Старатели

В табачной лавке, салуне «Нью-Йорк», гостинице «Тихий океан» и лавке с вафлями и кофе семью Берри приняли по истине по-королевски. Возвращение Кларенса сопровождалось всеобщими перешептываниями, но негодования заметно не было.

Если кто и собирался обвинять Кларенса в смерти двоих мужчин, подумала Элис, то точно не владельцы доусонских магазинов, имевшие виды на его деньги.

Тем не менее Кларенс не хотел рисковать. Он устроил целое представление: пройдя через весь город, он отправился на местное кладбище, чтобы почтить память умерших. Следующая дань была материальной – он заплатил владельцу саней, которые были наняты зимой, чтобы доставить тела с приисков вниз по замерзшей реке; заплатил за древесину для гробов; заплатил за гвозди. Нашел людей, которые выкопали тогда могилы, предварительно разведя костры, чтобы оттаяла земля, как это делалось при добыче золота, и на случай, если Генри об этом не позаботился, щедро заплатил и им тоже.

Когда все это было сделано, Кларенс вновь почувствовал себя свободным. Он смело смотрел вперед. До присков на Эльдорадо оставалось пройти всего девятнадцать миль.

На следующее утро Кларенс ворвался в комнату сестер в гостинице «Доусон», где они всю ночь проспали на настоящей кровати. Элис не обрадовалась его приходу, ей хотелось подольше спокойно побыть в комнате. Она сидела в кресле, подобрав ноги. Никогда еще она не чувствовала такой благодарности за изобретение мебели. Как же приятно есть за столом, а не пристраивать тарелку на коленях.

Этель проспала всю ночь и проснулась в хорошем настроении. Она уверилась, что ей просто нужно было вернуться к нормальной комфортной жизни, теперь она начнет поправляться. В последнюю ночь в палатке, когда Этель и Элис, вскипятив воду, мешали тряпки в котле, Этель сказала:

– Мне кажется, крови стало меньше. Может, что бы там ни было, оно все уже вышло.

Живот у нее оставался болезненным и немного вздутым. Элис тогда подумала, хотя не сказала об этом Этель: а вдруг это все-таки были симптомы беременности, просто ей потребовалось очень много времени, чтобы прижиться и закрепиться?

– Господи, – сказал Кларенс, отодвигая стул и садясь рядом с ними. – Как же хорошо наконец вернуться. Не знаю, чего я боялся. Люди вроде Фрэнка постоянно сбивают меня с толку. После Чилкута он только и делал, что нашептывал мне о разъяренной толпе, которая будет размахивать кулаками и кричать, что меня надо повесить. Кстати, мы от него избавились. Он ушел рано утром. Просил за него с вами попрощаться. Вчера он встретил в баре людей, которые собираются застолбить участок на Кварцевом ручье, сразу потерял голову и бросился собирать вещи, повторяя, что это его шанс. Он столько волновался и ныл, что Генри начнет искать золото без него, а теперь сам его бросил. Вот Генри-то разозлится. Правда, Генри зимой застолбил себе участок на Бонанзе, так что, думаю, Фрэнк просто хочет уравнять счет.

– А что насчет Джима?

Кларенс удивился. После истории в долине Шип-Кэмп Элис старалась не упоминать его имя.

– Он поехал к сестре в Музхайд. Приедет на прииски на следующей неделе. Джим хочет стабильного жалованья, а на добыче его платят. В этом смысле прииски лучше, чем работа носильщика.

– Насколько?

– Ты о чем?

– Мне интересно, сколько тут получают рабочие.

Этель бросила на нее осуждающий взгляд, будто Элис сказала что-то неприличное. Наверное, она все еще переживает из-за того, что отдала мне свой излишек. Но Кларенс ни о чем не подозревал и только взял с тарелки жены кусочек свинины.

