
Полная версия:
Таксистские истории
Глава 7 Заказ на край света
Ноябрь в Москву в этом году пришёл не постепенно, как вежливый гость, а с ходу, словно ударил в лицо. Меня зовут Николай. Я хочу рассказать Вам невероятную историю одного заказа, который перевернул, буквально, всю мою жизнь. Я сидел в своём «Туареге» на парковке у «Авиамоторной», пил кофе из термокружки, который уже отдавал пластиком, и листал ленту ТикТока. Восьмой час вечера. Пробки, как варёные макароны, расползлись по городу. Ни одного приличного заказа — только «от метро до офиса», «от офиса до дома», копейки, пробки, духота. Тачка, которую я ласково звал «Тушкан», урчала ровно, как старая лошадь. Я погладил торпеду: «Потерпи, друг. Наскребём на тормозные колодки. Может, даже дочери на день рождения переведёшь… да?» Да. У меня есть дочь. Взрослая. Её зовут Соня. Я не переводил ей деньги уже давно. Потому, что она не брала. Двадцать лет, своя жизнь, у неё смешной парень и кот по кличке Кафка. Как-то при очередном звонке Соне, она сказала: «Ты, папа, слишком сложный. И правильный». А мне всего то сорок четыре, и я просто хочу, чтобы… Телефон завибрировал так, что подпрыгнул на держателе. Нестандартный вызов — система подсветила красным: «Удалённая поездка. Пожелания клиента: нестандартный маршрут. Большой бюджет». Коля хмыкнул. Удалённая — это когда клиенту похрен на цену. Я нажал «принять». Через минуту мне позвонил мужской голос — молодой, с лёгкой картавостью и странными паузами между словами.
— Здравствуйте. Вы такси?... Вас Николай зовут?» —спросил парень.
— Ну да. А удалённая поездка это, на Урал что ли? – не надеясь на ответ, спросил я.
Парень нервно хохотнул:
— Почти. (пауза). В Хабаровск.
Коля подумал, что ослышался.
— Хорошая шутка – Коля собирался отключиться от вызова.
— Это не шутка. Хабаровск. Мне нужно в Хабаровск. Посёлок имени Горького, это пригород, но я покажу. Я....- запнулся голос в трубке -, я боюсь летать. Самолёты, вертолёты... даже воздушных шаров боюсь. А поездом — там тридцать маршрутов с пересадками, я с ума сойду. Мне нужен человек за рулём. И чтобы надёжный. Вас рекомендовал мой начальник, он ездил с вами на юг.
Коля зачем-то посмотрел на часы. Весь мир сошёл с ума. Он видел эти фильмы про американцев, которые через всю Америку везут гомика-программиста или мексиканца с мечтой. Но в России? Через восемь часовых поясов? На «Тушкане»?
— Сынок, — мягко сказал Коля. — Это почти девять тысяч километров. По трассам, если без остановок на сон и жратву — девять суток. С остановками — две недели. И цена выйдет... он замолчал, прикидывая. Сотка за тысячу километров плюс возврат пустым...
Парень перебил:
— Полтора миллиона. Наличными. Половина сейчас, половина в Хабаровске.
И наступила тишина. Коля даже кашлянул и поперхнулся от неожиданности и прямоты голоса в телефоне. Полтора ляма. Ни фига себе… Это он сможет не то, что тормозные колодки — он сможет снять мастерскую на год вперёд. Заплатить за лечение мамы (она не знала, что у неё начинается катаракта). Отослать Соне не деньги, а даже какой-нибудь хороший подарок. А главное — выдохнуть и уйти из этого нелюбимого такси.
— Деньги при тебе? — спросил Коля без эмоций.
— При мне, в рюкзаке. Только, надеюсь вы один? И без оружия? Я простой программист и у меня аллергия на насилие – попытался шуткой проверить меня на опасность мой предстоящий пассажир.
— У меня аллергия на дураков, — ответил Коля. — И я очень надеюсь, что Вы не дурак. Диктуй адрес.
