Тени Золотого пламени. Волчий шторм

— Этот запах невозможно скрыть. А хуже… — она сняла перчатку. — Невозможно унять боль.

Кожа на её руке почернела пятнами. Пальцы распухли и потемнели, ногти потрескались у основания. Рука выглядела мёртвой. Только пальцы всё ещё дрожали от боли.

Я невольно подалась ближе. Ветви хрустнули под сапогом. Поросёнок отпрыгнул, расплескав воду.

Скрадница быстро отвела взгляд и прижала ладонь к груди.

— Я пришла к вам за помощью. Они обещали помочь… я не знала, к кому бежать… но это… не дар. Проклятие... Уйти?.. Н-но мне сказали…

Лекарка отняла руку и покачала головой.

Скрадница подняла полные слёз глаза.

— Мне не к кому больше идти!.. Они дали мне седмицу… Седмицу, чтобы попрощаться… — она судорожно вцепилась в её руку. — Видели бы вы… Видели бы вы, что они сделали с моей малышкой…

Она упала на пол и закрыла лицо, громко рыдая.

— Мне пришлось… Господи, прости меня… Мне пришлось сделать с ней такое… чего мать не должна делать никогда…

Женщина с лентой сложила инструменты на поднос и молча унесла его за ширму.

— Что здесь за шум? — устало спросил человек в дорожном плаще верхом на сером осле.

Очередь уже редела. Люди шумели, выкрикивали проклятия и швыряли в него камнями.

— Душегубы!

— Бес! Аскнаров родич!

— Святого из себя строил! А сам якшался с ведмай!

— Ви-и-и-и!.. — свин сорвался с места и ринулся незнакомцу.

Я вскинула руки — не успела. Берег поплыл под сапогами и меня дёрнуло назад. Я ухватилась за ветку, но та с треском надломилась. Я успела упереться коленом в корень и замерла над самой водой.

— Там кто-то есть! — заорал крикун.

Незнакомец в плаще спрыгнул с осла, загородив его собой, и поднял руки. Осёл попятился назад, хлюпая копытами в тине.

— Да послушайте же…

— Они хотели убить мою сестру! Вырезать дитя из её брюха!

Женщины ахнули, осеняя себя Светом. Дети жались к юбкам. В толпе уже поднимались ножи и дубинки. Мать с больным ребёнком тихо плакала на бревне, прижимая его к груди. Мальчика знобило от лихорадки.

Незнакомец шагнул к толпе.

— Вы пришли за помощью. И мы поможем. Если позволите.

Колено прострелило болью. Ко мне уже продирался крикун, вопя и тыча пальцем в сторону кустарника.

— Ведма! Вон она! — Костлявая пятерня вцепилась в мой капюшон.

Я резко дёрнула его на себя. Крикун захлебнулся воплем. Локоть с хрустом врезался ему в висок. Он рухнул в воду. Я подхватила его под руки и утащила выше, в ивняк. Тина чавкнула под сапогами.

Сверху всё ещё орала толпа. Старик с клюкой закашлялся лаем.

— Хватит! И так уж людей мрёт без вас!

В полог шатра с визгом прошмыгнул свин. Я вынула кинжал и затаилась среди мокрых корней.

— Позвольте хотя бы осмотреть ребёнка, — сказал незнакомец, всё ещё не опуская рук. — У него жар. Живот уже раздуло. Если кишка лопнет — он умрёт.

Мать сильнее прижала мальчика к груди.

— Нет! — Фим вскинул нож. — Ни к одному ребёнку ты больше не прикоснёшься!

— Да послушайте же…

— Детей ему подавай!

Толпа заревела громче. Женщина в слезах поднялась с бревна.

— Идём, сынок… идём…

Мальчик тихо застонал, уткнувшись лицом ей в шею.

Старик стукнул клюкой по камню.

— Убирайтесь. Покуда вас не спалили.

