Тени Золотого пламени. Волчий шторм

Буша долго глядел себе под ноги, пиная шишки.

— А та ведьма из Градницы… — Он запнулся. — Ты ведь с ней говорил?

Я кивнул, пригибаясь под поваленной сосной.

— Она… что-нибудь рассказывала? Про ушедших?

— Говорила, если душа обрела покой, ей в нашем мире делать нечего.

Буша резко оглянулся, будто боялся, что нас подслушают даже деревья.

— Батька тогда не только могилку разворотил. Он много чего узнал… И говорил. Про осталов. Про души, что заблудились в Мятежном лесу. Будто останутся там… до Зова Крови.

Я усмехнулся.

— Стариковские сказки

— Может, и сказки. Только батька их не рассказывал. Он их боялся.

— Люди всегда чего-то боятся. Особенно после смерти близких.

Буша безжалостно рубил повилику, расчищая путь.

— Он говорил ещё… После Зова Крови покоя уже никому не будет. Помнишь, что отец Елей рассказывал? Про Великую Битву Меча и Секиры?

— Давняя история.

— Хьёрдис повела берсерок на Вигранд. Старики говорили, тогда и случился первый Зов Крови. Людей рвали живьём. С тех пор все и боятся, что однажды он повторится.

Я отодвинул еловую лапу.

— Хьёрдис пала. Последний её потомок умер лет двадцать назад. Так что смотри под ноги, Буша. И не бойся того, чего не случится.

— Откуда знаешь?

— Каждому веку обещают последний день.

Он замолчал, глядя в сторону реки.

— Значит… родные нас не слышат?

Я поправил на плече лук.

— Даже если бы моя мать меня слышала, она бы всё равно мне не ответила.

— Почему?

Я ускорил шаг, вглядываясь в притоптанную траву.

— Потому что я был последним, кого она увидела.

Тропа шла под уклон. Между сосен густел тальник, за зарослями стрекотали сверчки. Я прихлопнул на щеке мошку и спустился по рыхлой пойме. Ближе к берегу сапоги увязли в плотной синеватой глине. Буша не соврал — такой я раньше не видел.

Он хлюпал следом.

— Зря мы коней у корчмы бросили. Туда и обратно — все десять вёрст наматывать…

— А ты представь, что на службе. По приказу.

— По чьему приказу? По-твоему? Слюна вообще знает, что мы…

Я резко зажал ему рот ладонью.

— Тихо.

— М-м-м…

— Слюна в курсе. Почти. — Я оттащил его к кустам и прислушался.

— Что значит «почти»?

— Заткнись. Слышишь?

— Я слышу только, как урчит твой треклятый живот.

— Самое время перекусить. За этой речушкой погост?

— Омутка, — кивнул Буша, роясь в котомке. — Хотя сейчас её всё чаще Кровавой зовут.

— Сейчас все реки кровавые. Времена такие.

Он развернул ароматный бумажный свёрток.

— Здесь пирожки. С ливером. Для…

Я выхватил у него пирожок.

— Спасибо.

— …тебя.

— Жуй. И ни слова её отцу.

Буша хмыкнул и щедро надкусил свою половину.

— Отец Елей только рад будет её засватать. Говорит, уже пора…

— Зелёная ещё, — буркнул я, запивая молоком. — Ухватиться не за что.

Буша задумчиво прожевал кусок.

— Да вроде есть.

Я едва не подавился молоком.

— Что?

— Ну… не такая уж она и зелёная, — он вгляделся в начинку. — Добрая. И стряпня у неё вкусная.

— Буша.

— Что?

— Жуй пирожок.

Где-то в камышах залаяла псина, учуяв запах мяса. Буша вскочил с корточек. Из зарослей вылетела борзая с задранными губами. По клыкам тянулась слюна.