Парень назвал элитную новостройку на Пресне. Коля завёл «Тушкана». Тот чихнул, но завёлся.
Всю дорогу до «Пресни» он думал о том, что жизнь — это череда неожиданных решений, которые ты принимаешь либо с перегара, либо от безнадёги. Сейчас был явно второй случай.
Пассажир ждал у подъезда, кутаясь в огромный пуховик, хотя было всего минус два. На вид — лет двадцать семь, рыжий, в очках, рюкзак как у первоклашки, только не с зайцами, а с «Звёздными войнами». Звали его Илья. Он сразу протянул мне пачку пятитысячных купюр — тугой, хрустящий кирпич. Я не поленился и всё пересчитал. Ровно семьсот пятьдесят тысяч. Это уже не походило на шутку. Ну что ж. Значит поехали. С Богом.
— Садись. И пристегнись. У меня есть правила. Первое — ремни. Второе — не отвлекать, когда я паркуюсь. Третье — в дороге никакого нытья. Четвёртое...
Илья перебил с детской улыбкой:
— А сколько всего правил?
— Столько, сколько километров, — ответил Коля и нажал на газ. — Ну здравствуй, Тридевятое царство. Поехали с Богом.
Ночь встретила их за Окой. Москва кончилась не резко, как обрывается киноплёнка, а постепенно — сначала пропали высотки, потом сменилась разметка, потом и вовсе асфальт стал другим, с заплатками, похожими на шрамы после боёв. Коля вёл «Тушкана» ровно, под сотню, не нарушая, но и не расслабляясь. Илья сидел на заднем сиденье, сжимая рюкзак, и молчал. Это Коле нравилось: молчаливые пассажиры — лучшие. Они не лезут в душу с «а вы кем работаете в мирной жизни» и не рассказывают про всякое своё.
Первую остановку сделали в придорожном кафе с гордым названием «У самовара». На деле это оказался вагончик-бытовка, обшитый сайдингом, с пластиковыми стульями и запахом пережаренной гречки. Илья заказал чай и пельмени. Коля — только чёрный кофе без сахара, четвёртую кружку подряд.
— Вы кофе вёдрами пьёте? — спросил Илья, дуя на бледную заварку в пакетике.
— А ты пельмени вилкой ешь, как иностранец, — усмехнулся Коля. — Вилкой неудобно. Взял бы ложку.
— У меня дома только вилки. И палочки для суши. Я же программист.
— Это заметно, — Коля посмотрел на его пальцы — чистые, без единой мозоли.
— А вы, Николай, воевали? — спросил он вдруг. Видимо война оставляет на человеке не только шрамы, но и что-то, что позволяет увидеть это другим, что сейчас и увидел Илья.
Коля допил кофе, поставил кружку на пластиковую столешницу. Задумался. Обычно он врал. Говорил: «Да так, просто служил, как все, в Карелии». Но сейчас, в этом вагончике, за окном которого стелилась бесконечная рязанская земля, врать не хотелось.
— Воевал, — коротко сказал он. — Чечня. Девяносто девятый, потом двухтысячный. Разведрота.
Илья поперхнулся пельменем.
— Вы?! — он вытаращил глаза за толстыми стёклами очков. — Серьёзно? Это же... это же когда под Новый год… Да????
— Да… Страшно не воевать, когда страна горит, — Коля достал пачку «Винстона», покрутил её, но не закурил — в кафе было нельзя. — Страшно потом. Когда приезжаешь домой, и ты уже не человек. Не тот нормальный человек, который был до. Но самое ужасное, что ты знаешь, что таким, как прежде ты не станешь уже никогда.
Илья замолчал. Съел ещё один пельмень, задумался.
— Я поэтому и не летаю, — тихо сказал он. — Мой дядя, военный лётчик, в девяносто третьем у него отказала гидравлика под Тверью. Он успел катапультироваться, но... он не рассказывал. Это потом я узнал, только он и смог катапультироваться. Весь остальной экипаж погиб из-за какого-то технического отказа. Он после этого три года в себя приходил. А я был маленький, увидел, как он кричит во сне. На всю квартиру. Так и засело: небо — это боль.