Когда мужчина в плаще вошёл в шатёр, внутри уже почти ничего не осталось. Он настороженно огляделся. У входа лежали дорожные тюки, свёрнутые одеяла, притороченные к мешкам котелки. Всё было стянуто ремнями и приготовлено к дороге. Скрадницы тоже нигде не было. Только поросёнок застучал копытцами, обнюхивая его сапоги.

Из-за ширмы вышла женщина с жёлтой лентой. Опустив на пол сундук, она не подняла глаз.

— Ты знала, чем это закончится. Я предупреждал тебя. Нам нельзя вмешиваться, — он указал на собранные вьюки. — Наше дело — лечить. Помогать людям пережить ещё один день. Уходить, пока нас не начали искать. Отзываться, только если позовут. А ты что делаешь?

Женщина вскинула подбородок. Незнакомец подошёл к лавке. На дереве и полу темнели засохшие пятна крови.

— Сколько ещё таких ходит по Даргарду, Тайна? Со сколькими ты говорила?

Она коснулась его плеча.

— Этот человек мёртв, — перебил незнакомец. — Высший слушник сказал, что в него вселился бес. Что? Обещали помочь? Это говорилось для толпы. Не для нас.

Тайна отняла руку.

— Я сделал что мог. Но меня прогнали прочь. — Незнакомец стянул капюшон; тёмные курчавые волосы упали на плечи. — Я нужен был здесь. А теперь нас снова гонят дальше. Скоро и Заливск начнёт жечь шатры.

Поросёнок хрюкнул, поднялся на задние копытца, упираясь в его ногу. Мужчина поднял его на руки и провёл ладонью между ушами.

— Вы — всё, что у меня осталось. Я не могу снова остаться один.

Немая долго смотрела на него. Потом шагнула вперёд… и будто отдёрнула сама себя. Рука застыла в воздухе. Она мотнула головой, прижала кулак к груди и поспешно вернулась к тюкам.

— Тайна?.. Ты хотела сказать?

Она затянула бечёвку на мешке. Мужчина опустил поросёнка и развернул её за плечо.

— Я знаю этот взгляд.

Тайна стиснула челюсть и попыталась отвернуться. Потом резко поднялась и пнула мешок. Тот отлетел в брезент. Шатёр дрогнул.

Незнакомец перехватил её руку.

— Что?.. Чёрная рука? Так вот почему пахнет гнилью…

Тайна быстро показала что-то пальцами.

— И ты отпустила её? Ты хотя бы спросила, где их искать? Ты же знаешь, как это важно для меня. — Она отвела взгляд. Мужчина быстро прошёл к ширме, сдавил ладонью лицо. — Они были совсем рядом… Где живёт эта женщина?.. Не знаешь?! Она была здесь. Здесь. И ты даже не попыталась…

Тайна свистнула, прижав пальцы к губам. Свист вышел хриплым, надломленным. Где-то снаружи тревожно заревел осёл. Незнакомец едва раскрыл рот, но та всучила ему мешок и указала на выход.

— Да… да… латники, — рассеянно проговорил он. — Я обещал покинуть Даргард. Сегодня.

Эйн

Ночь стояла тёмной.

С запада надвигались густые тучи, скрывая звезды. По закоулкам шастали голодные псы, скалясь на редких прохожих. Из города тянуло жареной рыбой и кислым вином. Где-то хлопнула дверь кабака. Половая щедро выплеснула на дорогу помои и в переулке раздалась пьяная ругань.

Я вывел Оливку к порту, спрыгнул с седла. Лошадь заржала, мотнув мордой в сторону света и криков. У костра, гогоча и латая сети, бухали портовые моряки.

Я натянул повой по самые глаза и направился к ним. На плечах лежал плащ, в котором меня когда-то вывезли из Вигранда; на ткани темнели пятна крови, рукава и бока пошиты латками. Одежда, в которой не должны были узнавать.

— Драккары где нынче стоят?

Один, чистивший нож о сапог, вскинул взгляд.

— Смылись. И слава Свету.

Тот, что в фуражке, подбросил в костёр пару прутьев и фыркнул:

— А тебе-то варяги на кой сдались?

Я пожал плечами, удерживая повод.