— Тихо! Назад! — В камышах затрещало. Следом показался бородатый старик в соломенной шляпе. За плечом болталась сеть полная рыбы, порты по колено измазаны глиной. — Эгей! Чаво вас сюды занесло? — Борзая натянула поводок и зарычала. — А ну шли отседова! Пока шавку не спустил!

— Не шуми, отец, — сказал я. — Мы из центра. Местность осматриваем.

— Осматривают они… Вас сюды кто звал?

— Дед Есим, — прошипел Буша, подняв руки. — Местный сторожила.

— Так вы знакомы?

— У него бельмо на глазу. За столько лет вряд ли упомнил.

— Чего шепчетесь, оборванцы?! На реку пришли? Рыбов наших таскать?

Я отступил от псины. Ветка хрустнула под сапогом.

— Помочь. Чтоб люд ваш мороком не сводило.

Дед расхохотался, дёрнул поводок.

— Помочь? Вы, мироеды, себе помочь не можете. То дань собираете. То люд на мясо гоните. То по лесам шастаете, будто без вас бед мало.

— Мы не за этим.

— А за чем? Думаете, мы вам в пояс кланяться станем? Э?

— У вас здесь люди пропадают. А тех, кого на берег выносит, находят без духу. Я не прав?

Есим прищурился, подтянул шляпу к седым бровям.

— Вы бы сами у воды почаще шлялися. И вас бы отседова в коробах повыносили.

— Замечали чудное?

— Чудное? — Он закашлялся смехом и махнул через реку, туда, где над кронами поднимался чёрный дым. — Тогда вам на дегтярный двор. Там такого чудного выше дуба. Пол-леса извели, будто земель им мало. Чья это река? Барская. Радуйтесь, что на меня наткнулись. Барин чужаков не любит.

Борзая тряхнула мордой. Слюни брызнули на его фуфайку.

— Тихо, поганая! Детвору с утра до ночи гоняют за гроши. Полдеревни на них батрачит. И люд пропадает. То один сгинет. То другой. А как искать? За мертвого подать не платят.

— Кто пропал? В последний раз.

— Да был один… с ихнего двора. Уже с месяц не видать. Кто говорит — спился. Кто — сбежал. А старухи болтают, будто речной хозяин прибрал. Вам не по лесам шлындать надобно. Туды идите. Глядишь, будет от вас какая польза.

Я уже раздвигал камыши, высматривая брод.

— Спасибо, дед Еси… — Буша прикусил язык. — …дедушка.

Старик улыбнулся одними дёснами. Псина гаркнула и взяла след вдоль Омутки. Буша приложил ладонь козырьком ко лбу, всматриваясь в противоположный берег.

— Да тут десяток саженей. Вплавь быстрее, чем по глине.

Я покосился на воду и покрутил пальцем у виска.

— Какая плавь? Там тина сплошная. Запутаешься.

— Запутаюсь? За десяток саженей?

Я ускорил шаг, скрывшись за камышами.

— Хочешь — плыви.

Буша ещё раз посмотрел на реку, потом мне в след. Не поспорил. Нахмурился, поправил котомку на плече и молча пошёл следом.

С полверсты мы брели вдоль берега, пока путь не перегородили срубовые городни. Высокий забор возвышался почти до крон рябин, захватывал часть реки и уходил в лес.

По правую сторону, на опушке, раскинулся маковый погост. Алые бутоны колыхались между покосившихся табличек. Над ними лениво жужжали пчёлы.

Буша упёр руки в бока.

— Во, отгрохали.

Я прищурился.

— Интересно, где здесь вход. Глядишь, ещё версту придётся наматывать.

Чуть поодаль, за маковым полем, притулился ветхий домишко. Крыша просела набок, одна ставня поскрипывала на петле. Из трубы тянулся жидкий дымок.

Буша проследил за моим взглядом.

— Там и спросим.

Мы подошли. На серых досках заборчика темнели выцарапанные ножом слова: ТРИЗНИК ОЙД. Чуть ниже кто-то добавил: ДУШИ ВОДИТ. А сбоку, поверх старых зарубок: С МЁРТВЫМИ ПЬЁТ. Буквы были кривыми и глубокими, словно их не раз обновляли ножом.