– Больше, чем можно подумать, – сказал он. – Больше, чем я бы хотел платить. К слову, – он указал на остатки завтрака Элис, – надеюсь, ты это доешь. Вот уж что действительно дорого обходится. Эта свинья перешла через горы, чтобы оказаться у тебя на тарелке.

24

Дул арктический ветер, конечная цель их маршрута была уже совсем близко, а Дайи, хотя в это сложно было поверить, остался в пятистах милях позади, и все ощущали новый прилив бодрости. Желтое солнце стало большим самородком, только протяни руку, а земля под ногами в любой момент могла треснуть, обнажив длинные пещеры с сокровищами, как в древней арабской сказке. Им больше не нужно было самим нести вещи. В четверти мили за ними, с мешками и собаками, шли мужчины из Доусона, искавшие заработка. Теперь, когда рядом не было Фрэнка и Джима, Кларенс, казалось, расслабился. Этель шла рядом с мужем, и ей даже не приходилось всем весом опираться на его руку. Они выглядели счастливыми. Они улыбались друг другу. Конечно, им было приятно добраться до этого места – настоящей жемчужины, принадлежавшей только им одним. Когда они поженились, оба были бедны, но каждый видел в другом свет – так светятся трудолюбивые люди, которые не боятся работы. И они друг в друге не ошиблись. Сейчас оба думали именно об этом.

Указатель отмечал место, где ручей Эльдорадо отделялся от Бонанзы, и еще через пятьдесят шагов показалась хижина Берри.

– Смотри! – радостно воскликнула Этель. – Наш дом со всем не изменился.

Это была двухэтажная постройка из грубо обтесанных бревен, прочно вросшая в землю перед голым холмом. Простая. Крепкая. Такую нарисовал бы ребенок, если бы его попросили изобразить дом. Справа, судя по печной трубе, находилась кухня. К кухне примыкал открытый загон для собак.

Из трубы тянулась вверх закрученная темно-серая нить. Внутри коротко вспыхнуло рыжим – кто-то открыл и закрыл печь. В окне появилось широкое румяное лицо, потом настежь распахнулась входная дверь. На пороге, ухмыляясь, стоял Генри Берри, еще больше, чем обычно, похожий на Кларенса, если не считать лишних пятнадцати фунтов веса и позы: руки гостеприимно раскинуты в стороны, ноги расставлены, в глазах горит веселый огонек.

– Добро пожаловать в ваше скромное обиталище! Я съел всю еду, украл из земли все золото, уволил лучших работников и нанял на их место своих школьных приятелей. Пробовал заложить дом, но мне никогда не удавалось как следует подделать твою подпись, которую ты так предусмотрительно оставил в документах у местных властей. Заходите, что вы выпучили глаза. Я как раз проверял мясо. Последний шанс спалить хижину, пока за готовку не взялись женщины.

Генри сделал шаг в сторону и пропустил их внутрь. В этот момент он сложил с себя полномочия управляющего и, кажется, был доволен. Отвечая на его улыбку, все тоже заулыбались. Генри так сжал брата в объятиях, что оторвал от пола. Этель он почтительно поцеловал, словно королеву, если не считать откровенной ухмылки.

– Местный климат вам очень к лицу, мисс Буш, – сказал он затем Элис, и ее рука утонула в его огромных ладонях. – Я еще никогда не видел, чтобы леди с такой грацией носила комариные укусы.

Он еще ненадолго задержал ее руку, чтобы пожать, и в глазах у него, несмотря на насмешливые слова, светилось тепло. Наконец он перевел взгляд на пустоту у нее за спиной.

– Только не говорите, что вы потеряли беднягу Фрэнка.

– Он ушел из Доусона с большой компанией, с которой познакомился в баре, – ответил Кларенс.

Генри выругался.

– Вот мерзавец. Мы должны были вместе начать добычу. Я ждал его столько месяцев, а он не смог подождать один день?

Кларенс прошел мимо Генри, ему не терпелось осмотреть дом.

