Старатели

– Мы будем только рады, – произнес кто-то моим собственным голосом.

– Конечно, что нам мешает, – произнес кто-то голосом Оуэна.

– Гора с плеч, – радостно ответил кто-то голосом де душки. – Смешно, правда? Смотрите, я просто сияю от счастья.

Когда мы покончили с карамельным тортом, крем-брюле и шоколадным муссом, уже был готов предварительный план. Вопросы с паспортами, деньгами и гостиницами были решены. Нам оставалось только выбрать одну из нескольких дат в июне.

Официант принес счет в толстой кожаной папке. Мы с Оуэ ном синхронно потянулись за кошельками, и дедушка впервые за вечер громко расхохотался.

Потом он встал и, опираясь на стол, размял колени. Теперь он хотел выпить виски в баре – в соседнем зале, где в великолепном каменном камине шести футов высотой шумно трещал огонь. Я сделала несколько шагов и вдруг сообразила, почему дедушка пожелал мне спокойной ночи: он жил по правилам этикета прошлой эпохи и, собираясь в бар после ужина, рассчитывал только на компанию моего мужа. Молодым леди, в данном случае мне, полагалось удалиться в постель. Обычно я не оставляю такой нелепый сексизм без внимания, но дедушка был уже стар, его все равно уже не исправишь. Поэтому, чтобы сделать ему приятное, я сыграла роль призрака женщины времен его юности: встала на цыпочки, поцеловала его в щеку, произнесла пару жизнерадостных слов и быстро зашагала в сторону лифта.

Через час, когда я, свернувшись калачиком, лежала на огромной мягкой кровати и смотрела в телефон, дверь распахнулась и в номер решительно вошел Оуэн. Он все еще не мог прийти в себя.

– Господи, Анна, твой дедушка просто одержим этой семь ей, – сказал он, снимая футболку и садясь в ногах кровати. – Ему не терпится как можно скорее нас к ним отправить. Он хочет за завтраком уже забронировать нам билеты. Все это меня немного нервирует.

– Мы еще можем отказаться. – Я прислонилась к изголовью и отложила телефон на прикроватный столик.

Настроение у меня было подавленное. После ужина я собиралась спокойно заняться учебой, а в итоге весь этот час читала о клондайкской золотой лихорадке. Теперь она казалась лишь мимолетной аберрацией американской истории, но романтическая аура, некогда окружавшая слова «Клондайк» и «Юкон», не рассеялась до сих пор. Десятки тысяч золотоискателей, откликнувшись на зов (об этом я уже кое-что знала), хлынули на север Канады, чтобы попытать счастья в том, что – теперь в этом не оставалось сомнений – было самым обыкновенным и бессовестным грабежом.

Лежа в нашей роскошной комнате и все больше думая о своей богатой семье, о кукле-качина в пакете на полу, я стала искать информацию об отеле «Ауани», и то, что я нашла, только подтвердило мои опасения. Когда-то эти места населяли ауаничи, одно из коренных племен Америки, которому пришлось отступить вглубь Йосемитской долины, спасаясь от геноцида, сопровождавшего основание Калифорнии. Именем вождя ауаничи, Тенайи, называлось озеро, на которое мы завтра собирались сходить. Но, как оказалось – раньше я об этом не подозревала, и меня глубоко встревожила как сама история, так и ее малоизвестность, – озеро назвали не в честь вождя, а в насмешку. Кучка свежеиспеченных калифорнийцев, члены батальона «Марипоса», убили сына Тенайи, захватили его деревню и пообещали назвать это озеро его именем, чтобы увековечить память о катастрофе, которую он пытался предотвратить.

– Я вижу, ты сомневаешься, – сказал Оуэн. Он скомкал футболку и сунул ее в дорожную сумку.

– Сомневаюсь. У меня ощущение, что он взял нас на слабо.

– Собираешься сказать ему, что мы передумали?

– Нет. Но не ради него. Если он решил выделить этой семье часть своих денег, я не хочу, чтобы они лишились их из-за меня.

– Ты у него на крючке. – Оуэн улыбнулся с любовью и капелькой жалости. – Знаешь, как он назвал тебя в баре? Он сказал, что ты «противница материализма, идеалистка с золотым сердцем и высокими моральными принципами».

Не успела я произнести: «Я думаю, это был сарказм», как Оуэн добавил:

– Я уверен, это был сарказм.

– О чем вы еще говорили?

