Тени Золотого пламени. Волчий шторм

— Веллард окружён лесами. У нас хватает рек — смертоносных вод, заселённых аллигаторами. Но выхода к морю нет. А море, как правило, принадлежит тем, кто может за него заплатить. Или отбить.

— У вас острый купеческий взгляд. Говорят, крокодил столь же нежен, как курица. Веллард славится разнообразием блюд и торговлей столь экзотическим мясом.

Я положила осьминога в свою тарелку. Он отдавал лимоном и жевался, как ремень.

Бейлар разобрал вилкой сёмгу.

— Многие вещи приходят с опытом. А насчёт курицы вы абсолютно правы. Если замариновать крокодильи лапки по особому рецепту Вейрана, их легко принять за курятину. В столице умеют готовить их лучше всего. Там этот рецепт передают из поколения в поколение…

Я кашлянула, подавившись осьминогом. С усилием проглотила кусок так, что на глаза навернулись слёзы, и решила мягко перевести тему:

— Тропа Истины… Значит, его люди не проливали кровь. В чём тогда был смысл?

— В том-то и дело, что никто не мог толком объяснить. Когда я бывал в Эргримме, я слышал странные вещи. Тогда не придал значения.

— Какие вещи?

— Вы представляете сектантов одинаково. Кровь, клятвы, нож у горла. Эти были другими.

Отта не притронулась к еде. Мне пришлось заняться её порцией.

— Вы пробыли на моей родине дольше меня, — сказала она. — Интересно услышать ваше мнение.

Бейлар ненадолго замолчал. Подал знак парнишке. Тот вернулся с полным кувшином.

— Они не резали, не приносили жертв. Они отказывались — от оружия, от клятв, от службы.

— Такое удивит поболее трёх чаш.

Он кивнул, оторвал голову креветке.

— Я слышал, что даже люди при мечах уходили к ним. Снимали клинки… и больше их не видели. Их мессия… Сиирий. Он говорил о милосердии. О том, что сила не должна служить страху. Именно это и напугало больше всего.

У меня свело скулы. Я огляделась и, пока Бейлар отвлёкся, быстро выплюнула осьминога в салфетку.

— Для короны это куда опаснее любой крови.

Он кивнул. На краю его тарелки лежала кучка креветочной шелухи.

— Люди перестают подчиняться не тогда, когда берут нож. А когда перестают бояться его. Когда это вскрылось… было уже поздно.

Отта пила много, однако глаза её оставались ясными.

— В этом нет ничего нового. Кель-Арим уже доводил эту мысль до Мальдоры.

— Вы читали трактаты?

Она всё же положила сёмгу в тарелку. Подняла пустую вилку к губам.

— Достаточно, чтобы не путать одно с другим. Император Деймар Веллор принял его учения… но не так, как он ожидал.

Бейлар промокнул рот уголком салфетки.

— Удобно принимать то, что можно повернуть в свою сторону. Кель-Арим говорил, что сила не от господа. Что человек не обязан склоняться перед ней. Император услышал другое.

— …если сила не от бога… значит, она ничья. А всё ничьё рано или поздно становится государственным. — Отта размазала сёмгу по тарелке и принялась чистить креветку. — Ворожеи лечили, кормили себя сами, жили без нужды в короне.

— Это редко нравится тем, кто привык считать чужое. Потому им оставили выбор.

Мерна ловко подкинула очищенную креветку в мою тарелку.

— … служить… или исчезнуть.

— Признаться, вы меня удивляете. И всё же… вы говорите так, будто видели куда больше.

— Я просто чаще выбираю историю, чем романы.

— Значит, мне остаётся лишь надеяться, что сегодняшний вечер вы оцените по достоинству.

Она приподняла подбородок. Я пощипала щёки, чтобы лицо не выдало лишнего.

К столу приблизился чашник.

— Господин, всё ли вас устраивает?

— Вполне. Попросите открыть окна. Здесь стало душно…

Я отложила вилку и наклонилась к Отте.