Возле дома сидел старик. Закатанные по локоть рукава перемазались синевой. Бурча что-то себе под нос, он неспешно разминал глину в корыте, подливая воду из ковша.

— Доброго времени, батюшка, — окликнул я, указывая на забор. — Не местные мы. Нам бы узнать, где здесь вход в усадьбу.

Ойд что-то буркнул, резко дёрнул головой и, выудив из-под лавки колотушку, принялся дробить засохшие комки глины.

Тук.

Тук.

Тук.

Буша покосился на меня.

— А вот его я не знаю.

— Нам бы вход в усадьбу разузнать! Не местные мы!

Старик тяжело вздохнул и вытер рукавом горбатый нос.

— Чего орёшь? Покойников мне распугаешь.

Я огляделся. Сбоку от сарая лежала стопка деревянных табличек. На некоторых уже были вырезаны имена.

— Значит, вы погостом управляете?

Он не поднял головы. Подлил воды в глину.

— Пока живой — управляю. Чего надо?

— Вход в усадьбу. По какой стороне идти?

— По той, где не найдёте.

— Отчего же?

Ойд вынул из корыта камень, повертел его на солнце и отбросил в траву.

— Оттого, что делать там нечего. Сюда из центра просто так не суются. Бродят. Расспрашивают всё об одном и том же. Могилы мне топчут.

— И о чём же спрашивают?

— Не за добрые же дела меня тризником кличут. О чём ещё к могильщику ходят?

Я присел на корточки возле корыта.

— Люд молвит, здесь лешак завёлся. Али ещё какая нечисть. Да только сдаётся мне, другое тут творится. То, о чём люди привыкли помалкивать.

— О как. Ну давайте, княжьи слуги. Удивите старика.

Я кивнул на городни.

— Будто оттуда всё ползёт.

Ойд отложил колотушку и зашёлся хриплым смехом.

— Думаете, первый год слушаю? Как кто пропадёт али подохнет — сразу виновата усадьба. Люди… они везде одинаковые. У кого золота больше — тот и душегуб. Лес молчит — значит проклят. Только вот мёртвых мне не оттуда носят.

— Вам, должно быть, виднее.

Старик придвинулся ближе. От него пахнуло медовухой.

— Хотите знать, чего я думаю? Люд любит виноватого покрупнее. Забор повыше, ворота покрепче, хозяина побогаче. Тогда и жить спокойнее. Всё зло, мол, за тем частоколом. А под самым носом — хоть трава не расти.

— А может, встречали чего неладного?

Ойд снова запустил руки в корыто.

— Не-а.

— Сплетни. Байки. Может, дети о чём шепчут.

Он пожевал губами, разминая глину.

— Детишки… Вспомнилось вдруг…

— Что такое?

Он махнул рукой.

— Да ерунда. Ребятня здесь только про лешака болтает. Им мамки сказок набрехали, чтоб в лес не совались. Разве что, повстречал я как-то бабу. Тащила корзину глины. Спрашиваю: «На что столько?» А она: «Дитя схоронить. Зверь одну могилку уже разворотил». Бабы… У каждой свои страхи.

— Так что ж здесь странного? Малых без обряда на погост не носят.

Ойд кивнул, шмыгнул носом.

— Вот и я так подумал. А потом снова на неё наткнулся. Седмицу спустя. У леса яму рыла. Я и говорю: «помочь, можа, чем»? А она рукой махнула: «Да сама управлюся. Телок пал».

— И кто она?

Ойд коротко кивнул в сторону одинокой избы у околицы.

— Вон тама живёт.

— Одна?

— Теперь одна. — Он посмотрел на меня тяжело. — Только ты не думай лишнего. Я не слушник, чужие души выворачивать. Что сказала — то и запомнил. Моё дело — мёртвых провожать, а не живых судить.

