Старатели

Это было уже чересчур. Все внимание переключилось на Элис. В одну секунду, без всякого предупреждения, Кларенс рассвирепел:

– Довольно! Кто ты вообще такая, чтоб обвинять капитана?

Элис тут же пожалела о своих словах. Во рту появился вкус желчи. Вот она, благодарность за ее помощь. Она их всех ненавидит.

– Этель, а что думаешь ты? – уже спокойнее спросил Кларенс.

– Я думаю, – сказала Этель, – что нам стоит послушать Джима.

Целый час после этого разговора она сторонилась Элис. Но теперь решительно подошла к младшей сестре, которую только что предала, и сказала:

– Мы так экономили еду, что, может, сегодня устроим пир? Я бы достала яйца и консервированные абрикосы. Или ты считаешь, что я слишком с этим спешу?

Элис старалась не замечать обеспокоенного взгляда Этель. Сделала вид, будто все ее внимание поглощено котлом. Она выступила против Кларенса и Джима ради сестры, ради чести семьи Берри, но сестра и зять не нуждались в ее помощи, попросту отвергли ее. Из котла в лицо дохнуло паром, и Элис тихо сказала:

– Кларенс слушает не тех, кого надо. Попомни мои слова. Никакой лавины не будет.

Солнце светило вовсю. Вереница людей двигалась к началу перевала. Все были в приподнятом настроении, на санях радостно позвякивали бубенчики.

19

В полдень послышался грохот – казалось, он несется отовсюду. Взглянув на испуганное лицо Этель, Элис обхватила ее за талию, и они вместе выскочили из палатки. Снаружи все смешалось, и невозможно было понять, куда бежать. Прищурившись и приложив к глазам ладони козырьком, они старались разглядеть горы. Собаки словно сошли с ума, шерсть встала дыбом, с надрывным лаем они рвались с поводков. Воздух дрожал. Снежные вихри кружили сорванные с голов шляпы.

И вдруг все стихло. Элис и Этель наугад пробежали футов двадцать. Кларенса и Фрэнка нигде не было.

Какой-то молодой парень с яблоком в руке удивленно спросил:

– Лавина?

Вскоре вести с подножия перевала подтвердили: так и есть. Сотни людей завалило снегом. Наконец появились Кларенс и Фрэнк, оба с лопатами.

– Черт побери этого индейца, он был прав, – сказал Фрэнк, глянув на Элис. – Сегодня не ваш день, мисс Буш, готовьтесь посыпать голову пеплом.

Спасательные группы пробирались вверх, наугад разбрасывая в стороны снег – было непонятно, где находилась тропа. Расчищали там, где из сугробов торчали головы. Они высовывались из снега, словно из черепашьего панциря. Копали там, где горячее дыхание прожигало продухи в снегу. Из-под снега раздавались сдавленные крики. Кто-то заметил кожаную перчатку, наклонился, чтобы поднять, и тут же отскочил назад: в перчатке оказалась женская рука. Ниже было погребено те ло, вколоченное в снег, словно кол.

Найденные тела везли вниз на санях. Они не были похожи на обычные трупы: скрюченные, заледеневшие руки, выгнутые колени, разинутые рты. Они все еще бежали. Бедствие для них будет длиться вечно.

Элис представила среди этих тел себя. Смерть так близко. Она чуть не отправила всех на тот свет. И отправила бы, если бы не Джим.

Две соединенные палатки превратили в импровизированный морг. Элис направилась туда, чтобы предложить помощь, и Этель настояла, что пойдет вместе с ней. Тела лежали прямо на снегу. Владелец единственного рынка в Шип-Кэмп назначил себя главным и просил проходящих мимо людей заглянуть внутрь и попробовать кого-нибудь опознать. Но это было пропащее дело, поскольку в основном погибшие либо путешествовали в одиночку, либо все, кто их знал, лежали тут же. На носилках, сделанных из палок и курток, внесли еще два тела. Следом ввалились трое несостоявшихся героев – замерзшие, подавленные, готовые вот-вот расплакаться. Они два часа копали снег вокруг продуха, но раскопали только быка, мирно жующего жвачку в ложбине, которую он сам же вытоптал в сугробе.