— Он сейчас что, торгуется?

— Решает, стоит ли вечер своих усилий.

Стул подо мной скрипнул.

— Вот же…

— Тише. Ты съела две порции. Или забыла?

Я дёрнулась резче, чем хотела.

— И что теперь? Станцевать?

— Улыбаться и пить красное. Мужчины вроде него всегда хотят унести что-нибудь с собой. Пусть даже иллюзию.

Чашник забрал пустую посуду.

— Признаться, я ожидал увидеть за вашим столом хотя бы одного северянина при мече. Вигранд редко отпускает своих женщин так далеко от дома.

— Вы разочарованы, милорд?

— Нисколько. В женщинах меня всегда привлекала тяга к свободе. Она редко делает жизнь спокойнее… зато делает её куда интереснее.

Мерна задумчиво крутила кулон между пальцев.

— В чём же заключается интерес?

— В интриге.

Она понизила голос:

— Расскажите поподробнее, милорд. Я в предвкушении.

Бейлар отложил чашу и вытащил из-за ворота салфетку — чистую, словно ужин давно подошёл к концу.

— Здесь слишком шумно для подобных разговоров. Наверху есть ложи. Там куда проще говорить откровенно.

Я вскочила с места. Стул со скрежетом отъехал назад. Подол плаща натянулся под каблуком.

— Агнет, — протянула Отта. — Неприлично подыматься раньше кавалера.

Я выдернула ткань и уставилась на купца. Он не отвёл взгляда. Лишь медленно переплёл пальцы перед собой.

— Разумеется, ложи рассчитаны не на одного гостя.

Уголок губ Отты дрогнул.

— Какая щедрость. Ещё немного — и моя кузина решит, будто вы нас соблазняете.

— Разве это было бы оскорблением?

Мерна негромко рассмеялась и взяла сумочку в руки.

— Для неё — несомненно.

Бейлар сразу выпрямился, уловив немой знак.

— Боюсь, я так и не сумел расположить к себе вашу кузину, — он поднялся и протянул ей руку. — К счастью, ваша улыбка говорит об обратном, госпожа Анна.

Она вложила ладонь в его.

— Не принимайте на свой счёт. Агнет подозрительна даже к солнечному свету.

Я вцепилась в чашу, оставшись сидеть на месте.

— Господин, — окликнул чашник. — В ложу уже подали десерт и зажгли свечи. Как вы и просили.

— Видите? Даже трактирщик верит в моё обаяние.

— Это потому, что трактирщик знает цену хорошему вину, — мурлыкнула Отта.

Бейлар склонил голову, принимая игру, и посмотрел на меня.

— Вам, полагаю, по душе вещи покрепче.

Я залпом осушила чашу.

— Мне по душе тишина.

— Тогда сегодня я украду лишь одну даму, — мягко ответил он. — И постараюсь вернуть её в прежнем виде.

Отта бросила на меня короткий взгляд поверх плеча.

— Не скучай, Агнет.

Они двинулись к лестнице. Болотный кафтан Бейлара мелькнул между столами, следом качнулся её бирюзовый подол.

Я осталась сидеть одна. Лютня тянула что-то тоскливое, чужой смех плыл между столами, а у меня от вина сводило скулы.

Чашник остановился напротив.

— Желаете чего-нибудь ещё?

— Эля неси.

— Эля нет, госпожа. Но могу предложить белое вино. Лучший сорт. Прямиком из…

— То, что у вас в руках?

— К сожалению, это для другого стола. Но я могу принести вам… госпожа?.. Госпожа! Верните бутылку! Госпожа, вам нельзя туда! Остановитесь! Стража!

Над рынком смеркалось. В лицо бил тёплый ветер, и под небом остались лишь пьяницы да уличные попрошайки.

Я брела меж сворачивающихся ларьков и узких закутков, где изредка мелькали прохожие. На дне бутылки плескалась кислая дрянь. Я приподняла её, вглядываясь в тёмное стекло: «Leikhall Rødvin».