Коля кивнул. Молчание повисло тяжёлым одеялом.
— Ладно, — сказал он, вставая. — Поехали. До Рязани нам ещё по трассе мотаться, а там я хочу заехать к одному человеку, если ты не против. Илья был не против.
К рассвету они были в Рязани. Но заехали не в центр, а в какую-то деревеньку с табличкой «Коростово». Илья удивился, но не спросил зачем. Коля вёл машину по разбитой грунтовке, объезжая ямы, которые местные, видимо, считали достопримечательностью.
— У меня тут знакомая, — пояснил он. — Марфа. Бабка — огонь. В войну ребёнком была, помнит всё. Я к ней каждый год заезжал, когда в Питер гонял. Она чаем поит — таким, что ноги ходят сами.
Дом Марфы стоял на отшибе, покосившийся, но с резными наличниками, которые кто-то недавно покрасил голубой краской. Коля постучал в калитку. Долго никто не открывал. Уже собрался уходить, как дверь скрипнула, и на крыльцо вышла маленькая, сухонькая старушка в платке и ватнике.
— Колька, — сказала она без удивления. — А я думала, ты уж помер. Глаза-то мои старые, а узнать узнала.
— Живой, Марфа. Пока живой. Можно чайку твоего?
— Заходи, — она глянула на Илью. — А это кто? Сын, что ль?
— Клиент, — усмехнулся Коля. — В Хабаровск едем.
Марфа перекрестилась.
— Господи, где ль тот Хабаровск ещё? Далече…. Зачем на край света?
— Самолётов боится, — ответил Коля, проходя во двор.
В доме пахло травами, старой древесиной и ещё чем-то неуловимым — детством, наверное. Илья скинул кроссовки у порога, как его научила мать, и сел на табуретку, оглядываясь. На стенах висели иконы — старые, тёмные, без позолоты. В углу — печь, беленая, с лежанкой. На окне — герань.
— Садись, садись, — Марфа засуетилась у плиты. — Сейчас самовар поставлю. Настоящий.
Она достала из-под полки пузатый, медный, с выбитыми на боках царскими двуглавыми орлами. Илья присвистнул.
— Ого, антиквариат?
— Он самый, — Марфа подмигнула. — Пять тысяч шестьсот рублей на базаре давали. А я не отдала. Дедушка мой из него пил, отец, а я буду. И ты будешь.
Пока самовар раздувался и фыркал, Марфа разложила на столе варенье из брусники, мёд в сотах, сушки, похожие на маленькие бараньи рожки, и чёрный хлеб, нарезанный толстыми ломтями.
— Ты, Колька, ешь, — сказала она строго. — Худющий, как щепка. Опять болел?
Коля вздохнул. Не хотелось говорить про рак, про химию, про то, как он три месяца не мог глотать. Но Марфа видела насквозь.
— Болел, — признался он. — Но прошло.
— Прошло — не прошло, — она налила чай в гранёные стаканы с подстаканниками. — Пей. Это брусничный лист, зверобой, чабрец и ещё кое-что. Я такое завариваю, что у вас, молодых, любая хворь выходит через пот.
Илья попробовал. Чай был терпкий, с горчинкой, но тёплый, обволакивающий. Сразу стало легче — словно внутри кто-то разжал сжатый кулак.
— Хорошо, — сказал он. — Очень вкусно.
— А неба ты не бойся, — Марфа посмотрела Илье в глаза. — Бояться — не грех. Грех — позволить страху собой командовать. Ты боишься не неба. Небо — оно просто есть. И точка. Ты не его боишься, ты боишься того, что случилось с твоим дядей. Но дядя — это не ты.
Илья опустил глаза. Коля промолчал. Он знал Марфу — она никогда не говорила лишнего. Она прожила восемьдесят три года, похоронила мужа (шахтёр, умер от рака лёгких в 87-м), сына (армия, Афганистан, вертолёт сбили) и дочь (беда, спиртное, сорок лет). И при этом не жаловалась. Только чай заваривала и верила.