— Слыхал, у них… товар особенный.

Моряки переглянулись. Первый, в прожжённой фуфайке, вонзил нож в песок.

— А-а, так вот оно что. Да за такой товар не грех и с песком в портках на дно пойти. Если понимаешь, о чём я.

Мужики заржали, грохоча бочонками. Медовуха плеснула на рукава. Фуражечник откусил голову сушёной рыбине и кивнул в сторону темнеющего залива.

— Варяжки теперь в соседних водах стоят.

Я прищурился. Под утёсом Сторожевой челюсти, в тумане за чёрной водой, качался знакомый силуэт «Шальдмэр».

— И что, правда, как болтают?

Третий сидел в тени, поодаль от костра. Фыркнул, ковыряя сеть:

— Болтают много. Но не радуйся раньше времени. Здесь они не охотятся.

— Договор, — буркнул фуражечник. — Стоят — и ладно. Мужиков не трогают. — Он подмигнул. Борода блестела от мёда. — По закону.

Первый похлопал по ремню на округлом брюхе.

— Хотя… если рыбка улыбнётся… У нас один такой счастливчик нашёлся.

— Нашёлся.

— Третий день бредит. И всё зовёт её обратно.

— А кикиморы той и след простыл. У этих баб так всегда. Душу вывернут — и ищи ветра в море.

— Да лучше уж без души остаться, чем без рожи! — хохотнул фуражечник, кивая на третьего.

Тот не обернулся. Буркнул что-то и подтянул сети ближе.

— Чего они ушли-то?

— Потому что царица ихняя башку одному графёнышу сняла, — ухмыльнулся первый, будто его это забавляло.

— Кальдерийскому, — фуражечник кивнул на лиловые стяги, покачивающиеся на горизонте. — Теперь варягам здесь тесно. Седобород велел: убирайтесь, покуда гости о мести не вспомнили.

— И правильно сказал. А то началась бы резня.

— Вот они и стоят теперь в Даргардском заливе. Пока всё это не уляжется.

Щурясь от песка и ветра, я набросил капюшон и глянул в сторону медного флага дальних, соседних скал.

— Чем пошлину платят?

— Коршак их терпит. Пока варяги стоят, пираты обходят залив стороной.

Первый мечтательно загляделся на дырявые сети.

— Да и рыбы с тех пор больше стало. Бабы, молвят, у них поют… И косяки сами к сетям идут.

— У берега ладья стояла. Её тоже варяги утащили?

Моряки переглянулись. Фуражечник указал в сторону воды. У самой кромки песка под ветром хлопала грубая попона. Под ней угадывались тёмные доски корпуса.

— Курва тут одна проходила. Кудрявая. Руки быстрые. Личиком… удавшаяся.

Первый закашлялся от смеха, ткнул локтем третьего.

— Нравом… нездешняя.

Они заржали на пару. Третий сдавленно выматерился, сплюнул в песок и потянул нитку, сеть заскрипела. Он повернул голову. Лицо его было рассечено свежим шрамом от уха до губы. Глубокий, кривой. Наспех перешит грубыми нитками.

Первый вынул из песка ножик, повертел его в пальцах. Остриё блеснуло в свете костра.

— Заплатила она нам, чтоб лодку не трогали. Сказала, придёт человечек. Заберёт. Может, ты и есть тот самый человек. Только знаешь как… лодка лодкой, а присмотреть за ней — дело хлопотное.

— Хлопотное.

— Так что, если она тебе и правда нужна… придётся уважить наш труд. Не зря же мы тут вёслами с утра до ночи гребём.

Я подтянул перемётную сумку у седла, развязал шнур и вынул узелок. Оливка перебрала копытами, увязая в мокром песке.

— Чем богат. Авось не обидел.

Первый подковырнул ножом шнурок. Монеты звякнули о песок.

— Слыхал я… Обычные путники так не платят.

— Да брось. Наше дело лодки сторожить, а не людей разглядывать. — Фуражечник сгрёб серебро обратно в мешочек и повязал его на поясе. — Добро. Забирай свою ладью. А кобылу можешь оставить у нас. Один хрен, мы здесь до самого утра проторчим.