День клонился к вечеру, но от потрясения, разлитого над белым простором, время словно замерло. Все были чем-то заняты, все боялись, что если работа закончится, они останутся лицом к лицу с тем, что случилось. Элис чувствовала, как внутри пульсирует унижение. Она взглянула на перевал из-под брезентового навеса, и ее вдруг пронзила мысль, что снег сошел ей назло.

Тел насчитывалось уже почти пятьдесят, но многие до сих пор оставались под снегом. Элис посмотрела на труп, лежавший у ее ног. Она знала этого человека. Носильщик с корабля. Он совсем не изменился. Торчащая борода. Плоть тугая и влажная, как у только что ощипанной курицы. То же ошеломленное выражение лица, как той ночью на «Берте», когда стены и пол ушли из-под ног. Он думал, что погибнет во время бури. Предчувствие обмануло его всего на три недели.

Со склона, держа на плече лопату, спустился Кларенс. Щеки так раскраснелись, будто кровь что есть силы била в них изнутри, стараясь вырваться наружу. Он тихо сказал несколько слов Этель, стоявшей на улице, потом обернулся в поисках остальных и увидел Элис.

– Элис, иди в палатку.

– Я помогаю в морге. – Она откинула прядь заиндевевших волос с мертвого лба носильщика.

– Знаешь, о чем я думаю?

– Ты на меня кричишь.

– Я думаю, что если б мы послушались тебя, то сейчас мы бы все были мертвы.

Он был в ужасе. Ему нужно было на ком-нибудь сорваться, чтобы не разрыдаться. Элис медленно повернулась и вгляделась в багровое лицо зятя. Между ними закружился белый пар – ледяное дыхание, вылетевшее вслед за словами.

Кларенс снова закричал, на них стали оборачиваться. Он сказал, что она должна выучить урок и не сметь больше ему перечить. «Как у тебя хватило наглости?!» Он завоевал видное положение в жизни, но любая ошибка может его погубить, погубить их всех. Наконец он замолчал, и это молчание означало: «Я даю тебе шанс сказать, что мне виднее».

Но она ничего не сказала, и тогда он схватил ее за руку и потащил к палатке.

Как только они зашли под навес, он толкнул ее вперед. Она споткнулась, перед глазами мелькнула железная печка, и, падая, Элис ударилась щекой. Она подняла глаза. Кларенс не хотел, чтобы она поранилась, но ему не было ее жаль. Она дура. Самое смешное, что Элис была с ним согласна. Она чуть их всех не убила. Но вместе с тем ее захлестнула горечь, ведь будь Джим порядочным человеком, она бы не стала в нем сомневаться, а если бы Кларенс больше думал о страданиях Этель, ей не пришлось бы ее защищать.

Элис коснулась щеки рукой. Из царапины текла кровь. Место чувствительное, будет синяк.

– Сиди здесь, – велел Кларенс.

Он развернулся, и снег захрустел под его сапогами.

Элис била дрожь, стучали зубы. Палатка пустовала десять часов, внутри был ледяной холод. Передвигаясь на четвереньках, чувствуя, как тяжесть прошедшего дня прижимает ее к земле, Элис подтащила к печке сложенный в углу хворост. Ей не у кого просить защиты. Но положение может измениться. Гнев затуманил ей разум. Одна палка, две палки, три палки, четыре. Медленно и спокойно закоченевшие руки собирали растопку для огня.

20

Через четыре дня они свернули палатки, собрали вещи и присоединились к веренице людей, взбиравшихся на Чилкут. Передовой отряд погиб под лавиной. Те, кто тогда не успел или побоялся оказаться впереди и должен был идти следом, теперь устало плелись по той же дороге.