– Он сказал, что если хочешь, то можешь прийти к нему на Кварцевый ручей.

Здесь было чудесно. На других приисках они видели только крохотные хижины, просто лачуги, а Кларенс, как только у него появились деньги, выстроил дом, достойный его пре красной жены. Голые стены в большой комнате были бревенчатыми, отчего казалось, что находишься в дупле. Центральное место занимал грубый длинный стол со скамьями по сторонам, тут же поставили пару стульев. В углу, на синем плетеном овальном ковре, стояло кресло-качалка Этель. В задней части дома выгородили вторую комнату, маленькую спаленку с широкой кроватью, которая заполняла все пространство и даже упиралась в окно. Направо вдоль всего дома тянулась узкая кухня, которую Генри называл «камбузом».

Элис заглянула в камбуз, как раз когда пора было переворачивать говядину. Это было настоящее лакомство. Наверное, Генри специально для них купил мясо в Доусоне. У стены стояли большой мешок с мукой и бочонок с галетами. На полках сахар и чай. В небольшой миске дикие вишни, вероятно сохранившиеся с прошлого лета. Банки с молоком, консервированные фрукты и весь другой провиант, как ей уже объяснила Этель, будут размещены в кладовой. Элис оглядела железную духовку, которую в прошлом году установил Кларенс. На взгляд Элис, она была довольно хлипкой, но говорили, что даже в гостиницах в Доусоне духовки похуже. Внутри пекся огромный каравай. Элис взяла с полки над кухонным столом плетеную корзинку и щедро зачерпнула галеты из бочонка.

– Зря ты взял с собой этого хама, – все еще брюзжал Генри, когда Элис вернулась к остальным.

– Это решал не я, – сказал Кларенс, опускаясь на скамью рядом с Этель. – Па не отставал от меня всю зиму. Он близко к сердцу принимает злоключения нашего непутевого братца. Переживает, что Фрэнку все никак не улыбнется удача.

Генри фыркнул.

– И что, каково с ним путешествовать?

– Как с дизентерией, – ответил Кларенс.

Генри разразился своим знаменитым громоподобным хохотом. Кларенс с тонкой самодовольной полуулыбкой взял у Элис корзинку и съел целую пригоршню галет.

– Если поразмыслить, – сказал Генри, вытирая глаза, – может, пусть золото остается у Фрэнка, а я останусь с вами. – Он подмигнул Этель и Элис: – Я всю зиму смотрел только на грязных, замученных мужиков. Я совсем не против разнообразия.

25

Рассвело так быстро, будто солнце держало землю на поводке и вдруг резко притянуло к себе. Вчера вечером, когда от жаркóго остались одни кости, Элис расстелила шкуры прямо на скамье. Сейчас, проснувшись, она с большим облегчением вспомнила, что они уже не в палатке, а в хижине. Лавина в Вербное воскресенье, бесконечная дорога в снегу – все это казалось далеким прошлым. Взгляд скользнул по неровному деревянному полу. Дверь в спальню осталась приоткрытой, и Элис увидела Кларенса и Этель, спавших под целым ворохом одеял, – свернувшись клубком, они чуть ли не лежали друг на друге, так что это было почти неприлично. В палатке они так себя не вели. Но Этель как будто стала сильнее, к ней возвращалась былая бодрость. К тому же здесь они были хозяевами и, возможно, считали себя вправе этого не скрывать.

В другой части главной комнаты зашевелилась портьера из шкуры черного медведя, из-за нее возникла чья-то фигура. Это был Генри. Он прошел в камбуз и задернул за собой занавеску. Прищурившись, Элис могла разглядеть в зазоре между занавеской и полом его шаркающие ботинки. Она затаила дыхание. Вскоре из кухни донесся хруст зерен и аромат кофе.