Я покосился на третьего. Он уже сидел спиной.

— Не скучай, — я погладил чёрную гриву и обмотал повод вокруг старой сваи. Оливка храпнула, уткнувшись мордой мне в плечо.

Я отступил к кромке, стащил попону с лодки, толкнул ладью в воду. Мокрые доски заходили под сапогами. Я взялся за вёсла.

Лодку медленно потянуло от берега.

На двери каюты висел молоток — волчья кость, перевитая сухими водорослями.

Я отбросил капюшон, стянул повой, и постучал дважды.

— Kom inn, — бросила вождица.

Занавесь колыхнулась. В лицо ударило теплом и запахом воска. Она лежала на седых шкурах, спиной к изголовью. Ни стыда. Ни страсти. Только спокойная власть, от которой не отводят взгляд.

Я остался у порога. Дальше начиналась их стая. Слева от Илвы мерна устроилась на коленях за спиной Эрика, вплетая в его косы кожаные шнурки. Из её горла текла тонкая мелодия на древнем наречии. Пальцы не сбивались с ритма. Я не понимал ни слова — и всё же казалось, что песня знает меня лучше, чем я её.

Викинг лениво глянул на меня поверх турьего рога. Локоть лежал на колене. Лицо устало-довольное — как у того, кто отдал всё и ничего не потерял.

— Ты вовремя, — мурлыкнула мерна с тёмно-синими волосами. Она улыбнулась, заметила, куда я смотрю. Кожа на груди казалась тонкой, почти светящейся в огне свечей.

Вождица Хельмвика смотрела мне в глаза.

— Дуфа. Вы свободны.

Мерна послушно стекла с ложа, прихватила шёлковый халат. Не запахивая пояса, она прошла мимо, плавно покачивая бёдрами.

— Присоединяйся в следующий раз.

Эрик провёл ремнём по запястью, склонился, коснулся губами плеча Илвы.

— Dróttning.

— Уложи Акке. Я покормила его. Он сыт.

— Ноа уже спит. Лив отказывается засыпать без тебя. Она будет ждать.

Илва коснулась его руки.

— Знаю. Передай, что мама задержится.

Эрик кивнул и поцеловал костяшки её руки. Прихватив свой рог, он с ухмылкой окинул меня взглядом и скрылся за занавесью. Илва молча сняла крышку со штофа, налила вина в кубок. Алая капля сорвалась с края и потекла по шее, по серебряным кольцам на твёрдых сосках.

— Ну? — она поднесла кубок к губам.

— Больно, должно быть.

— Боли боятся те, кто не умеет получать от неё удовольствие.

На мгновение мне показалось, она говорит не обо мне — о мире, о море, о войне.

— Ты ведь не из тех, кто боится, верно?

— Верно.

— Это хорошо. Те, кто боится боли, потом боятся выбирать.

Я сложил руки на поясе, собираясь с мыслями.

— К слову о выборе…

— Мне кажется, или ты стал выглядеть хуже? — она провела ногтем по своей скуле, оставив белую бороздку. — Зорь, молвят, не славится плюшками и красной икрой, как княжа любит хвастаться.

— Несмотря на это — я останусь при службе. На этом всё.

Вождица тронула уголком губ. Палец неспешно провёл по груди, собрал алую каплю и отправился на язык. Я не ожидал, что ответ будет настолько бесстрастным.

— Твоя воля. Возьми я цепь — мои Волки давно превратились бы в собак.

— И это всё? После всего, что вы сделали?

Она отпила вина, глядя в кубок.

— Совершенно.

Я задержался ещё ненадолго. Илва молчала, потягивая вино, словно меня здесь уже не было.

Я кивнул и развернулся к двери, приподняв занавесь.

— Когда-нибудь ты поймёшь, — догнало меня в спину. — Война — не всегда кровь. Настоящий предатель — тот, кто стоит в стороне.

Дверь закрылась за мной без звука.