— Марф, — спросил Коля, когда чай допили. — А как ты? Живёшь то одна и так долго?
— А я не одна, — она кивнула на иконы. — Вон сколько их. Никола Угодник, Пантелеймон Целитель, Богородица Тихвинская. Соседи, одним словом. А ты когда уже оженишься?
Коля усмехнулся.
— Да кому я нужен. Старый, больной, нищий.
— Дурак ты, Колька. — Марфа налила ему добавки. — Ты не старый. Ты уставший. Это разные вещи. Старость — это когда душа гаснет. А у тебя душа горит. Только ты её притушил. Сам. Только зачем?
Коля не ответил.
— Ладно, — Марфа встала. — Езжайте. Время не резиновое. А ты, рыжий, — она повернулась к Илье, — запомни: у каждого своя война. Твой дядя воевал с небом. А этот, — она ткнула пальцем в Колю, — воевал с людьми. Но война войной, а жизнь жизнью. Бойся, но своё всё равно делай.
Илья кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок.
На прощание Марфа сунула Колю маленький иконописный образок — Николая Чудотворца, вырезанный из кипариса.
— Лёгкой дороги вам, — сказала она. — Архангел пусть рядом летит и дорогу освещает.
Коля взял иконку, не глядя, сунул в карман куртки. Вышли. На улице уже разгорался день — бледное ноябрьское солнце висело низко, подсвечивая поля до горизонта. «Тушкан» стоял у забора, покрытый инеем.
— Хорошая бабка, добрая — сказал Илья, садясь в машину. — Почему она так много про вас знает?
— Потому что она меня отхаживала, — ответил Коля, заводя двигатель. — В двухтысячном, когда я из Чечни возвращался. Меня тогда прямо в дороге мощно раны прихватили, а Марфа рядом оказалась. К себе забрала. Я тогда месяц у неё провалялся и в себя приходил. Она чаем отпаивала и говорила: «Живи. Война кончилась». Я не верил, что оклемаюсь. А она верила.
Он выехал на трассу. За спиной осталась деревня, поля, иконы в старом доме. Впереди был ещё путь на тысячи километров, но что-то внутри у Коли изменилось. Или показалось.
Илья открыл окно, вдохнул холодный воздух и сказал:
— Николай, а вы верите в Бога?
Коля промолчал минуту. Потом ответил:
— Не знаю. В людей — да. В травы Марфины — да. В колёса своего «Тушкана» — да. А в Бога... может, он и есть. Только он молчит. Или может это я не слышу Бога.
Они ехали дальше. До Самары оставалась тысяча километров, а до ответов на все вопросы — целая жизнь.
До Самары они доехали к вечеру третьего дня. Если считать от Москвы — тысяча километров. Если считать от души — целая жизнь. Коля не спал почти двадцать часов подряд, только на заправках пил кофе и умывался ледяной водой из-под крана. Илья пытался подменить его за рулём, но после первой же попытки чуть не улетел в кювет, испугавшись встречной фуры.
— Всё, больше за руль не садишься, — сказал Коля, отжимая педаль тормоза. — Никогда. Даже на парковке у «Пятёрочки». Ты не водитель, ты самоубийца с гаджетами в руках.
Илья виновато молчал и тыкал в свой айфон, прокладывая маршрут в обход пробок. Навигатор вёл их через Тольятти, но Коля решил заехать в Самару — пополнить запасы, купить тёплые носки и, если повезёт, найти приличный ресторан с нормальной едой.
— Я хочу борщ, — сказал он, сворачивая на волжскую набережную. — А не то варево, которым кормят в кафешках у трассы. Настоящий. Со сметаной и чесноком.
— Я веган, — робко заметил Илья, чуть покраснев.
— Будешь есть борщ, — отрезал Коля. — Это Россия и дорога. Здесь веганы едят то, что дают, и благодарят. А если не понравится — вон лес, там грибы, ягоды. Но там и медведей тоже много – я ехидно глянул на Илью.