– Да все про Клондайк, – пожал плечами Оуэн. – Что нам должно там понравиться. Он сказал, что сам бы хотел туда съездить. – Оуэн упал на кровать рядом со мной и закинул руки за голову. – Вообще-то я начинаю его понимать. Посмотреть на ручьи с золотом, на старые дома в Доусон-Сити – это же здорово. Такой странный затерянный уголок с сумасшедшей историей.

– Учитывая все, что там случилось, «история» – это очень мягкая формулировка, – откровенно заметила я. – Мне кажется, ты не до конца понимаешь, сколько там было жестокости.

Честно говоря, Оуэн меня удивил. Я не ожидала, что дедушкины рассказы могут его захватить, ведь по сути, как мне теперь стало ясно, сколько бы дедушка ни рассуждал о том, как несправедливо обошлись с Лоуэллами, это были все те же старые байки об отчаянных смельчаках, выбившихся «из грязи в князи», только приправленные северным колоритом. Теперь я видела, что Оуэн размышляет, перебирает в уме разные точки зрения, что, в общем, не должно было составлять для него труда.

В конце концов, он не понаслышке знал о самых страшных страницах истории человечества. Он сам читал студентам трехмесячный курс об ужасах войны. Его отец и мать происходили из семей евреев, чудом избежавших смерти в Германии и Польше. Кроме того, он был женат на мне. Мой отец был армянином, а армяне – по крайней мере, в Америке – представляли собой малоизвестную народность, едва не стертую с лица земли в хо де этнических чисток в Турции во время и после Первой мировой. Он должен был сразу же, как и я, взять дедушкины истории, покрутить их в руках, вывернуть наизнанку и увидеть, что они насквозь пропитаны страданиями и кровью.

– Я про то, – пояснила я, – что дедушка, конечно, говорит об извинениях и компенсации, однако наверняка убежден, что история Клондайка – это что-то красивое и захватывающее. Но реальность жестока. Все из-за денег.

– Как и всегда, – беспечно отозвался Оуэн.

– Ну да, только здесь это не метафора.

Оуэн посерьезнел. Какое-то время он задумчиво молчал, а потом вдруг снова развеселился, повернул голову и посмотрел на меня мягким, но в то же время пристальным взглядом. Я взяла две разделявшие нас подушки и скинула их на пол.

– Действительно, это же называется «золотая лихорадка», – сказал Оуэн, ложась рядом со мной. – Так сразу и не догадаешься.

Глава вторая

Сельма, Калифорния Сиэтл, Вашингтон

Внутренний водный путь Маршрут к Клондайку

1897–1898

1

Едва коснувшись конверта, Элис рассмеялась. Безрадостно, не заразительно. Она сжала письмо в грязных, натруженных пальцах, не сомневаясь, что отлично знает его содержание. Вскинула голову. Резко отвернувшись от обожженной, измученной земли их семейной фермы, от мальчишки-посыльного, который только что поймал ее у дверей амбара, она обвела диким взглядом простор Сан-Хоакинской долины и холодный светлый небосвод, выгибавшийся над головой между горными вершинами, как блестящая крышка банки.

Зря она засмеялась. Ей стало стыдно. Но смех вырвался против воли, это был нервный, конвульсивный смех человека, который после долгих месяцев, долгих лет борьбы наконец узнал, что она окончена.

Враг завершил игру в кошки-мышки. Завершил безжалостную охоту. Теперь он держал нож у самого горла. Скоро металл коснется кожи, прольется кровь, и Элис наконец будет избавлена от изнуряющего страха за свою жизнь и жизнь своей семьи.

Элис была уверена, что письмо прислали из банка.

Она ошибалась.

Впрочем, в ее ошибке не было ничего удивительного. Вся семья считала, что уведомление о потере права выкупа должно прийти на этой неделе. Они ждали его уже много месяцев, еще с прошлого лета, когда стопка все менее любезных писем о просроченных счетах достигла совсем уж неутешительных размеров. Отец Элис, ее Пойе, уже трижды ездил во Фресно умолять об отсрочке. Все было напрасно. Банк волновали только просроченные выплаты по закладной, а стоявшие за ними люди словно и не существовали. И беспомощная семья Буш продолжала возделывать огород, ухаживать за виноградом и персиковыми деревьями, зная, что хватит всего пары слов, чтобы в любую минуту все это у них отнять. Только этим утром Пойе сидел в гостиной, сжимая в руках чашку с чаем, и напряженно высматривал в окне одинокого всадника в клубах поднятой копытами пыли.