— Ну конечно…

— Эй, ты! Не мусори под моим ларьком! — вякнул торгаш, вколачивая новенькую табличку: «Синяя сирена.

У подножья утёса.

Комнаты. Парные купели. Шёлковые простыни».

Над надписью красовалась пятилистная роза — для многих куда понятнее любых букв.

— Прибыльно нынче обошлось?

— Не твоего ума дело, женщина. Ступай, куда шла.

Я усмехнулась, обернувшись на голоса.

— Хоть яйца возьми…

— Не принимают они монет…

— Вчера мальчишку на ноги подняли…

Из тёмного переулка тянулась небольшая вереница людей. Женщины с корзинами, старики, парень с курицей под мышкой. Следом по выбоинам волоклась низкая телега. На ней, под сваленными плащами, полулежала бледная девушка. Рядом шагали двое мужчин в просолённых плащах.

— Говорят, и вправду людей поднимают?

Торгаш оглядел табличку и упёр ладони в бока.

— Коли мужик руками лечит — значит, либо святой, либо беда с башкой. А мне с того ни жарко, ни холодно. А ты, чай, не по бабьей беде туда собралась?

— Чего?

— Да к этим обычно либо с дохлыми детьми идут, либо когда брюхо годами пустое. Не тужи. Таких знаешь сколько? Мужья сперва в шею гонят, а потом глядишь — уже в скрад обагриваются да господу служат.

— Добрая у вас тут сказка.

Торговец развёл руками, вытащил из-под полы кулёк и защёлкал семечками. Ропот, детский плач и куриное кудахтанье уже тянулись вниз по улице, уводя людей к пристани.

Я отошла к краю дороги, где заканчивался кирпич. Сорвала с головы шляпку и швырнула под ноги. Где-то ниже, у воды, тоскливо взревел корабельный рог.

Каблук с хрустом вдавил сетку в грязь.

Эйн

Дверца заскрипела, приоткрылась на дюйм. Из щели осторожно выглянули два голубых глаза.

— Это ты?..

Котомка звякнула у сундука. Я улыбнулся. Ясна выскочила в длинной до пят рубахе, врезалась в меня, обхватила ручонками.

— Я тебя ждала!

Я поцеловал её в макушку. Коса пахла знакомо. Так, что кольнуло под рёбрами.

— Знаю.

Она отстранилась, быстро огляделась, будто проверяя, не исчез ли я. Я отдёрнул полог, развалился на подушках, закинул ногу на ногу и вынул фляжку.

— Иди. Не бойся.

Она подползла ближе, села напротив, теребя косу. Я сделал глоток, потёр глаза.

— Чем займёмся? — Её пальцы замерли на бантике. Я выждал, снова отхлебнул. — Ну?

Ясна склонила голову, выводя пальцем узоры на простыне.

— Старшие сёстры… учили нас… Они говорили о мужах. И о том, как доставлять им…

Я резко прочистил горло и с грохотом откинулся на изголовье. Дерево больно врезалось в плечи.

— Тебе это не нужно.

Она подняла на меня глаза.

— Не нужно?

— Нет. И не сейчас.

— Но сёстры говорили, что это обязанность…

Я сжал фляжку, сделал глоток и задержал дыхание.

— Сёстры много чего говорят.

Она нахмурилась так упрямо, что складка легла между бровей.

— Они сказали, что ты будешь кое-что делать. И это будет неприятно. Сначала.

Я уставился в пустую фляжку.

— Понимаешь… — я резко поднялся, с треском выдрал из сундука крышку. — Я ничего не буду делать.

Она следила за моими руками.

— Тогда зачем ты приходишь?

Я кинул крышку на постель, вытащил из кармана мелок.

— Чтобы ты не скучала. Чтобы умела играть.

— Играть?

— Да. Как ребёнок.

Она замотала головой, но взгляд уже прилип к крышке. Я протянул ей мелок.

— Черти клетки.