Илья выбрал борщ. Без мяса, но со сметаной.
Они припарковались у заправочного комплекса на окраине — новая сеть, яркие вывески, кафешка с пластиковыми столиками, магазин автозапчастей и даже автомойка. На заправке было людно. Три белых «Приоры» стояли у дальней колонки, из них вывалилась компания парней — лет по двадцать пять, бритые, в камуфляжных штанах и чёрных «бойцовках». Пахло от них дешёвым табаком и чем-то агрессивным, как от собак перед дракой.
Коля не обратил внимания. Мало ли таких. Он залил «Тушкану» полный бак, расплатился картой и направился было в кафе, как услышал крики.
— Эй, чёрные!
Голос был злой, пьяный, с самарским оканьем. Коля обернулся. Компания из «Приор» окружила двух дальнобойщиков — мужчин с кавказской внешностью, один грузный, лет пятидесяти, другой молодой, с густой бородой. Они стояли у своей фуры с красным полуприцепом и молча смотрели на парней.
—Чеченцы? – растягивая слово вопросительно пробасил один из «Приоры»
Молодой дальнобойщик сделал шаг вперёд. Его глаза сузились.
— А что? Какие-то проблемы?
— Проблемы у Вас! Это наша заправка — неожиданно взвизгнул бритый, явно вызывая конфликт.
Коля сделал несколько шагов вперёд. Спокойно. Без агрессии. В сторону дальнобойщиков, окружённых молодыми отморозками.
— Парни, — сказал он, глядя на бритых. — Вы ошиблись немного. Здесь нет вашей заправки. Здесь заправка «Лукойл». И хозяин у неё один — Алекперов. Тоже, кстати, не русский. Так что не позорьтесь.
Бритый обернулся. Оценил Колю — куртка, джинсы, небритость, усталые глаза.
— А ты кто такой, дед? — спросил он, сплюнув.
— Я тот, кто может сделать тебе больно, — сразу ответил Коля без улыбки. — Причём быстро и без лишних вопросов. В Чечне мой позывной был «Байкал» и со мной старались не связываться. Хочешь попробовать проверить? Компания полностью переключилась на Николая.
Я помнил, что у меня была монтировка — та самая, которую я возил прямо в салоне, на всякий случай. Не спеша, я достал её, я медленно положил монтировку на капот «Приоры», но так, чтобы она блеснула под фарами. Бритоголовый сделал шаг навстречу.
— Ещё один шаг, — сказал я тихо, но так, что услышали все. — И я не отвечаю за то, что вы останетесь со здоровыми коленями.
Компания замерла. Молодые, горячие, но трусоватые — такие всегда отступают, если видят холодные глаза. А глаза у Коли были действительно холодными. После Чечни они такими и остались — либо ноль, либо бешенство. Никакой середины.
— Ты чё, угрожаешь? — Бритый попытался взять на понт, но голос дрогнул.
— Предупреждаю, — поправил Коля. — Угроза — это когда я говорю: «Я тебя убью». А я говорю: «Ты сейчас уйдёшь, и никто не пострадает». Это предупреждение.
Наступила тишина. Дальнобойщики молчали. Илья стоял у «Тушкана», бледный как полотно, но почему-то не прятался. Он вытащил телефон и начал снимать — на всякий случай, для полиции.
Бритый посмотрел на своих. Те переглянулись и сделали шаг назад.
— Ладно, — процедил он. — Но мы тебя запомнили, дед. Ты на нашей земле.
— Я на своей земле, — ответил Коля. — С рождения. Иди с Богом.
Компания села в «Приоры» и уехала, визжа резиной. Бритый на прощание высунулся из окна и показал кулак, но Коля уже не смотрел. Он убрал монтировку в багажник, вытер руки о джинсы и пошёл в кафе.
— Вы... «Вы сумасшедший!» —прошептал Илья, догоняя его. — У них же могли быть ножи! Или пистолеты!