– Я думала, в таких случаях приезжают лично, – сказала Элис мальчишке, невольному свидетелю ее позора. Сердце бешено колотилось. Словно раненый зверь в последние мгновения перед смертью, она с удивительной ясностью видела корявые персиковые деревья, шпалеры для винограда и покривившуюся крышу амбара.

– Кто приезжает? – не понял посыльный.

– Мы слышали, как было с Маккаллерами, – ответила Элис, не столько обращаясь к мальчишке, сколько просто выплевывая слова в воздух. – Приехал рыжий из Фресно и привез с собой уведомление. Мы тоже ждали незнакомца на пегой лошади.

– А! – Посыльный подпрыгнул на месте, отчего его серая кепка чуть не свалилась на землю. – Так это не из банка, мисс Буш. Это от вашей сестры.

Элис перевернула конверт. Письмо было адресовано не Пойе, а всей семье. Почерк в самом деле принадлежал Этель. Письмо написали не безликие банкиры из Фресно, а Этель, дорогая Этель, старшая из четырех сестер Буш.

Смеяться больше не хотелось. Горечь рассеялась в воздухе, словно капли воды, испаряющейся на солнце. На ее место пришло волнение. Вот уже целых восемь месяцев от Этель не было никаких вестей. В Клондайке, куда Этель с мужем почти год назад отправились на поиски золота, зимой замерзали даже самые крупные реки, а сухопутные тропы терялись в непреодолимых просторах. Пути не было ни людям, ни письмам.

Элис разорвала конверт. Раз адрес написан рукой Этель, значит, она жива. Но внутри могло быть что угодно. Может быть, Этель здорова, может, больна. Ее муж, Кларенс Берри, жив или умер. Золото, за которым они охотились, могло по-прежнему скрываться в недрах земли. Или наоборот – только протяни руку.

Конверт упал в грязь. Элис развернула листок кремовой бумаги, исписанный синими чернилами.

1 апреля 1897 года, ручей Эльдорадо

Дорогая семья,

Это не первоапрельская шутка. Для этого вы слишком далеко. Появилась возможность отправить письмо, и ее нельзя упустить, хоть и придется писать очень быстро. У нас все хорошо. И не просто хорошо – лучше и быть не может. Я хочу сказать, что у нас получилось. Мы застолбили участок, много участков, и напали на жилу.

Сначала, когда мы разбили лагерь на этом ручье, мы ничего не нашли и пришли в отчаяние, ведь мы так на него рассчитывали. Кларенс выкопал, наверное, целых двадцать ям, я помогала промывать землю, но нам попадались только жалкие крохи. Но вот как-то ночью из темноты появился сосед с факелом в руке и сказал, что докопался до коренной породы и обнаружил там жилу. Это обнадежило Кларенса, и, не дожидаясь рассвета, он схватил лопату и спустился в одну из ям.

Копать пришлось всего три часа. В глубине ямы он наткнулся на камень, сдвинул его с места, при свете факела еще немного поворошил вокруг, и вот оно, наше чудо: сквозь землю прорезалась жила, и в ведро посыпались крупные самородки. Знали бы вы, как он кричал от радости. Даже странно, что вы в Сельме не услышали.

За этот месяц Кларенс рассчитывает намыть золота на десять тысяч долларов, и это только самые осторожные прикидки. Жила богатая. Я пишу это, и у меня дрожит рука. Как только брошу перо – ущипну себя, слишком уж все хорошо. Напишу снова, как только смогу.

А пока – с бесконечной любовью,

ваша Этель Берри

Элис так и застыла с письмом в руке. Получилось, стучало у нее в голове. Получилось, у нее получилось. Виноградник, калифорнийское небо, низкие персиковые деревья, сухой воздух и желтый вечерний свет, еще секунду назад давившие на нее с безжалостной силой, медленно ослабляли хватку, когти разжались, оковы упали на землю.

Посыльный что-то говорил. Вроде бы пытался что-то спросить. Он знал, что письмо пришло из Клондайка, и хотел узнать, что внутри.

Элис уставилась на него. Казалось, он где-то очень далеко.

– Убирайся, – резко сказала она. Мальчишка этого явно не ожидал. – Или ты думаешь, что я прочитаю тебе письмо раньше, чем своим родителям?

Она подобрала с земли упавший конверт и, пройдя мимо рядов виноградных шпалер, направилась по двору прямо к дому.