Когда-то, особенно в тот год, когда Кларенс начал ухаживать за Этель, Генри приходил в их дом в Сельме каждое воскресенье. Там ему особенно нравилось садиться за органчик в гостиной и во весь голос распевать песни. Часто он приглашал спеть вместе с ним кого-нибудь из девушек – Энни или одну из сестер Смит, которые жили через дорогу и всю неделю только того и ждали, – и нарочно заглушал их своим голосом. Сначала казалось, что это просто случайность, но постепенно отчаянная борьба за первенство приводила к тому, что оба певца переходили на крик. Тогда Генри, согнувшись от хохота, падал на клавиши, а несчастная девушка стояла рядом и только краснела.

Однажды, когда братья пришли в гости, дома, кроме Этель, была только Элис. Кларенс и Этель ушли на прогулку, так что Элис и Генри вдвоем пошли к канаве и сели в прохладной тени старого кипариса. Генри стал говорить о себе. О своей жизни, о том, какой из него выйдет фермер. На секунду Элис с радостным замиранием сердца подумала, что он так проявляет к ней интерес. В яркой вспышке света она увидела себя в белом платье у алтаря рядом с Генри, который вот-вот должен стать ее мужем. Но когда она уже почти в это поверила, Генри вдруг признался, что неравнодушен к ее двойняшке, Энни. Он сказал, что считает ее милейшей девушкой на свете и приходил к ним вместе с Кларенсом только для того, чтобы ее увидеть. Он объявил, что много работает и копит деньги, – все, что обычно говорят в таких случаях. Потом он взглянул на Элис, ожидая ответа, и ей пришлось сказать: «Боюсь, Энни нравится Уильям Карсвелл». Генри кивнул и заговорил о другом, больше ни словом не обмолвившись об Энни.

Сейчас на завтрак Элис подала тосты с лососем и консервированные персики – приятное разнообразие после бекона с бобами, их обычной еды на маршруте. Генри откинулся на стуле и обвел всех повлажневшими от прилива чувств глазами. Зимой, долгими темными днями, сказал Генри, он иногда думал, что сходит с ума, в сучках на стенах ему мерещились лица клоунов. Как хорошо, что наконец есть с кем поговорить. Он был готов бесконечно слушать обо всех опасностях их путешествия.

– Ну, Сиджей, – назвав старшего брата домашним именем, Генри похлопал его по плечу, – не буду врать, что я не смог бы извлечь из этого выгоду, но мне больше нравится, что ты жив и твое состояние при тебе, а я уж постараюсь помочь тебе его истратить.

Генри и женщины взяли чашки с кофе и вышли наружу. Яркое солнце освещало лиловые холмы, ручьи искрились в его слепящих лучах. За столом Элис так и подмывало спросить: а где мой излишек? Где тот кусок земли между пятым и шестым участком, купчая на который спрятана у меня под платьем? Но она не решалась заговорить об этом, пока Этель не объяснится с Кларенсом.

Земля вокруг была изрыта множеством ям. Это шурфы, объяснил Генри, стоя на гравийной дорожке и указывая на ямы. Они начинались в двадцати шагах от входной двери, и по их расположению было видно, как лихорадочно велась работа.

– Тебе лучше остаться, – сказала Элис, заметив, что Этель следом за ней спускается с крыльца.

Но Этель мягко ее осадила:

– Я уже столько прошла. Я хочу увидеть свои участки.

Генри подвел их к ближайшей яме и с гордостью показал результаты своей работы. Яма была такая узкая, что в нее помещался только один человек, и уходила вертикально вниз на восемнадцать футов. Над ней, как и над многими другими ямами, была поставлена деревянная лебедка с небольшой косой крышей, защищавшей от дождя систему металлических блоков и ведро с крепко привязанной веревкой. Рядом с ямой возвышалась небольшая горка гравия, выкопанного из недр земли, а в гравии блестело золото. Почти у каждой ямы лежала такая кучка, чаще всего накрытая парусиной, прижатой к земле несколькими камнями. Лед на ручье уже растаял, а значит, ближайшие несколько месяцев работники будут промывать в нем этот гравий, чтобы отделить золото и сложить его в мешки.