— Не могли, — ответил Коля, открывая дверь кафе. — Если бы были — они бы их показали. А они только орали. Значит — пустые. Бараны. Таких любой окрик отпугивает.
В кафе было тепло и пахло чесночными гренками. Коля заказал борщ (с мясом, наваристый) и стакан ряженки. Илья взял овощной суп и минералку без газа. Сели у окна. Через стекло было видно, как дальнобойщики-азербайджанцы подошли к «Тушкану» и оставили под дворником записку.
Коля вышел, взял бумажку. Там было написано кривыми буквами: «Спасибо, брат. Если будешь в Баку — заходи. Уважение. Руслан и Таир». Ниже был написан адрес.
Он улыбнулся. Сунул записку в карман рядом с иконкой. Вернулся за стол.
— Ну что, — сказал Николай, помешивая сметану в борще. — Вот скажи. Ты программист. Наверное, умный. Как думаешь, почему люди делят друг друга по цвету кожи или форме носа? Как эти с Приоры?
Илья задумался. Пожевывая хлеб.
-- Не знаю. Наверное потому, что сами боятся. Неизвестности. Чужаков. Непохожести.
— Нет, Илья, — Коля положил в рот ложку. — Потому что людям нужен враг. Иначе они начинают смотреть внутрь себя, а там, внутри, ... там страшно. Там пустота. И они эту пустоту заполняют ненавистью. Ненавидеть проще, чем любить. Ненависть не требует сил. Только дурости.
— А любовь требует? — спросил Илья.
— Любовь? Ооо. Любовь требует многого: - сердца, денег, времени, прощения, терпения, веры, надежды. И её часто не хватает. Поэтому люди ненавидят. Это проще, ненавидеть.
Коля доел борщ, вытер губы салфеткой. На какое-то мгновение ему показалось, что он снова молод, снова в горах, снова кричит: «Вперёд!» Но нет. Он просто сидел в придорожной забегаловке в Самаре, за тридевять земель от дома, и разговаривал с рыжим программистом, который боялся летать.
Жизнь — странная штука, подумал он. Кидает тебя, как пустой пакет на ветру. Сегодня ты в окопах, завтра — в такси, послезавтра... послезавтра — неизвестность.
— Едем, — сказал он, вставая. — До Челябинска ещё семьсот вёрст.
Илья допил минералку, вытер очки, поднялся.
— Николай, а вы всегда такой? Ну... спокойный при опасности?
— Нет, — ответил Коля, надевая куртку. — В Чечне я был другим - злым. Там спокойствие убивает. А здесь... здесь я просто старый таксист, который хочет дожить до завтра и не подвести пассажира.
Они вышли на улицу. Волга зажглась огнями — мост, набережная, далёкие высотки. Город жил своей жизнью, не зная, что где-то на окраине только что разминулись две беды. И, слава богу, не встретились.
Коля сел за руль, завёл двигатель, выехал на трассу. В зеркале заднего вида исчезали огни Самары. Впереди была ночь, степь, Южный Урал и ещё одна история, которая, возможно, напомнит ему, что Россия — это не только боль, но и праздник.
«Тушкан» урчал ровно, как сытый кот.
До Челябинска они добрались на пятый день пути. За окнами сменилось всё: леса стали ниже и корявее, поля шире, небо — тяжелее, свинцовым. Где-то за Уралом начиналась настоящая Азия, хотя Коля считал, что Азия начинается у твоего порога, если ты готов её увидеть.
Они заночевали в мотеле на въезде в город — грязноватом, но с тёплыми батареями и душем, из которого шла хотя бы не ржавая вода. Илья отрубился сразу, попросив не будить до обеда. Коля не спал. Он сидел в общем холле, пил чай из алюминиевой кружки и смотрел телевизор. Шёл какой-то старый фильм про лётчиков. Он выключил звук. Тени бегали по экрану, как воспоминания.
