали таблетки морфия, и Элис не могла избавиться от ощущения, что такое начало путешествия не предвещает ничего хорошего. Слабый утренний свет старил комнату. Недопитый кофе стыл на столе в белых чашечках.

Когда в комнату вошел счастливый и возбужденный Фрэнк Берри, эта мрачность его озадачила. Но он счел ее не трагичной, а просто унылой и заявил:

– У вас такой вид, будто тут только что скончался какой-нибудь несчастный холостой дядюшка, которого мы даже толком не знали.

Наконец Этель мягко сказала, что пора, и им пришлось выйти на улицу и влиться в поток, двигавшийся в сторону пристани. На семью Берри поглядывали с любопытством. Кларенс Берри возвращался на собственные богатые прииски, а все остальные только собирались застолбить кусочек северной земли, людей на которой с каждым днем становилось все больше. Элис могла бы наслаждаться моментом, но ей не давала покоя тревога.

Вчера она отправила Мойе и Пойе телеграмму.

Этель порядке. Как раньше. Отплываем «Берте».

Она старалась не думать о том, как дома воспримут эти загадочные слова. Она сама едва себя понимала. Пассажиры, шедшие впереди, один за другим поднимались по сходням, зажмуривались и сразу прыгали, словно перед ними была не палуба, а морская пучина.

13

Первая ночь на море, посреди этой подвижной синевы, так кружила голову, что не оставляла места сожалениям. Да, думала Элис, лежа на койке, Этель права – несмотря на опасность, этот шанс нельзя было упустить. На вторую ночь налетел ветер и началась качка. Теперь Элис казалось, что прав все это время был Кларенс и они непременно утонут.

Мужской голос в коридоре сказал: «На палубе конской мочи на шесть дюймов. В жизни больше не надену эти ботинки». Его спутник, проходя мимо двери, приглушенно ответил: «Не хочу тебя огорчать, приятель, но ты в них помрешь».

Тук, тук, тук, тук. Это в стену из соседней каюты, где жили Этель и Кларенс, стучала Этель. Элис повернулась на бок и дважды стукнула в ответ. Так они перестукивались уже много часов. «Я жива, а ты?» – «Пока да, а ты?»