– Это похоже на детскую игру, – сказал Генри, ведя их от ямы к яме. – Будто копаешь туннель в Китай. Но на самом деле, скажу я вам, это совсем не игра. В таком климате добыча – суровая работа. Ничего общего с Калифорнией. Здесь земля замерзает почти на весь год. Там, где хочешь копать, приходится разводить костры. Когда дрова догорают, хватаешь лопату и стараешься работать как можно быстрее. Раскопаешь, может, примерно фут – и снова упираешься в замерзшую землю. Тогда снова разводишь костер, ждешь, пока он догорит, раскапываешь еще фут, и так по кругу. И все это время ветер дерет лицо, а пальцы и уши чуть не отваливаются от холода.

Впрочем, сказал Генри, по сравнению с остальными у них было одно преимущество. Он подвел Элис к куче металлолома, на деле оказавшейся паровым механизмом – собственным изобретением Кларенса, которое они этой зимой начали использовать вместо костров.

– Работает так, – объяснил Генри, – наполняешь эту металлическую бочку водой и разводишь под ней костер. Вода кипит, пар идет в этот шланг, и ты просто направляешь насадку туда, где решил копать. Гораздо удобнее, чем отогревать землю прямо огнем. Это и точнее, и не надо постоянно убирать пепел и мусор. Умный у меня братец. – Генри понизил голос, бросил взгляд на Кларенса, который присел на корточки у шланговой насадки примерно в десяти футах от них, и добавил: – Когда он был маленьким, мы думали, он просто тупица. Кто же знал, что нытье и бесцельное шатание – ранние признаки гениальности.

Из пяти палаток, стоявших на обнаженном холме, появились наемные рабочие, и вскоре прииск ожил. Они не копали ямы. Как сказал Генри, это была зимняя работа. А летняя работа – промывать гравий и отделять золото. Мужчины сгрудились у шлюзов, тянувшихся вдоль ручья на сорок футов и напоминавших миниатюрные деревянные желоба для спуска леса, только вместо леса был гравий. Гравий лопатой кидали на верхнюю часть шлюза, а потом ведро за ведром поливали водой из ручья, чтобы он быстро сошел вниз. Бесполезная грязь и камни уходили вместе с водой, но тяжелая порода, содержавшая золото, оставалась на грубых досках шлюза. Дальше этот остаток зачерпывали лотком. Потом рабочие шли к ручью, набирали в лоток воды и приступали к последней стадии очистки. Пара умелых движений – и смесь в лотке закручивалась, образовывая маленький водоворот. Легкие частицы выносило наружу, но тяжелое чистое золото оставалось внутри.

Над ручьем разносились крики и хохот с соседних участков, где шла та же работа. В небо поднимался грязный дым от костров. Вниз по течению уплывал пустой гравий. Вскоре из дома вышел Кларенс и, на ходу поцеловав Этель в щеку, ушел быстрым шагом и смешался с рабочими. Элис обратила внимание, как он сразу слился с остальными, стал просто одним из многих: то же сложение, те же движения. Из общей массы его выделяли только две красные полоски любимых подтяжек.

Генри взял Элис и Этель под руки и провел их по третьему, четвертому и пятому участкам на Эльдорадо. Примерно в полумиле вниз по течению ручья показалась хижина Антона Штандера на шестом участке. Они с Кларенсом были равноправными партнерами, Штандер был так же богат, как Берри, но трудно было догадаться об этом, взглянув на его жилище. Крыша провисла и покрылась зеленым мхом, труба покосилась. Перед дверью, словно перед входом в логово зверя, валялись какие-то кости.

– Не сосчитать, сколько темных зимних дней я провел со всем один, когда некому было составить мне компанию, кроме Штандера, – прошептал Генри и, дивясь сам себе, покачал головой. – Это все, что вам нужно о нем знать. Особенно когда это говорю я, ведь от друзей я требую ужасно мало.