2

Вверх по трем каменным ступеням, в распахнутую кухонную дверь и по темному, закопченному коридору.

Мойе и Пойе сидели в гостиной, сквозь два больших окна у них за спиной проникал пыльный солнечный свет, на столе стоял поднос с печеньем и маслом.

– Письмо от Этель!

Из тени выглянула пара встревоженных лиц.

– Там хорошие новости, – поспешно добавила Элис. – Смотрите сами.

Пойе протянул руку над тарелкой и взял письмо. Шевеля губами, он быстро пробежал глазами по строчкам. Элис ждала, что он так и подпрыгнет на стуле. Но, к ее огромному разочарованию, его сгорбленное тело не шевельнулось, а выражение лица не изменилось.

Он протянул письмо Мойе; та, последовав примеру мужа, то же встретила бурные восторги Этель весьма сдержанно, лишь смиренно возблагодарила Бога за то, что ее дочь пережила клондайкскую зиму.

– Вы же понимаете, о чем она пишет? – воскликнула Элис. Оба кивнули. И тут Элис догадалась, что, прочитав о золоте, родители просто не поверили. Ей стало смешно. – Вы что, так привыкли к плохим новостям, что не знаете, как быть с хорошими?

– Многие так же верили в свой успех, – сказала Мойе, и голос ее чуть дрогнул. – Потом оказывалось, что зря.

– Тебе кажется, что держишь в руке самородок, – кивнул Пойе, – а это самый обычный камень. Или думаешь, что нашел богатую жилу, а она иссякает раньше, чем ты успеешь покрыть затраты.

А чего я ждала? – подумала Элис, но вслух ничего не сказала. Мойе и Пойе относились к золоту с предубеждением. Причина крылась в их собственном детстве. Почти полвека назад, в 1850-е, их семьи присоединились к обозам, подгоняемым слухами о легком богатстве. Мойе было всего два года, когда она, сидя на пони во главе вереницы повозок с шестью семьями из Висконсина, пересекла земли индейцев сиу. Пойе, когда он, отправившись из Техаса, прибыл в те же места с детским топориком в руках, было девять. Но, несмотря на ажиотаж и вопреки ожиданиям, надежды на золото быстро угасли: никто ничего не нашел. И обе семьи принялись обрабатывать землю в этом новом краю, им пришлось заново учиться рассчитывать время сева и страды, приноравливаться к климату. Как однажды заметил Пойе, который был не особо склонен к сентенциям, на востоке они были просто бедными, а на западе стали бедными и одинокими. Во многом этот опыт определил всю их дальнейшую жизнь, состоявшую по большей части из разочарований. Элис сочувствовала родителям, находила объяснение их осторожности, но ее раздражало, что они считали свой личный опыт подтверждением непреложного правила.

Над головой раздались тяжелые шаги: на шум – во всяком случае, по меркам этого дома – явилась Дейзи. Громко топая, она спустилась по лестнице, держа в руках щетку для волос, и потребовала объяснить, что происходит. Она выслушала новости, выслушала опасливые слова родителей и разделила их недоверие, хоть и совсем по другим причинам. Потом прочитала бесхитростное письмо Этель, ухмыльнулась и саркастически поинтересовалась, не ждать ли ей на день рождения брошку с бриллиантом.

– Она малость торопит события, – заявила Дейзи. – Видно, от напряжения у нее слегка поплыла голова.

Элис вырвала письмо из рук недостойной сестры и аккуратно сложила.

– Уж понятно, ты в это не поверишь, – спокойно сказала Элис. Она не могла всерьез отчитать родителей. А вот Дейзи отчитать можно. – Ты считаешь, что только с тобой может случиться что-нибудь невероятное.

Всего несколько минут назад, в те мучительные мгновения, когда Элис, стоя во дворе, думала, что держит в руках письмо из банка, ее одолевал горестный смех. Теперь же, высокомерно выдыхая сквозь зубы, она полностью владела собой. Ей было всего девятнадцать, лицо ее – она это знала – было худым и усталым, а фигура крепкой, но вовсе не изящной – слишком часто на обед у нее был лишь кусок хлеба. Элис была средней из сестер. Младшая, шестнадцатилетняя Дейзи, для родителей всегда оставалась ребенком, их «пышечкой». Энни, двойняшка Элис, самая красивая в семье, с темными соблазнительными глазами и высокой грудью, три года назад вышла замуж за Уильяма Карсвелла, бакалейщика из Иллинойса, и избавилась от работы по дому и на ферме – от всего, что она презрительно называла «нудятиной». Старшей, невзрачной Этель, недавно исполнилось двадцать три года. И она всегда была ненаглядной доченькой, чудесной, трудолюбивой, моральным ориентиром семьи, и любили ее все – включая Элис.