Он снова взялся за колотушку.

Тук.

Тук.

Тук.

Бру

Низкие стены «Баньки у старой Гланьки», сложенные из толстых брёвен, дышали жаром, паром и запахом хвойного мыла.

Где-то у каменки тучная старуха плеснула на раскалённые камни ковш кваса. Над камнями с шипением взметнулось белое облако. Её влажные кудри прилипли к шее и тяжёлым грудям. К ягодице приклеился берёзовый лист.

Женщины смеялись, тёрли друг друга липовым лыком, окатывались из подвесного ушата. Между ними с визгом носились голозадые дети, скользя по мокрым доскам.

Я украдкой вытерла пот со лба и заглянула в крошечное оконце, затянутое мутным бычьим пузырём. Одежда пропиталась потом и паром. Воздух был таким густым, что казалось — его можно резать ножом.

— Расслабься и наслаждайся, — проворковала Отта, на ходу сбрасывая тонкое холщовое платье. — Ты видела, какая там парная? Ух… Сейчас как возьму я веник…

Она двигалась свободно, словно нагота была для неё такой же естественной, как собственная кожа. Длинные ноги, тонкая талия, плавная линия бёдер — во всём чувствовалась лёгкость, которой я никогда не обладала. Босиком она прошлёпала дальше, на ходу отпивая олус из деревянной кружки.

Последовав её примеру, я со звоном отстегнула ножны, стянула порты, расклепала ремни кожаного нагрудника, сняла через голову рубаху и собрала волосы в высокий пучок.

Своего тела я никогда не стеснялась. Но, глядя на женщин с округлыми бёдрами, мягкими плечами и тонкими запястьями, вдруг впервые почувствовала себя так, словно меня вытесали из цельного бревна. Не хрупкая барышня. Жерновщица, что с рассвета до заката вращает каменные жернова.

— Ну? — спросила Отта, закинув ногу на ногу на нижнем полке. — Как тебе банька?

— Расслабляет. Подлей ещё олуса. Только тише! Пенится же. Ты разве не обещала познакомить меня кое с кем? Что-то с трудом верится, что мы встретим нужных людей именно здесь…

Она рассмеялась, подставив лицо пару.

— Всему своё время. Неужели нельзя просто воспользоваться такой замечательной возможностью?

Я пожала плечами и отпила холодного олуса.

— А у вас в Бьёнвальде есть такое? — мерна обвела рукой парную. Её кожа вовсе не поменяла цвета. Как была бледнее молока, так и осталась. Ни капельки пота на фарфоровом лице.

— Ещё как. Только в наших Eldlaug в основном совершают обряды очищения. Омывают фильгий, пускают на камни несколько капель собственной крови и взывают к богине Ильдис, покровительнице чистоты…

— Это даже интереснее здешнего колорита! — Отта расплескала олус мне на бедро. — Если мне когда-нибудь доведётся попасть в Бьёнвальд, ты просто обязана сводить меня в эту свою «Огненную купель».

Я, разумеется, пообещала и, обняв колени, скукожилась на тесном полке среди крикливых нагих незнакомок.

В комнате стоял привычный запах дерева и медвежьей шерсти.

Сбоку от ложа потрескивал крохотный камин, пожирая еловое полено. За окном чирикали снегири. Они садились на карниз, скребли коготками по дереву и заглядывали в окно в поисках крошек.

Я зарычала, поднялась и метнула в окно подушку, она шлёпнулась о стекло и сползла на ковёр. Птицы взметнулись прочь, недовольно чирикая и роняя перья.

— Íldis taka þik! — рявкнула я, глотая слёзы. — Taki yðr alla!

На столике у ложа стояла кружка с отваром сестры Ивары. Она принесла его ещё на рассвете. Сидела рядом, гладила меня по спине, уверяла, что всё образумится. Что боги слышат мольбы…

Но я не верила.

Не верила ни Иваре, ни матери, ни глупым жрицам, которые только и делали, что пихали мне свои отвары и смотрели с тем выражением лица, которым смотрят на безнадёжно больных.