— Клетки?

— Просто линии. Я покажу.

Она осторожно провела первую, прикусив язык от старания.

— Так?

— Почти. Ровнее.

— Сложно.

— Делай.

Ясна старательно выводила сетку, сбивалась, стирала пальцем, и снова чертила.

— Но младшие сёстры тоже называли это игрой…

Я тихо выругался, подхватил котомку, и высыпал фишки на крышку.

— Значит, будем играть по-моему.

Она смяла подол рубахи, потом осторожно взяла одну фигурку, покрутила.

— Это как петтейи, — взгляд её погас. — Дедка любил. Когда наберётся…

— В «Осаде» думают быстрее.

— А это… будет неприятно?

Я бросил взгляд на дверь. В коридоре стояла тишина.

— Да. Если будешь думать.

Она кивнула серьёзно, по-взрослому, и поставила первую фигуру.

— Не на ту клетку, — с улыбкой поправил я. — Ты ходишь белыми.

Где-то за стенами пробил колокол. За дверью уже звенели шаги нового караула. Ясна смеялась, запрокинув голову, и я только теперь понял, сколько прошло времени.

— Нет, так нельзя! — запротестовала она, накрывая фишку ладошкой.

Я подпёр голову рукой, лениво перекатывая кость между пальцами.

— В «Осаде» всё дозволено, если у тебя хорошая рука и плохая совесть.

— А у тебя — и то и другое!.. — она вдруг замолкла, захлопав глазами. — Ты смеёшься. Я не видела, чтобы ты смеялся.

Я пожал плечами, отхлебнул из бурдючка.

— Бывает.

Она смотрела на меня чуть дольше обычного, словно пыталась запомнить лицо. Не то, что ходит по коридорам Чертога.

— И когда бывает?

— Когда забываю, где нахожусь.

Она притихла и опустила взгляд на доску.

— Тогда давай играть до утра.

— Соревнование в суетных играх, — я нарочито вздёрнул подбородок, как это делал чтец, — возбуждает дух противления, воспламеняет азарт, рождает дерзость ума. А дерзость ума — первый шаг к падению.

Ясна захохотала, рухнув на спину. По хрустящей простыне рассыпались длинные русые косички. Она хвасталась, что молодая наставница по утрам заплетает ей чудесные колоски и корзиночки, какие больше никому не делают.

— Ха! У вас плохим называют всё, где нужно думать и веселиться.

— Ибо где мысль свободна — там встаёт сомнение. Где звучит смех — рушится страх. А где рушится страх — там гибнет власть… — Я коснулся пальцами губ и осенил её Светом.

Ясна послушно наклонила голову, но глаза её всё равно смеялись. Я передвинул фишку пальцем.

— Чем вас там вообще занимают в Чертоге?

Она постучала пальцем по губам.

— Молитвы. Пение. И рукоделие.

— Рукоделие?

— Нас учат вышивать… эти… как их… Ну… лица.

— Лики?

— Да! Лики. Нам раздали шкатулки с бусинами и камешками. И я один маленький гобелен почти довышивала.

— И как вышло?

Ясна сморщила нос.

— Сначала я потеряла напёрсток и исколола себе все пальцы! А потом мне показалось, что этот ваш… Отрок… очень грустный.

— Грустный?

— Ну… лицо такое… будто он страдает. Мне стало его жалко, — она подвинула фишку на две клетки и добавила с гордостью: — И я пришила ему улыбку.

Я не выдержал и расхохотался.

— Смело.

— Я просто подумала… если он святой, зачем ему всё время быть грустным? А потом у меня забрали нитки. И бусины. И камешки! И больше не пускают в рукодельную келью.

— Думаю, перед этой иконой, наставницам понадобится больше времени на молитвы.

Она захихикала, прижала щеку к плечу, как лиса, которая ни о чём не жалеет. Я кивнул на доску.

— Ходи.