Кларенс, Фрэнк и Джим тащили еду, инструменты и все остальное. Элис и Этель нужно было поднять на вершину только самих себя. Гора перед ними резко взмывала в небо. Ровная белая дорога в три тысячи футов от подножия до плато. И снова, как и тогда, когда она в первый раз увидела этот подъем, Элис подумала: мы не справимся. Но они с Этель пошли вместе с мужчинами.

Поднимались гуськом, держась за направляющий трос. Чувствовалось, как он дрожит от хватки множества рук. Меховая шуба Этель огромным бурым пятном маячила у Элис перед глазами. Они прошли всего двадцать футов, когда Этель сказала, что ей нужно передохнуть, и всем, кто шел сзади, пришлось остановиться.

На самом деле по маршруту тянулись два троса, один для подъема, другой для спуска, и вторым сегодня уже дважды пользовались те, кто возвращался за новой партией мешков. Элис боялась, что их заставят отойти с дороги и встать к тросу для спуска, – никто не мог позволить себе топтаться на месте.

– Милая, – сказала она, пока ее не опередили, – если тебе нужно вернуться, давай вернемся.

Но Этель лишь глубоко вдохнула, нашла в себе силы подняться и, скрючившись, продолжила идти вверх.

Это было совсем не похоже на триумфальное восхождение девяносто шестого, когда у Этель был собственный ледоруб и она не отставала от молодых мужчин. Теперь же, через силу поднявшись на ноги, она вскрикнула, но – как всегда стоически – заглушила звук широким меховым рукавом.

На последнем участке пути ветер исцарапал Элис лицо, разреженный воздух не давал толком дышать. Снежинки не кружились и не падали, а сгущались перед глазами, заслоняя все вокруг. Добравшись до вершины, Этель, собрав последние силы, перевалилась через каменный выступ. Элис, тяжело дыша, последовала за ней.

Здесь, на вершине Чилкута, проходила граница между Америкой и Канадой. На плато уже теснились те, кто их опередил, а снизу все время прибывали новые люди. Прежде чем спуститься в Канаду, нужно было пройти через таможню, и, опасаясь, что приток неподготовленных путешественников приведет к массовому голоду, Канада обязала каждого, кто хотел пересечь границу, доказать, что он располагает провиантом на год вперед. Берри поставили палатку рядом с палаткой таможенников, над которой развевались красно-синие флаги.

Джим стоял у входа. Он курил резную трубку в виде прыгающей рыбы и выпускал дым, пахнущий сахаром и древесной корой. В кармане у него лежала плата за перевал – немалая сумма. Еще до подъема Кларенс заплатил ему куда больше то го, что обычно платили носильщикам. Почему нет? Разве он не спас им жизнь?

Этель стала помогать Кларенсу разводить огонь, а Элис вернулась к заснеженному горному гребню, где, как они думали, Этель могла обронить перчатку.

Когда она вернулась, Джим, все еще стоявший у входа в палатку, искоса на нее посмотрел. Элис решила было, что настал момент сказать ему то, что она не сказала Кларенсу. Сказать: «Ты был прав». Но взгляд Джима остановил ее. Он и так уже над ней насмехается, зачем унижаться еще сильнее? Проходя в палатку, она врезалась в его плечо. Он словно бы ненароком отступил на полшага в сторону и загородил ей проход – так это выглядело в глазах кого-нибудь вроде Кларенса. Но и Элис, и Джим понимали, что это не случайность.

Она нажила себе врага, хотя совсем этого не хотела. И еще хуже были неотвязные вопросы: кто стоит ниже в иерархии? Джим или она сама? В Калифорнии Элис ответила бы, что Джим, а здесь все отчетливее ощущала, что это она оказалась на самом дне.