Из кружки поднимался пар с терпкой горечью шалфея и прутняка. Я одним движением смахнула кружку со стола и отвар растёкся по оленьей шкуре.

Едва я рухнула лицом в плед и разрыдалась, как за дверью послышались знакомые шаги.

— Nei… Только не сейчас…

Она влетела, словно рыжий вихрь, впустив в комнату морозный воздух. Дверь хлопнула с таким грохотом, что с полки повалились книги. На меховом воротнике и плечах таяли комья снега. Конопатые щёки румянились от мороза и счастья.

— Бру! — воскликнула она, запрыгнув на кровать прямо в шубе. — Нет, ты ни за что не угадаешь, что случилось сегодня утром!

Я торопливо смахнула слёзы и поднялась, молясь, чтобы она ничего не заметила.

Она уже болтала ногами, сияя от нетерпения.

— Не имею ни малейшего представления, — соврала я, натянув кривую улыбку. — Ты наконец одолела медведя?

— Да!.. Э… То есть нет! — Она схватила меня за плечи и затрясла так, что кровать жалобно скрипнула. — Ég fékk Blómvak! Мой Цветок распустился перед восходом солнца!

Я замерла лишь на одно мгновение. Потом широко распахнула глаза, прижала ладони к груди, понимая, что опоздала с радостью на несколько долгих секунд.

— Руни… Это же замечательно!

— Nei… — Она рассмеялась. — Alltof frábært! Это настолько замечательно, что у меня просто дыхание перехватывает!

Я протянула к ней руки. Она обняла меня так крепко, что кольнуло в груди. Потом шмыгнула крючковатым носом, стянула шапку, и короткие рыжие волосы тут же встали торчком.

— Ты знаешь, что это теперь значит, Бру?!

Я покачала головой.

В её карих глазах сияло летнее солнце.

— Это значит, что завтра мама возьмёт меня с собой в Eldlaug! — Она закатала рукав и показала мне тыльную сторону предплечья. — Моя кровь теперь дышит магией! Теперь боги и предки наконец услышат меня!

Я потёрла плечи.

В комнате вдруг стало холоднее.

— И к кому… — Я кашлянула. — К кому из предков ты впервые воззовёшь?

— К бабушке! — Она стянула со стола ломоть хлеба с вареньем и с аппетитом надкусила его. — Я часто хожу к её Яблоньке. Мама разговаривала с ней, а я… я не могла. До сегодняшнего дня!

— А когда будет Eldblóm? — спросила я уже тише, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— О-о-о! Возгорание Цветка — это целое событие! На обряд соберётся весь Эйрдаль! Ты хоть представляешь, какое будет зрелище?!

Крошки хлеба сыпались ей на шарф. Я смотрела на них и часто моргала, не позволяя слезам сорваться.

— Я… я так рада за тебя, Руни…

Она быстро дожевала, раскинула руки и звёздочкой рухнула на кровать, мечтательно уставившись в потолок.

— Как думаешь, Бру… моя фильгия выберет меня? — Она вдруг резко села. — А если… если медведица решит, что я недостойна стать берсеркой?..

— Не решит.

— Почему ты так уверена?

— Потому что ты этого достойна, Руни.

Она облегчённо улыбнулась и снова упала на спину, весело покачивая ногой.

— Интересно… какой будет моя медведица?..

Она ещё долго рассказывала.

О бабушке.

О предстоящем Eldblóm.

О медведице, которая однажды придёт за ней.

А я сидела рядом.

И улыбалась.

Так широко, что впервые в жизни возненавидела собственную улыбку.

В предбаннике стояла огромная дубовая кадь, из которой женщины черпали горячую воду. Отта потянулась за ковшом, но вместо этого взялась за железный обруч и дважды провернула его вокруг своей оси.

Где-то под половицами сухо щёлкнуло.

— Помоги.