В голове всё ещё звенели её слова.

Ход стоял тихим, тёмным. Лишь ветер свистел за стенами, доносил обрывки детского смеха и плача. Сложно было привыкнуть к тому, что здесь есть дети.

Ладонь скользнула в карман. Я выругался сквозь зубы.

— Где тебя носило?!

Женский крик ударил со стороны трапа.

— Меня где носило? Где была ты? Трахала этого… извращенца, пока я…

— Ну?

— Я упустила их.

— Кого их?

— Они были совсем рядом. Она… она была. И успела смыться, пока я отвлеклась на этого…

Кто-то зарычал так, что волчица на верхней палубе ответила воем. Бортовой щит лязгнул от пинка и рухнул на доски. С канатов вспорхнули чайки.

— Да когда же ты уймёшься…

Я шагнул в тень под лестницей, ведущей наверх, и привалился плечом к сырому борту.

— Отта, ты не понимаешь, — берсерка схватила мерну за плечи. В глазах её горел изумрудный огонь. — Я видела женщину. С гнилой по локоть рукой. Она пришла за помощью к… да не важно. Магия Крови и лекарства здесь бессильны…

— Ты видела чернокнижницу?

— Не знаю. Она… будто не до конца почернела.

— Использовала магию лишь раз. Этого достаточно, чтобы процесс уже нельзя было обратить.

— Она умрёт?

— Нет. Если будет питаться.

— Bjørnfelle! Forbanna skog! — Берсерка взорвалась бьёнвальдским говором.

Среди рычащих слов я разобрал только одно — «медвежий капкан».

— Всё эти проклятые птицы! Они меня к поднятой и на бросок топора не подпустили. Она же теперь из терема клюва не кажет.

— Разумеется, Бруна. Её живьём сожгли на костре. Когда меня пустили на дно с камнем на шее… пойми её. Она ещё долго никому ничего не расскажет.

Берсерка осеклась, провела ладонью по лицу и уронила лоб на мачту. Бордовый плащ промок и потемнел от воды. По сапогам и штанам засохла речная тина. В мокрых, тронутых ветром кудрях застряла ивовая ветка. Выглядела она так, будто выбралась прямиком из трясины.

— Как прошло… свидание? Надеюсь, руки у него оказались умелее, чем язык.

Отта — так называла её берсерка — улыбнулась.

— Скажем так… теперь я понимаю, почему вокруг него было столько шума.

— Он жив?

Мерна молча отдёрнула бирюзовый подол от задиры на досках и оправила сияющую ткань.

— Отта?

— После трёх штофов вина он не сразу осознал весь… спектр представленных ему возможностей. Но оказался достаточно умён, чтобы не тратить наше время впустую.

Берсерка шумно выдохнула и накрыла ладонью глаза.

— Однако, — невозмутимо добавила Отта, — я решила, что он ещё слишком молод для покоя. И ушла прежде, чем бедняга начал харкать кровью на полы.

— Прости. Но сердоболия от тебя я не ожидала.

— Бывает, Бру. Со временем понимаешь: если всё время кормить голод, однажды он начинает питаться тобой, — мерна коснулась губами виска берсерки и направилась в сторону хода.

Я выругался про себя и оттолкнулся от борта, ища глазами пустую каюту. Каблуки уже цокнули у тёмного прохода. Я метнулся к первой двери напротив, рванул её на себя — и тут же выругался громче. В полумраке мелькнули обнажённые плечи, спутанные волосы, блеск влажной кожи. На смятых шкурах жарко переплелись чужие руки и ноги. Одна из Волчиц тихо рассмеялась, даже не пытаясь прикрыться. Татуированный с головы до ног викинг приоткрыл мутный глаз и поднял рог, словно приветствуя меня.

Я с грохотом захлопнул дверь.

— Любопытно, за столько лет я редко встречала людей, способных краснеть от простого вида чужих удовольствий. А теперь у нас на корабле сразу двое.

За дверью снова рассыпался смех. Потом послышались приглушённые голоса и влажный шорох шкур.