21

Полотнища полога сомкнулись у нее за спиной. В палатке было тепло, как в коконе. Пусть стенки и провисали под тяжестью все сыпавшего снега, но в железной пасти печки ярко горел огонь. Этель лежала, пристроив голову на колени Кларенсу, ее рука покоилась у него на бедре. С самого Сиэтла у них почти не было возможности поговорить с глазу на глаз, о чем-то другом и речи быть не могло – впрочем, учитывая здоровье Этель, сейчас, возможно, было не лучшее время для интимных прикосновений. Элис задержалась у входа, сбивая снег с ботинок. Кларенс шепнул что-то в волосы Этель, встал и протиснулся мимо Элис. В спину ударил порыв злобного ветра. Элис не много подождала, потом, чтобы не выстудить палатку, скрепила полог специально принесенными прищепками.

– Куда пошел Кларенс?

– Проверить шесты на второй палатке, – неохотно ответила Этель.

– Разумно. Один сильный порыв – и нас унесет прямо в небо.

Элис опустилась на корточки возле огня. Настроение было ужасное. Впереди долгие месяцы на севере, с людьми, которые совсем не рады ее компании. Она оставила Сельму ради большого приключения, но стоило ли оно того? Она села на измятую шкуру – туда, где сидел Кларенс. Пошевелила кочергой поленья. Пламя взметнулось, всполох резанул по глазам.

– Дома, – сказала Элис, – мы бы сейчас мыли с Дейзи посуду.

– Если ты скучаешь по Дейзи, значит, дела совсем плохи.

Элис постаралась рассмеяться.

– Элис, – сказала Этель, – объясни, откуда у тебя этот синяк.

– Я же говорила, ударилась о печку.

– Скажи, что Кларенс тут ни при чем.

Элис молчала.

– Он тоже мне прямо ничего не сказал, – печально проговорила Этель. – Если это он, я его убью.

Ветер ударил в стену палатки, парусина вздулась и хлопнула. Сестры уставились на матерчатую стенку, ожидая, что палатка вот-вот рухнет. Но палаточные опоры выдержали натиск ветра.

– Пожалуйста, давай просто забудем этот ужасный день, – попросила Элис. – Мало того, что погибло столько людей. Каждый раз, когда я вспоминаю то утро, мне хочется себя ударить. Я старалась убедить Кларенса пустить нас на перевал. Если бы он меня послушал, мы были бы заживо погребены под снегом.

– Ты ведь не проводник.

– Стоило сказать мне об этом раньше, прежде чем я выставила себя дурой.

Элис отложила кочергу, опустила подбородок на юбку, натянутую между коленями. Стук снежной крупы по крыше палатки напоминал о Сельме, с таким же звуком о стены их дома билась сухая грязь. Молчание. Потом – рука на плече. Но внутри у нее ничего не шевельнулось. Не было ни благодарности за сочувствие, ни даже ощущения сестринской близости. Ее пронзала горячая тоска, которая была сильнее нежности.

– Элис, не расстраивайся. Я не вынесу, если ты будешь несчастна.

Рука погладила ее заплетенные в косы волосы.

Я ее мучаю, вдруг поняла Элис. Моя боль становится ее болью.

– Я не позволю Кларенсу плохо с тобой обращаться, – сказала Этель.

– Забудь. Нет, правда. Да и дело не только в Кларенсе.

Слова вырвались против воли. Она не до конца понимала, что делает, но ощутила тлеющий жар. Пробудился какой-то таинственный уголок сознания. Инстинкт говорил ей не останавливаться и смело идти вперед – мимо мира реальных чувств в мир чистых фантазий.

– А в чем тогда? – спросила Этель.

– Ты меня возненавидишь.

Это тоже была фантазия, но Элис уже не могла молчать.

– Ни за что, – ответила Этель.

– Я чувствую себя страшной идиоткой. Я хотела, чтобы мы поскорее перешли Чилкут, потому что думала, вы с Кларенсом поможете мне застолбить собственный участок.

Из горла вырвался смешок. Что она несет? Ведь это неправда. В то утро, перед сходом лавины, она думала только о своей усталости, думала об Этель, злилась на Кларенса за то, что он не поверил ее рассказу про Джима и капитана Мака. Но сейчас, еще не вполне ясно осознавая собственные цели, Элис изменила прошлое. Это было несложно. Она взяла мимолетную фантазию о богатстве, вроде той, которой поделилась с носильщиком и помощниками кока на «Берте», и пересадила ее в более плодородную почву.