Я навалилась плечом. Вместе мы сдвинули тяжёлую кадь в сторону. Под ней оказался квадратный деревянный люк с потемневшим от ржавчины железным кольцом.

Отта ухватилась за него и потянула вверх. Из темноты пахнуло сырой землёй. Где-то внизу монотонно журчала вода.

— Идём. — Она первой начала спускаться по узкой лестнице.

Когда я полезла следом, в проёме показалась Гланька. Лукаво улыбнувшись, старушка помахала нам рукой, упёрлась обеими руками в дубовую кадь и закатила её обратно поверх люка.

Свет исчез. Осталась лишь узкая полоска, пробивавшаяся между досками, да шорох крыс. Отта легко спрыгнула с последней ступени на каменный пол. Я шла за ней почти на ощупь. Подземный каменный ход утопал в темноте.

— Везёт же тебе с зоркостью.

Она свернула за угол.

— После смерти вообще многое становится лучше.

— Как-то не заманчиво.

— А я и не настаиваю.

Я пригнулась, едва не стукнувшись макушкой о балку. Ещё несколько пядей нам пришлось топать согнувшись, пока ход наконец не расширился. Впереди показался невысокий каменный уступ, лился тёплый жёлтый свет. Из-за наспех сколоченной двери доносились женский смех, звон кружек и ленивый перебор лютни.

Я схватила Отту за локоть.

— Это те самые ворожеи, о которых ты говорила?

— Они называют себя ушкуйницами, — чуть тише обычного ответила мерна. — Даргардская вольница, если угодно.

Она уже шагнула к двери, но я снова придержала её.

— А с ватагами они случайно не дружат?

— Дружат? Да они друг другу глотки перегрызть готовы. Думаешь, две атаманши смогут поделить один юг?

— Значит… они свои?

— Только пока видят выгоду. — Она уже подняла руку, чтобы постучать, но вдруг покосилась на меня. — И ещё. Не глазей.

— На что?

— Сама поймёшь. Жизнь многих здесь потрепала. Жалости они не просят. Но терпеть не могут, когда на них таращатся.

— Как скажешь.

Отта кивнула и четыре раза постучала костяшками в дверь. В особом ритме. В щели что-то шевельнулось. На нас уставился мутный стеклянный глаз, глубоко утопленный в изуродованной глазнице.

— Воды горячей хватит? — прохрипел женский голос.

— Если кровь не остыла, — спокойно ответила Отта.

За дверью что-то лязгнуло, зашуршала цепь. Тяжёлый засов медленно пополз в сторону. На пороге стояла совсем молодая девушка в потёртом кожаном жилете и дырявых мужских шароварах. Тёмные волосы были острижены неровно, а короткая торчащая чёлка лишь наполовину скрывала шрам, пересекавший правую глазницу.

Я успела заметить его лишь краем глаза и тут же поспешно отвела взгляд, будто меня куда больше заинтересовала стоявшая у стены статуэтка полуженщины-полуптицы. Из сложенных лодочкой ладоней тонкими струями стекала вода в небольшой каменный бассейн.

Ушкуйница с откровенным недоверием оглядела нас с головы до ног. Правая ладонь так и не покидала рукояти ножа на поясе.

— Кем будет? — кивнула она в мою сторону, прищурившись.

Отта уже проходила внутрь.

— Своя. Расслабься, Щепа. Разве я хоть раз приводила к вам не тех людей?

Щепа шумно фыркнула и захлопнула дверь.

Мы словно очутились на складе, куда десятилетиями свозили награбленное со всех концов света.

Под самым потолком висели хрустальные люстры — большие и маленькие, с разноцветными подвесками. Стоило задеть одну из них волосами, как тонкие хрусталики отзывались тихим перезвоном. Я подняла голову. Люстр оказалось не меньше десятка. Казалось, каждая когда-то освещала чужой богатый дом.