Он вспомнил Лену. Жену. Как она стояла у плиты в халате, как пахло от неё яблоками и усталостью. Как она сказала: «Всё. Хватит. Я устала. Ты не муж. Ты призрак». Это было в 2015-м. Он только что вернулся из очередной командировки — не военной, а гражданской, возил грузы в Крым. Но она уже не хотела больше постоянно ждать. Она хотела нормальной семьи. А он не умел, да и не хотел просить остаться. Да и зачем? Он бывал дома по два-три дня перед рейсами последние три года, и давно уже стал чужим для своей жены. И он и она это понимали, поэтому развелись без лишних и ненужных слов и разговоров.
Он выключил чай, поставил кружку, поднялся в номер. Илья спал, раскинувшись, как морская звезда, и посапывал. Коля лёг на вторую кровать, закрыл глаза и провалился в чёрную, без снов, бездну.
Проснулся он от криков. С улицы доносилась музыка — восточная, с резкими переливами, вперемешку с русскими частушками и матом. Коля глянул на часы: восемь утра. Он выглянул в окно. На стоянке перед мотелем творилось что-то невообразимое.
Пять машин: три чёрных «Мерседеса», одна золотая «Тойота Камри» и здоровенный белый «Ленд Крузер» с лентами на зеркалах и куклой на радиаторе. Вокруг машин бегали люди в пёстрых нарядах — женщины в длинных платьях, мужчины в костюмах, кто-то с букетом, кто-то с бутылкой. В центре стоял высокий парень лет двадцати пяти, смуглый, в чёрном костюме и красной бабочке. Рядом с ним — девушка в белом, с фатой, раскрасневшаяся и счастливая.
— Свадьба, — сказал Коля вслух. Илья заворочался, открыл один глаз.
— Чего?
— Свадьба. Прямо у нас под окнами.
— О, господи, — Илья натянул одеяло на голову.
— У них лезгинка.
Действительно, музыка сменилась, и на асфальт вышли танцоры. Мужчины вскинули руки, женщины закружились, и всё это под аккордеон, барабан и непонятный струнный инструмент. Народ подтягивался из мотеля — постояльцы выходили в халатах, зеваки с трассы останавливались, даже дальнобойщик в замызганной футболке захлопал.
Коля оделся, спустился вниз. Илья побрёл за ним, натягивая на ходу свитер.
— Зачем мы туда? — спросил он.
— Затем, что жизнь коротка, — ответил Коля. — А свадьба — это жизнь в миниатюре. Там и любовь, и драка, и тосты, и слёзы. Всё как у людей.
Они вышли на улицу. Холод ударил в лицо, но на танцплощадке было жарко — от тел, от адреналина, от водки, которую пили прямо из горла.
— Гости! — крикнул жених, заметив Колю и Илью. — Проходите! Будьте как дома!
— Мы проездом, — начал было Коля, но жених уже тащил его за рукав.
— Какая разница! В России все свои! Ты русский? Я таджик! Она русская! — он показал на невесту. — Мы вместе! А значит, и вы вместе! Садитесь!
Коля оглянулся на Илью. Тот пожал плечами: «Да ладно, чего уж».
Их усадили за стол, который наскоро сколотили из двух досок и покрыли белой скатертью. На столе — плов, самса, огурцы, помидоры, зелень, три вида лепёшек и, конечно, водка и коньяк. Свадьба была скромной, без ресторана, на стоянке, но какой-то первобытной, настоящей.
— Как зовут? — спросила невеста, улыбаясь Коле.
— Николай. А вы
— Я Марина?
— А это Рустам. Мы два года встречались. Он таксистом работал в Москве, а я в Челябинске. Познакомились на заправке, как в кино. Он меня от хулиганов отбил.
Коля глянул на Рустама. Тот скромно потупился, но плечи были широкие, кулаки — крепкие. Бывший спортсмен или армеец, понял Коля. Таких не обижают дважды.
— А вы кто будете? — спросил Рустам, наливая в бокал не коньяк, а квас, понимая, что им нужно позже ехать в дорогу.
— Таксист, — Коля поднял бокал. — И пассажир. Едем из Москвы в Хабаровск.
Рустам поперхнулся.