И, чтобы избежать встречи, они повернули назад.

Разговор зашел о других соседях – кто из них остался на зиму, а кто уехал. Элис не знала этих людей. На обратном пути они обходили новые ямы, и она задумалась: может, у меня под ногами моя собственная земля? Решив, что если не вдаваться в подробности, то вопрос можно задать и при Генри, Элис спросила:

– Это тот самый знаменитый излишек в сорок два фута?

– Излишек Этель? – переспросил Генри. – Мы его про шли, он вон там.

Этель смутилась. Похоже, она неверно истолковала слова Элис и подумала, что та решила ее подтолкнуть. И, не успела Элис ее остановить, как она сказала:

– Теперь он принадлежит Элис. Я ей его подарила.

– Что-что? – Генри приложил ладонь к уху, потом повернул голову, и на шее у него обозначились две глубокие морщины. – Вот это тебе повезло. Я сидел здесь всю зиму, и мне никто ничего не дал.

Элис так опешила, что даже не нашлась с ответом. Этель, видимо поняв, что ей не стоило так сразу во всем признаваться, тоже молчала. Собаки у загона, завидев их, стали рваться с привязи, расшатывая колышки. Наконец Элис обратилась к Генри:

– Я думала, у тебя есть свой участок на Бонанзе.

– Есть, – кивнул Генри. – В декабре я позволил себе отлучиться на пару дней и застолбил пятьдесят восьмой участок на Бонанзе. Ты бы как-нибудь сходила на него посмотреть, оно того стоит. По ценности примерно как кусок ледника в двух шагах от Северного полюса.

У дома Этель оставила их и пошла обратно к ямам. Конечно, она хотела найти Кларенса, прежде чем Генри повсюду растрезвонит новость.

Оставшись одна, Элис почувствовала, что сгорает от стыда. Она злилась на себя за то, что начала этот разговор. Злилась на Этель за то, что та неправильно ее поняла и слишком рано открыла правду. Злилась на Кларенса, представляя, как он прямо сейчас воспримет эту весть. Она раскрыла дневник, но тут же отложила его в сторону. Потом достала почтовую бумагу, решив написать, что они добрались, но не смогла придумать даже радостного приветствия. В голове снова зазвучали гневные слова Генри, но на этот раз ее собственный голос резко ответил: очень жаль, что ты провел здесь всю зиму и думаешь, что кто-то тебе что-то за это должен. Очень жаль, что ты полгода, как нянька, караулил золото своего брата. Очень жаль, что ты поверил, будто если ты все серые дни напролет с ноября по март выкапывал гравий, промывал его и держал в руках золото, то теперь оно принадлежит тебе. Очень жаль, что ты так и не выучил американский урок: не имеет значения, на какой земле ты спишь и что ты добыл из нее собственными руками, значение имеет только одно – бумажка с текстом на английском. Имя, дата и подпись – как на той купчей, что лежит у меня в клеенчатом кошельке.

26

Вечером, после ужина, который прошел в напряженном молчании, Кларенс резко встал, опрокинув стул:

– Пойдем, Кроха. Хочу с тобой поговорить.

Элис недоуменно взглянула на Этель, но та, казалось, тоже не понимала, что происходит.

– Идем, – рявкнул Кларенс. – Пока комары не совсем озверели. – И добавил мягко, но так же властно, когда Этель двинулась было вслед за сестрой: – Этель, ты сегодня уже много ходила. Останься.

Третий участок, четвертый, наконец – пятый. На холме, словно призраки, выступали из тумана палатки рабочих. Вода с шумом перекатывалась по камням. Кларенс достал из-под жилета деревянный колышек, сделал метку на одиноко стоящей ели и ногой вбил колышек в грязь. Потом вытащил из кармана веревку.