Стены скрывались под дорогими гобеленами. Между ними висели резные маски, ловцы снов, старые карты, потемневшие картины и роскошные зараимские ковры. На одном из полотен несколько обнажённых дев без всякого стыда предавались любовным утехам. Повсюду теснились сундуки, статуэтки, серебряные подсвечники, расписные вазы и вещи, назначения которых я даже не могла угадать.

Я коснулась решётки золотой клетки, в которой сидел изумрудный попугай. Птица тут же нахохлилась, распустила тяжёлые крылья и сердито защёлкала клювом.

— Руками не трогать! — скомандовала одна из ушкуйниц. — За половину этого барахла прежние хозяева готовы выложить целое состояние.

— Мора! — Отта широко улыбнулась и звонко чмокнула светловолосую девушку в щёку. — А ты похорошела!

— Хороший секс, свежее пиво и никаких княжьих рож вокруг, — усмехнулась та. Деревянный протез с блестящим железным крюком вместо кисти легко качнулся в воздухе, когда она поманила нас за собой. — Озга! Пива. И поживее! — Она плюхнулась за массивный кедровый стол и ногой подтолкнула к нам два стула. — Падайте.

Мы уселись напротив.

Из-за высокого шкафа показалась наголо бритая девушка со смуглой кожей и щербинкой между передними зубами. Она молча поставила перед нами тяжёлые деревянные кружки и наполнила их густым, ароматным пивом из небольшого бочонка.

— Ну? — спросила Мора, подцепив крюком кружку. — Чем платим?

Отта сунула руку за пазуху и с глухим стуком она положила на стол тяжёлый золотой браслет, густо усыпанный лазурными камнями.

— Этого хватит с головой.

Ушкуйница вскинула бровь. Не меняясь в лице, подцепила украшение крюком и медленно повертела его на свету.

— Краденое?

— Подарок.

— Надеюсь, хоть браслет он оставил добровольно.

— После такой ночи? Не думаю, что бедолага вообще что-нибудь помнит.

— Принято. — Мора небрежно сунула браслет в карман бурого рабочего комбинезона, словно это была дешёвая безделушка. Откинулась на спинку стула и закинула ноги на стол. — Спрашивайте.

— Чёрные. Они неуловимы, словно тени. Никогда не знаешь, где они появятся в следующий раз. Нам нужна наводка. Где их искать.

— Сложная задача, — протянула ушкуйница, покачиваясь на задних ножках стула. — Их логово находится в Закрае. Туда не суётся даже княжеская дружина. Что уж говорить о приезжих… или Волках.

Я подалась вперёд. Стул жалобно скрипнул.

— Как попасть в Мюркхольд?

Мора перевела взгляд на меня.

— Туда ведёт всего одна дорога. По реке.

— По реке?

— По реке. Только не по той, по которой плавают лодки.

— Не понимаю.

— И не должна. Эта река течёт между мирами.

— И как её открыть?

Мора постучала крюком по столешнице.

— Кровью.

Я фыркнула и закатала рукав.

— И этим князь не может пожертвовать?

— Может. Да только своей кровью дверь не открывают. И вряд ли княжа об этом знает.

— Значит…

— Именно. Смерть человека в обмен на проход в иной мир. Законы магии никогда не славились щедростью.

Я медленно откинулась на спинку стула. Попугай встрепенулся, перебрался на деревянную жердочку и принялся сосредоточенно чистить пёстрые перья.

Отта тем временем лениво разглядывала свои ногти, как если бы разговор вовсе её не касался.

— Какие проблемы?

Я повернулась к ней и ткнула локтем в бок.

— С ума сошла?!

— Мужчины — моя еда. Останется только выбрать какого…

— Нет! — Я вскочила так резко, что табурет с грохотом опрокинулся на пол. — Что ты вообще несёшь?! Капкан тебя схлопни!

Мерна тяжело, совершенно театрально вздохнула.

— Хорошо. Тогда будем искать дальше. До следующего трупа.

Ушкуйница скучающе ковыряла крюком в зубах.