– Милая, зачем тебе участок? – По палатке разлилась жалость. Вязкая субстанция, составлявшая любовь Этель. – Ты же знаешь, что мы с Кларенсом о тебе позаботимся.

– Знаю. И я очень вам благодарна. Но, понимаешь, Этель, при всей вашей щедрости я все равно никогда не смогу жить так, как вы. У вас будет свой дом, семья. У вас будет свобода, будет все, что можно купить за деньги. А у меня ничего этого не будет.

Что она говорит? Что она говорит? Элис словно вдруг опьянела. Все это одновременно было и правдой, и ложью. Но это был правильный шаг, судя по тому, как расширились глаза Этель, судя по ее взгляду, оценивающему, задумчивому и, что важнее всего, выражавшему готовность помочь.

– Погоди.

Элис отерла лицо и замерла в ожидании.

– Я хочу тебе кое-что дать, – сказала Этель. – Тебя это порадует.

Из-под платья Этель вынула клеенчатый кошелек. Открыла его. Извлекла и развернула купчую, исписанную размашистым чернильным почерком. Купчая на излишек между пятым и шестым участком на Эльдорадо. В последний раз Элис видела ее в Сельме, когда Кларенс заставил Этель показать документ Бушам и Берри, а сам вдохновенно сказал: золотоносная северная земля – это наше спасение.

– Я дарю ее тебе, – сказала Этель.

– Нет!

– Да, Элис. Я не люблю хвастаться, но я богатая женщина и могу сделать подарок родной сестре, если мне этого хочется. Кларенс мог отдать излишек кому-нибудь из своих братьев, но он отдал его мне, потому что я рисковала жизнью, отправившись с ним на север. Теперь по той же причине я отдаю его тебе.

– Он придет в ярость, – сказала Элис и добавила тоном истинной христианки и заботливой дочери: – Если уж кому ее и отдавать, так это Мойе и Пойе.

– Я найду другой способ позаботиться о наших родителях. Что касается Кларенса…

Что это? Секундная неловкость? Если и так, вскоре все смела волна более сильных чувств. Любви к младшей сестре. Вины за то, что вызвала ее в такое опасное место.

– Я расскажу обо всем Кларенсу, когда мы доберемся до хижины, – сказала Этель. – Когда он спокойно усядется рядом со своим золотом. А теперь перестань задавать вопросы и принеси перо.

Элис принесла перо. И чернила. Она едва сдерживала себя, старалась не выказать нетерпения.

Этель зачеркнула свое имя и сверху написала: «Элис Буш». Потом поставила дату и внизу свою подпись.

– Теперь нужно, чтобы бумагу зарегистрировал канадский чиновник. В архиве в Доусоне хранится дубликат. Но это уже начало.

Бесценный листок перешел в руки Элис. Она было запротестовала, бурный поток невнятных слов не оставлял места для ответа сестры. Но купчая принадлежала ей, и Элис ощутила острое наслаждение, она буквально чувствовала, как вырастают слова «Элис Буш», как она становится больше, чем была секунду назад. Она, другая Элис, властно стояла на вершине мира. Бурная радость волнами расходилась по воздуху, внутри эхом звучал приступ смеха, подобный тому, что напал на нее в прошлом году в Сельме, – только теперь все было ровно наоборот. Вместо потери – невероятная прибыль. Она даже не много собой восхищалась. После бесконечных тревог, унижений и зависти она разбогатела раньше, чем добралась до золотоносных ручьев.

22

На озере Крейтер Фрэнк Берри на ночь завернулся в меховую шубу, оставив снаружи только макушку. Утром они назвали его Санта-Клаусом, потому что у него заледенела борода. Правда, к полудню прозвище немного изменили, чтобы оно лучше подходило к его характеру, и Фрэнк стал «злым близнецом Санта-Клауса».