А сама Элис – какой была она? Талантов у нее не имелось. Она не умела петь. Не умела рисовать. В школе ей никогда не приходилось краснеть, но она ничем не выделялась. В церкви на Фронт-стрит ей каждую неделю говорили о том, как ее душа важна для Бога, правда, – и это было уже не так лестно – не больше, чем все прочие души. Но сейчас Элис чувствовала собственную значимость. Словно это ощущение дремало, а письмо Этель пробудило его от спячки.

Она окинула взглядом родных. Пойе – вечно опущенные плечи, сломленный. Мойе – с мягким, но каким-то пришибленным выражением лица, похожая на кролика. Дейзи – розовые щеки, пухлые губы, в голове карусель пустячных, тщеславных мыслей. Элис всех их любила. Но они были безнадежны.

– Как вы не понимаете, – в последний раз попыталась она, – Этель и Кларенс вытащат нас со дна.

Однако их невозможно было расшевелить. Настал поворотный момент, послышался зов, но ее родители и сестра были просто не в состоянии измениться.

3

Дорогая семья, это не первоапрельская шутка.

Так начиналось первое письмо от Этель. Это волшебное письмо, написанное синими чернилами, Элис несколько недель носила у себя в кармане. За ним последовало невыносимое молчание – наверное, корабли с почтой задержались, – но наконец в середине мая в Сельму пришло второе письмо, а следом еще три, два вместе, третье немного погодя.

Добыча идет превосходно, писала Этель. На третьем участке уже ничего не осталось. Мы продвинулись дальше и стали копать на четвертом, почти дошли до коренной породы, и только представьте! Золотой песок тут бьет из земли, как гейзер. Каждая промывка на сотни долларов. За вычетом расходов мы рассчитываем привезти домой двадцать тысяч чистыми.

В следующем письме: золотые жилы даже богаче, чем мы думали. Кларенс принес корзину гравия, и я, счастливая, сижу на своем табурете и выбираю самородки, словно изюм. Пойе, не беспокойся о закладной. Кларенс выплатит все, что осталось, как только мы приедем домой. Дейзи, Элис, не спешите выходить замуж. Если вы немного подождете, я познакомлю вас с очень достойными молодыми людьми, с которыми мы тут встретились.

И внизу страницы торопливый постскриптум: кажется, я бы ла не права, когда написала про двадцать тысяч, на самом деле в три раза больше.

Бедные родители. Хорошие новости лились непрерывным потоком. Требовалось все более изощренное искусство недоверия, чтобы находить причины в них сомневаться.

Особенно заметно это стало двенадцатого июня, когда рыжий мужчина на пегой лошади наконец въехал к ним во двор и вручил Пойе уведомление из банка. Казалось бы, Пойе следовало самодовольно усмехнуться, но нет. К удивлению Элис, он с готовностью признал свое поражение.

– Мы трудились на этой ферме одиннадцать лет, – сказал он, – но время вышло. Простите, мои дорогие. Землю придется отдать.

Элис потратила целый день, чтобы уговорить его срочно написать в банк и объяснить, что у его зятя есть наличные деньги. Но даже после этого Пойе стоял на своем.

– Я их как будто обманываю, – сказал он.

Элис закрыла лицо руками и попросила Бога даровать ей терпение.

Наконец в самом начале лета Этель нанесла последний удар. Они с Кларенсом собираются приехать домой. Они провели в Клондайке целых пятнадцать месяцев. Кларенс решил, что у них скопилось слишком много золота, чтобы оставаться еще на один сезон. Пора превратить золото в деньги. Они уже купили места на ближайший корабль.

17 июля 1897 года пароход «Портленд» подошел к Сиэтлу. На пристани столпились сотни зевак. Кто бы мог подумать, что возвращение Этель и Кларенса в Штаты станет важным событием не только для их родных, но и для всех их сограждан? Уж точно не семья Буш. Но новости о клондайкском золоте уже разлетелись по всей стране. Образ золота, заточенного в северных льдах, воскресил едва не угасший дух искательства приключений. Прибытие в гавань первого парохода, того самого, на котором плыли и Этель с Кларенсом, сопровождалось самыми невероятными газетными заголовками: «ПАРОХОД “ПОРТ ЛЕНД” ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ КЛОНДАЙКА С ТОННОЙ ЗОЛОТА НА БОРТУ». Нет, это слишком много, говорили люди, газеты врут. И газеты в самом деле наврали. На борту было почти две тонны золота.