Ясна приподнялась на локтях и нахмурилась, разглядывая клетки. Её костяные фишки сбились в кучку у края, одна стояла отдельно, без прикрытия.

— Если я сюда… ты не выбьешь?

— Попробуй.

Она прищурилась, словно ловила меня на обмане, и всё-таки сделала ход. Я покачал головой.

— Эту не защищают.

— Её съедят?

— Если останется.

— Значит… она уходит?

— Бежит.

— Куда?

— Куда получится.

Она замерла над доской.

— А если догонят?

Я встретил её взгляд.

— Значит, плохо бежала.

— А если спрятаться?

— Лучше не попадаться.

— А отсюда… тоже можно уйти?

Я сделал глоток. Провел ладонью по её волосам.

— Тебе не нужно.

— Почему?

— Потому что я здесь.

Она задумалась, глядя на клетки.

— А если тебя не будет?

— Тогда не думай. Беги. Со всех ног.

— И не оглядываться?

Я кивнул, серьёзнее, чем намеревался.

— Ни разу.

Ясна фыркнула и стукнула кулаком по доске. Фигурки подпрыгнули. Моя, чёрная, прошла вперёд и сбила её одиночную.

— Не повезло.

— Ты специально…

Я закинул руки за голову, растянулся на подушках. Рубаха задралась, обнажив старые шрамы у живота.

— Я предупреждал.

Она надулась, возвратила фигурку назад. Взгляд её задержался не на доске. Она замерла. Потом подползла ближе, опускаясь на колени. Долго молчала, покусывая нижнюю губу.

— Всё… в порядке?

Я почувствовал мягкое прикосновение у живота. Подушечки её пальцев коснулись неровных шрамов там, где распахнулась рубаха. Она провела по ним медленно, едва касаясь. Словно проверяла — остались ли они настоящими.

Я приподнялся на локтях. Улыбнулся криво.

— Твоя работа.

— Раньше я могла… Вот так.

Ясна опустила взгляд. Ладонь поднялась над шрамами, дрогнула — и замерла. Ничего не произошло. Мне показалось, от неё шло тепло. Сильное, для обычной детской ладони. Она отняла руку. Посмотрела на свои уколотые пальцы.

— У меня её больше нет. — Глаза заблестели.

Я накрыл тыльную сторону её ладони.

— Ты уняла мою боль.

По румяной щеке потекла слеза.

— Я думала… теперь так будет всегда.

Я притянул её ближе. Ясна свернулась калачиком, уткнулась мне в грудь.

— Раньше это было… как искры в пальцах. Я могла зажигать свечи. Или согревать воду. Но здесь слишком много сандала. Сначала у меня ужасно горело горло. Давило грудь. Как будто я выпила раскалённого масла. В келье были девочки. Они тоже были ворожеями. Мы почти не могли есть и пить. Потом нас стали поить отварами. Горькими. Говорили, так тело станет… спокойным.

— Спокойным…

— Сначала всё просто исчезло. Сандал перестал душить. А потом я перестала чувствовать… огонь, — она коснулась пальцем моей ладони. — Даже здесь.

Я сжал её пальцы.

— Они забрали у тебя то, чего не понимали.

Ясна кивнула, хлюпнула носом и уткнулась лбом мне в плечо. Я бросил взгляд к окну. Закат уже полз по камню, пробивался сквозь резное кружево. Тусклый и холодный.

— А тебя?.. Тебя там не… забрали?

Я усмехнулся краем губ, нахлобучил на лоб очелье.

— Почти.

— Ты ведь останешься?

Я небрежно накинул на плечи плащ.

— Не сегодня.

Она задержала взгляд на красном бархате. Медленно отодвинулась, прижимая к груди подушку.

Что-то изменилось.

Она смотрела уже не на меня.

— Потому что тебе нужно идти на войну? Делать то же… что делали они?

Я подтянул ей одеяло выше плеч. Она крепче сжала ткань.

— Но ты же зорец… Ты будешь таким же… как они?

Я потянулся к ней, но Ясна вжалась в изголовье.