— Тебе бы тоже не помешало иногда расслабляться, Бру, — протянула Отта. — Тем более наш северный зорец, кажется, разделяет твою трогательную неприязнь к чужим локтям в своей постели.

Мерна подмигнула мне и скрылась в дальней каюте.

Я быстро прикинул расстояние до сходней. Между мной и спуском оставалось всего несколько шагов пустой палубы.

Берсерка уже стояла у выхода с драккара, скрестив руки на груди. Привалившись плечом к столбу, она смотрела прищурено и насмешливо — всё в ней намекало, что я обязан перед ней отчитываться.

— Так быстро?

Я остановился напротив. Ближе подходить не хотелось.

— После нашей прошлой встречи едва не погиб мой друг.

— К чему ты мне это? Разжалобить?

— Просто чтобы ты знала, чего стоит твоя свобода. — Я развернулся прочь.

— А твоя свобода?

Доски скрипнули. Я остановился.

— Если ты думаешь, что уже за всё заплатил — ошибаешься.

— Не с тобой мне это обсуждать.

— Каждый день, — продолжила она, будто не слыша. — Они пытают и убивают таких, как мы. Жгут леса. Сажают медведиц в клетки и продают на потеху. Наши близкие — мишень. Не воспоминание. Не прошлое. Настоящее…

Я молчал. Не сдвинулся.

— Ты можешь и дальше делать вид, что тебя это не касается. — Она сделала шаг вперёд. — Можешь продолжать служить Свету, который проливает кровь, прикрываясь законом.

— До встречи, Бруна. Хотелось бы попрощаться, но что-то мне подсказывает об обратном.

— Рена Алвадотир. — Берсерка не повысила голос. Даже не посмотрела в мою сторону.

Судно качнуло. Или меня.

— Она держала руку у горла, когда её забирали. Там, где висел амулет. С твоим именем.

— Замолчи.

— Ты никогда её не простишь. И она бы этого не хотела. Но я видела, как ты смотрел. Тогда, в Граднице. Когда тот хрангар заговорил о ней. Я видела твои глаза.

Стало тяжело дышать. Ноги завязли, замедлились.

— Ничего ты не знаешь.

— В тот день, когда гвардия Лейдхольда вошла в Бьярд. В наши леса… Она не кричала. Только всё время спрашивала, жив ли её сын.

Я накрыл ладонью лицо. Рука дрожала.

— Они пришли не за кровью. За тем, ради чего конунг продал бы душу.

— Моя мать… Причём.

— Никто не выдал. Ни одна из них. — Она говорила тихо. Так тихо, что слова почти тонули в скрипе досок. — Всех, кто остался, сожгли. Матерей. Детей. Старых. Тех, кто не успел уйти в лес. Кроме одной.

— Лжешь…

— Она сказала всё, что знала.

— Нет.

— Не потому, что сломалась. Потому что у неё отнимали последнее, что она могла потерять. Тебя.

Ветер захлопал тросами, качнул драккар. Я сорвался с места. Она отпрянула, прижала локти к стене.

— Думаешь, ты всё обо мне знаешь? Решила, что если мы однажды оказались по одну сторону стола, то теперь этим можно пользоваться?

Берсерка откинула голову, глядя снизу вверх. Губы сомкнулись. Шрам над бровью сморщился, вблизи он выглядел ещё глубже, почти бугристым.

Моя ладонь упёрлась в стену в вершке от её лица.

— Я не знаю, какого чёрта ты лезешь куда попало. Тащишь за собой смерть…

От её шеи тянуло потом и зверем. Губы приоткрылись — едва, но достаточно, чтобы я увидел, как трутся друг о друга зубы.

— Подставляешь под удар каждого, об кого хоть раз спотыкнёшься… Я не знаю, за что тебя выперли из Бьёнвальда. Отчего таскаешься с Волками, которых ненавидит твой народ. Но знаешь что? Я догадываюсь.

Берсерка отвела голову.