Одна из собак украла со сковороды самый толстый кусок свинины. Впору было разрыдаться, но кусок удалось спасти, а собака вновь проявила хитроумие и изобретательность – принялась просить прощения, понуро опустив нос и поджав хвост.

На озере Беннетт они увидели двух мужчин, которые остервенело ссорились, деля общее снаряжение. Один взял палатку, другой сани.

– А когда эти двое умрут, их, наверное, закопают в одной яме, – прокричал Фрэнк.

Разгневанные мужчины оглянулись и растерянно заморгали. Фрэнк хотел их задеть, но, судя по их ошеломленному виду, возможно, на самом деле спас им жизнь.

На озере Лаберж кнуты беззвучно рассекали вьюжную белизну, словно искусственную стружку внутри снежного шара. Элис шла рядом с Этель. Неожиданно передние сани резко свернули влево, причем Кларенс и Фрэнк изо всех сил подгоняли собак. Тут же мимо промчались вторые сани и тоже исчезли во мгле.

Элис и Этель двинулись следом, не понимая, что происходит, и лишь когда забрались на четвереньках на склон под взглядами трех мужчин и четырнадцати собак, они узнали, что под тяжестью саней начал трескаться лед.

Пришла весна. Ночью воздух заполнили взрывы и грохот, словно кто-то стрелял им в спину из револьвера.

Утром отколовшиеся льдины, наползавшие друг на друга, заблестели на стыках под ослепительным солнцем, а вода растапливала их по краям, разъедая лед. Уже появились широкие полыньи. Стоит выйти на лед, как ровная льдина выскользнет из-под ног. Ты упадешь. Окажешься под водой, и там будет не так уж глубоко, но ничего нельзя поделать с длинными, прозрачными льдинами шестидюймовой толщины – они наползут друг на друга и сомкнутся над головой, как крыша.

После завтрака, когда они складывали палатку, Фрэнк принялся дразнить Элис:

– Если б ты тогда умерла под лавиной, так и осталась бы незамужней.

Он искоса смотрел на нее, ожидая реакции. Он хотел позабавиться, сначала привлечь ее к себе, а потом отпугнуть. Фрэнк считал, что красивое лицо делает его неотразимым. Но мало ли что он считал. Элис никогда не привлекали самовлюбленные типы.

– Подумаешь, незамужней, – язвительно усмехнулась она. – Я чуть не умерла бедной.

На самом деле нет. Теперь уже нет. Произойти могло многое, но что ей теперь точно не угрожало, так это бедность.

Но для Фрэнка ее беспечный ответ имел другое значение. Фрэнк планировал добраться до приисков и начать мыть золото вместе с Генри. Однако сейчас, кроме инструментов и смелых планов, у него не было ничего. И он расслышал скрытый смысл ее слов, бьющих, словно пощечина. Бедной, как ты.

23

За весенним солнцем пришла оттепель, и каждый солнечный день срезал новый слой с верхушек сугробов. Болотная почва раскисла. Плотно спрессованный снег исчез, отчего кое-где уровень земли опустился на целых четыре фута. Грязь была коварной. Однажды они прошли мимо лежащего человека с вывернутой и, вероятно, сломанной ногой. Обменявшись с ним парой слов и оставив ему немного бекона, они двинулись дальше, а мужчина, прикованный к своему одеялу в красно-коричневую клетку, следил, как они удаляются, опершись локтем на пятачок оставшейся крепкой почвы на склоне холма.

Как только река достаточно очистилась ото льда, они смастерили из саней и деревьев, которые было проще всего срубить, два плота. На них поместили собак и все припасы. Этель наконец смогла сесть, вытянув ноги, и ей стало немного легче. Элис удалось установить на шатком плоту маленькую печку, подложив под нее две железяки. Развели небольшой огонь, и она на ходу исхитрилась приготовить гренки с бобами. От главной реки отходило столько ручьев, что иногда было невозможно понять, куда поворачивать. Тогда Кларенс брал пустую банку из-под молока, бросал ее в воду, и они плыли вслед за ней, полагая, что именно туда устремляется самое сильное и глубокое течение. Чаще всего так и бывало, и все очень обрадовались, когда им удалось обогнать несколько групп, оставивших их позади несколькими днями раньше.