— Я не причиню тебе вреда.

— Они тоже так говорили… — она отвернулась, прижимая к груди подушку. — Говорили Купаве, чтобы она открыла хлев. Ей пришлось открыть… чтобы они всех нас не сожгли.

— Ясна…

— Я видела её. На дереве. Совсем голую. Волосы закрывали ей лицо. Я кричала. Думала, она сейчас поднимет голову. Но её окружили зорцы. Я не видела её больше. Только красные плащи. И смех… — Она закрыла уши. Зажмурилась так, что покраснело лицо.

— Ясна. Послушай.

— Не трогай меня.

Я медленно отнял руку.

— Я могу остаться. Лечь в кресле. Ты только…

— Нет! Уходи!

— Ясна…

— Уходи! Уходи! Уходи!..

В дверь тяжело ударили.

— Что там у вас?!

Девочка вздрогнула и натянула одеяло на голову.

— Эй! Чего разоралась?!

Я поднялся.

— Всё в порядке.

— Тогда заткни её! Сейчас все палаты на уши соскочат!

Я поднял котомку. Ясна громко плакала, уткнувшись в подушку.

— Я приду. Как только смогу. Обещаю.

Она не посмотрела на меня.

\\

Глава вторая

Бру

Ноги вязли в песке и тине. У берега кренился низкий кожаный шатёр. Брезент хлопал от сырого ветра. Наспех вбитые колья уходили в мутную отмель.

Вдоль берега тянулась очередь. Люди жались к воде, кутаясь в плащи. Старик кашлял в рукав. Матери сидели на мокрых брёвнах, прижимая к себе детей. Женщина впереди держала мальчика лет пяти. Тот выгибался, подтягивая колени к животу. Лицо пылало, губы побелели от сухости.

У шатра маячил худой мужик в промокшем подряснике, назло перекрывая вход.

— Сказано вам: исцелять может только десница господня! А это что?! Бесовщина!

Очередь раздражённо зароптала. На крикуна никто даже не поднял глаз.

— Пропустите… бога ради… — женщина коснулась плеча старухи впереди. — У него жар. Он не может даже…

Мальчик всхлипнул, когда она попыталась выпрямить его.

Старуха крепче прижала к груди узелок.

— У всех болит. Я здесь с рассвета.

Старик с клюкой недовольно цыкнул.

— Думаешь, твой один помирает?

Мать прижала мальчика крепче и опустила взгляд.

Крикун ткнул пальцем в очередь.

— Потому и горит, что к ведмам таскаете! Думаете, бес даром лечит?! Наивные болваны!

— Долго ещё?! Там опять латники шастают!

— Скоро и этот шатёр прикроют к чертям, — старик откашлялся в рукав. На ткани проступили тёмные пятна. — После того как беса с помоста стащили… недолго нам здесь стоять осталось.

Сбоку от входа топтались двое мужчин в просолённых плащах. Один то и дело заглядывал под полог, сжимая в кулаке мокрую шапку.

— Ждите, — буркнул молодой, косо глянув на очередь. — Там моя сестра.

Он поправил нож на верёвочном поясе и снова уставился на шатёр.

Я спустилась ниже по зыбучему склону, к ивовым кустам. Толстые корни, склизкие от тины, тянулись до самой воды.

Крикун вскинул руки к небу.

— Всех вас покарает! Ещё узрите его гнев!

Из-за полога доносились приглушённые голоса. Я пробралась ближе, цепляясь за мокрые ветви ивняка. Под сапогами чавкала тина. У самого шатра в грязи копался маленький поросёнок.

— А ты откуда взялся?

Он хрюкнул, разглядывая пиявок в корнях. Я осторожно приподняла полог.

— Подвинься.

Свин даже не шелохнулся.

Между швами брезента чернела щель. На низкой лавке сидела молодая девушка. Одной рукой она тяжело упиралась в край сиденья, другой прижимала живот. Подол длинной рубахи пропитался кровью.