— Ты облажалась. По-крупному. Так, что даже мать выставила тебя за порог. И теперь ты носишься за этими проклятыми рунами… не ради Волков. Не ради войны. А чтобы однажды вернуться в Бьёнвальд и доказать, что ты всё-таки чего-то стоишь.

Её дыхание резко изменилось. Стало ровным.

— Скажи, Бруна… я сильно ошибся?

Не глядя на меня, берсерка достала из кармана что-то маленькое, серебристое. Вскинула перед моим носом.

— Мило, правда? Узнаёшь чеканку?

Я нахмурился. Она покрутила арк в пальцах, словно он ничего не стоил.

— Винкар последнее время с ума сходит по этим железкам. Меняет их на рынках. Сгребает горстями. — Монета легла мне в ладонь. — Я стащила одну.

Я перевернул арк.

Пятый Льдот.

— Считай, плата.

— Плата?

— Ран любит серебро, — берсерка кивнула в сторону трапа. — До берега семь вёрст.

Она задержала взгляд на моих плечах, будто прикидывая. Затем сунула руки в карманы и в развалку пошла к каютам.

Затем, оглянулась через плечо у самого поворота.

— Если доплывёшь… — уголок её губ дрогнул. — значит, Ран благоволила.

Тело знобило.

Луна тянула прилив. Ноги вязли в песке. Волны тащили обратно, нахлёстывали на спину. Я выволок себя к берегу, к пене, шипящей о камни. Дальше по бухте шумели моряки, горели огни. Гремели вёсла. Кто-то смеялся. Кто-то ругался из-за сети.

Трясущаяся рука нащупала в кармане её монету. Я сжал её в кулаке. На холодном металле ещё держалось тепло её пальцев.

Я с размаху швырнул арк в тёмную воду. Серебро мелькнуло в лунной дорожке и исчезло.

— Забирай.

Шаг. Ещё шаг. Ноги подкосились.

Я рухнул на песок, перевернулся на спину, жадно втянул воздух.

Волна накатила на песок и отступила. Где-то громко рассмеялись моряки, отстукивая молотками по лодкам.

Пальцы вжались в мокрый песок.

Руки подломились снова.

Глава третья

Ортер

Воздух душил вонью нагретой смолы.

Я раздвинул ежевичные ветки, вглядываясь в лесную чащу. Солнце протискивалось сквозь густые кроны, полосуя землю тенями сосновых лап. Что-то юркнуло в кустах и осыпало мне за ворот сухие иглы.

Буша печально вздохнул, разглядывая в пальцах зелёную ягоду.

— Напомни мне, зачем мы здесь?

— Ищем.

— Что?! В прошлый раз каждый пень обшарили…

— Значит, плохо искали. Заткнись и гляди в оба.

— Я в Глинках всё детство провёл. Матеньку с батюшкой хоронил. За речкой погост. Алым поросло так, что и имён не сыщешь. Не было здесь ничего, кроме белок да сосен. А если и было, местные о таком помалкивают.

Я выбрался из кустов и махнул ему рукой. Он неуклюже полез следом, тяжело вытирая пот.

— Помалкивают? Как и с твоим отцом?

Буша опустил взгляд.

— Загоревал он, как матеньки не стало. Пил так, что всем хутором за здравие молились.

— За моего деда тоже молились. Сам видишь, чем кончилось.

— Батька по лесам стал ходить. Всё про старую веру выспрашивал. Про духов. А потом выкорчевал маки с её могилы. Говорил, они держат мёртвых на месте. Спал рядом с ней на земле. Есть перестал. Лесник его нашёл. По запаху крада.

— Крада?

— Он выкопал её. Выкопал останки и сжёг. Хотел, чтобы она обрела покой по-старому. Сказал, тогда душа найдёт дорогу.

Некоторое время слышались только шаги да скрип ремней.

— Дед часто видел такое, — наконец сказал я. — Когда от горя люди ума лишались. Кто-то кровью могилы кропил. Кто-то волхвов приводил, чтобы те с мёртвыми говорили.

— И как?

Я пожал плечами.

— Всегда одно и то же. Тишина.