Вскоре течение усилилось – значит, они подошли к порогам Файв-Фингер. Кларенс велел всем высадиться на низкий илистый берег. Они надели на собак ошейники, а сами долго тащили вещи, пока специальный человек за плату перегонял пустые плоты через пороги. Фрэнк недовольно ворчал. Но когда, поднявшись на крутой откос, они увидели, как лодка, шедшая следом, перевернулась вместе с пассажирами и всеми припасами, он прикусил язык. Позже, вернувшись на плоты, они проплыли мимо небольшого кладбища на пригорке, заросшем цветущей примулой. Добропорядочные граждане доставали тела из реки и хоронили их здесь. Правда, как мрачно заметил Кларенс, по крайней мере в одном случае это было самоубийство. Некий Сэм Реймонд трижды преодолевал эти пороги. Дважды он потерпел неудачу, но вернулся в Шип-Кэмп, заново закупил все снаряжение и снова попытал счастья. Потеряв все в третий раз, он сказал: «Что будет с Мэй и малышами?» – достал из кобуры пистолет и выстрелил себе в ухо.

Наконец 11 мая 1898 года группа Берри добралась до места назначения – Доусон-Сити. Плоты преодолели последний поворот реки, и путникам предстало невероятное зрелище. Это походило на волшебство: среди высоких, безжизненных гор скрывался город не меньше Сиэтла.

Он стоял на плоском, как горячий блин, пятачке земли между холмами. Всюду роились люди, у причалов теснились лодки, воздух был наполнен стуком топоров и визжанием пил, и все это громогласным эхом отражалось от скал.

Но чем ближе они подплывали, тем больше Кларенс нервничал. Вскоре причина стала ясна. Зимой – Элис слышала об этом впервые – у него на приисках случилась трагедия, умерли двое старателей. Как объяснял в письме Кларенсу Генри, от заражения крови или какой-то другой болезни. Зимой здесь умерли многие, и Кларенс признался, что тогда мало об этом думал, но теперь, приближаясь к месту, населенному столькими отчаявшимися людьми, похудевшими и потерявшими присутствие духа за долгую и темную зиму, стал беспокоиться. Он вслух размышлял о том, насколько хороший из Генри управляющий и верят ли ему на слово. А что, если за время его отсутствия старатели отвернулись от Берри, что, если его обвиняют в скупости? Те, кому повезло работать на Кларенса Берри, не должны страдать от голода или холода.

Двое молодых парней подтянули плот к берегу, и на лице Кларенса отразилось мучительное ожидание.

Но вот он поднялся на причал, назвал свою фамилию, Берри, и никто не попытался его задушить.

Кларенс почувствовал облегчение. Фрэнк был разочарован: он бы не отказался посмотреть, как кто-нибудь нападет на его брата. Но то, что последовало, когда они двинулись вглубь Доу сон-Сити, понравилось всем. Шумный город был набит под завязку – и теми, кто только что вернулся с приисков, и теми, кто впервые прибыл этой весной. Они пошли вдоль Главной улицы, где Кларенса и Этель то и дело приветствовали знакомые с прошлого года. В «Аукционерах Тернер и Ко» им предложили самим выбрать столик. Театр «Монте-Карло» с жаром предлагал свои услуги. Во «Фруктовой лавке Гандольфо» хозяин вышел из-за прилавка, чтобы пожать руку Кларенсу и женщинам. Элис шла под руку с Этель и улыбалась всем, кто улыбался им. На улице они увидели всего пару женщин, и то издалека, но, проходя мимо какой-то открытой двери, различили в глубине дома пение двух высоких женских голосов.