Пристань раскачивалась от яростного восторга толпы. Де ти сидели длинными рядами и сосали конфеты. Женщины плакали не стесняясь. Впереди всех стоял мэр, и весь мир взирал из-за его спины на корабль. Экономика так и не оправилась после биржевого краха девяносто третьего года, и хуже всего приходилось фермерам. Но приток чистого золота обещал вновь расшевелить рынок или, во всяком случае, встряхнуть закоснелый золотой стандарт, в котором многие видели причину всех бед. Новое золото всегда означало движение, подъем, перемены, и все эти перспективы кружили головы.

Сходни упали на пристань, и аргонавты стали спускаться на берег. «Сан-Франциско кроникл» живописала их как «грязных, оборванных героев»: спутанные сальные волосы, забрызганные чем-то белым, одежда в пятнах грязи. Одни тащили закатанные в одеяла слитки золота, такие тяжелые, что каждый приходилось нести вдвоем. У других были жестянки и старые кожаные сапоги, заткнутые сверху носками и набитые самородками. В банках, накрытых писчей бумагой и обвязанных бечевкой, везли золотой песок.

Кларенс и Этель были одними из самых богатых. На пару с Антоном Штандером, своим австрийским компаньоном, Кларенс владел половиной дохода с третьего, четвертого, пятого и шестого участков на ручье Эльдорадо – возможно, самом богатом ручье на планете.

Этель от них тоже не отставала. Хотя в письмах она ни словом об этом не обмолвилась, повсюду судачили, что и она привезла домой маленький кусочек Клондайка. Не целый участок, то есть, согласно закону, пятьсот футов земли, а так называемый излишек – такие появлялись, если изначально старатель застолбил участок больше разрешенной длины. Этель принадлежали сорок два фута земли между пятым и шестым участками на ручье Эльдорадо, поскольку в прошлом году Антон и Кларенс ошиблись, отмеряя пятый участок, а в начале весны проверяющий, направленный канадским правительством, обнаружил эту ошибку.

Репортеры хотели знать все. Они спрашивали, что Этель собирается купить на деньги, добытые из ее земли, а в конце интервью шутливо интересовались, не даст ли она им в долг. Она всем нравилась. Ее уважали. Она стала первой белой женщиной, отправившейся в Клондайк, и весь ее образ соответствовал этому званию: веселая, находчивая и, разумеется, – этот эпитет журналисты повторяли на все лады – несгибаемая. Элис нисколько не удивлялась. Это ведь была Этель, ее неподражаемая сестра. Однажды она, будучи совсем малышкой, упала в обморок, когда мыла полы, потому что отказывалась выпить хоть каплю воды, пока не надраит всю кухню. А в другой раз, когда ей было всего четырнадцать, она ушла в спальню, заперла дверь, сказала, чтобы никто не смел ничего для нее делать, а потом чуть не умерла от свинки. Теперь же Этель была не только смелой, стойкой и скромной, но еще и успешной. Вскоре стало казаться, что ни один разговор о Клондайке не обходится без пары теплых слов об Этель. Как однажды с тихим восхищением заметил Пойе, невозможно было взять газету и не наткнуться на имена мистера и миссис Кларенс Берри.

4

Теперь, когда прошло уже несколько солнечных летних недель, Элис, несмотря на внешнюю радость, ощущала какое-то странное беспокойство. Неужели встреча правда ее пугает? Этель за всю жизнь не сказала ей ни одного грубого слова. Их давний сосед, Кларенс Джесси Берри, до тридцати лет был никем, одним из множества незадачливых фермеров, известным только тем, что потерял восемьдесят акров земли в Кингсбурге, когда впервые рухнули цены на фрукты.

Но сегодня Элис стояла на крыльце вместе с Мойе, Пойе и Дейзи, смотрела, как окутанная клубами пыли повозка с Кларенсом и Этель преодолевает последний участок потрескавшейся от жары дороги, и чувствовала, что ей становится дурно. Она ничего не могла с собой поделать. Неважно, кем были Кларенс и Этель раньше, теперь их прошлые бедствия уже не порочили их, все их былые мучения и унижения казались лишь необходимой прелюдией к новой жизни уважаемых людей.