— Мне… сказали… врачеватель мужчина… — выдавила она, глядя на скрадницу рядом. — Я пришла к святому… а попала…

Голос сорвался. Девушка зажмурилась и тихо вскрикнула от новой боли. Скрадница накрыла её руку ладонью в перчатке. Склонилась ниже, что-то шепнула.

Та сразу замотала головой.

— Нет… нет… — Пальцы судорожно вцепились в мокрую ткань. — Это ведмавство…

Из-за плетёной ширмы вышла женщина с жёлтой лентой на лбу. Волосы кое-как стянуты в пучок. Белая полотняная одежда была в карминных пятнах. Она быстро опустилась перед девушкой на колени и поставила на столик медный поднос. На нём лежали длинные иглы, зажим и узкие железные крючья, вываренные до тусклого блеска. Между инструментами темнели бурые тряпки.

Лекарка потянулась к подолу рубахи, но девушка дёрнулась назад. Кровь уже стекала с лавки густыми каплями.

— Не трогайте… позовите целителя…

Сидевшая рядом скрадница крепче сжала её руку. Лицо её болезненно дрогнуло.

— Ты теряешь дитя. Без помощи тебе не выжить.

— Нет!..

Лекарка взяла с подноса длинный железный зажим и коротко взглянула на скрадницу.

Та кивнула.

— Имир!.. Фим, пожалуйста!..

Услышав шаги, я прижалась спиной к опорам. Полог дрогнул под моим весом. Внутри уже кричали мужские голоса.

Я снова подползла ближе.

— Я так и знал! — мужчина постарше схватил девушку за плечи и рванул к себе. — Убери от неё эту дрянь! Аскнарова сука!

— Имир!.. — девушка разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

В шатёр влетел худощавый крикун, вопя что-то о каре господней, но парень помладше схватил его за шиворот и вытолкал прочь.

— Заткнись уже!

Лекарка медленно поднялась. Имир уставился на железо в её руке так, словно перед ним подняли мясницкий нож. В глазах его застыл ужас. Он крепче прижал жену к себе.

— Утробница! Я не позволю тебе забрать моего ребёнка!

Скрадница вскочила с места.

— Там нет больше ребёнка! Если вы помешаете — она истечёт кровью…

— Молчи! Ты помогаешь этой сволочи убивать чужих детей! Фим! Уводим её!

Парень шагнул вперёд.

— Я это так не оставлю.

Лекарка отложила зажим на поднос. Скрадница обернулась к ней, будто прося вмешаться. Но женщина не произнесла ни слова. Лишь указала на выход.

— Не слушай их, — Имир гладил жену по мокрым волосам. — Господь испытывает тебя. Мы будем молиться.

Она едва заметно качнула головой. Колени её подогнулись.

— Идём… идём отсюда…

Фим задержался у выхода.

— Думаете, люди и дальше будут тащиться сюда со жратвой и медяками, когда узнают, что у вас тут творится?

Скрадница собралась ответить, но немая вдруг схватила её за руку. Пальцы впились в ладонь сквозь перчатку. Скрадница ахнула, зажмурилась. Потом медленно открыла глаза. И отшатнулась. Взгляд застыл на женщине.

Фим ткнул пальцем в сторону берега.

— Там сидит половина побережья. И все узнают, что здесь творится!

Крикун уже надрывался снаружи, собирая вокруг себя голоса.

Парень сплюнул на пол.

— Скоро за вами придут. И правильно сделают, — он отдёрнул полог и вышел.

Внутрь больше не вошёл никто.

Скрадница отступила на несколько шагов.

— Как… ты это сделала?

Лекарка молча вытерла руки о тряпку.

— Ты говорила со мной. Без голоса. Я слышала тебя… Они правы?.. Ты тоже… из них?..

Немая подошла ближе. Скрадница помедлила, прежде чем вложить ладонь в её пальцы. Губы её дрогнули. Взгляд застыл. Потом она медленно опустила голову.