
Полная версия:
Таксистские истории
— Держись, — сказал он Илье.
«Ленд Крузер» пошёл на таран. Удар был несильным, пробным — просто толкнул бампером в заднее крыло. «Тушкан» вильнул, но Коля выровнял.
— Это предупреждение, — сказал он. — Следующий удар будет серьёзнее.
— А что мне делать? — Илья дрожал, вцепившись в ремень и смотря широко раскрытыми затравленными от страха глазами.
— Теперь ничего. Теперь только молиться, чтобы пронесло. Если умеешь.
Коля нажал на газ. «Тушкан» взревел и рванул вперёд, набирая сто тридцать, сто сорок, сто пятьдесят. «Ленд Крузер» не отставал. У него мотор мощнее, но Коля надеялся на случай. И он подвернулся. Через два километра Коля увидел съезд на лесную грунтовку. Туда, где «Крузер» не пройдёт, потому что клиренс у «Тушкана» выше, да и Коля в лесных дорогах разбирался лучше, чем эти городские бандиты.
— Держись за ремень, — крикнул он Илье. — И пригнись.
Он резко вывернул руль, и «Тушкан» нырнул в ямку просёлочной дороги. Колёса застучали по гравию, потом по грязи, потом по корням. Сзади «Ленд Крузер» тоже свернул, но сразу завяз — передний мост сел на брюхо, колёса забуксовали. Коля видел в зеркало, как из машины выскочили трое, замахали руками.
Но он уже не смотрел. Он уходил в лес, в чащу, Руки сами крутили руль, ноги сами давили на педали. «Тушкан» прыгал по кочкам, визжал, скрежетал, но ехал. Ехал туда, где спасение.
— Коля! — закричал в шоке Илья. — Они на мотоцикле!
-- Блядь - откуда ещё мотоцикл этот взялся? – явно шокированный развитием событий рявкнул Николай. Удивление и шок смешались, создавая иллюзию нереальности происходящего. Из-за поворота действительно вылетел кроссовый мотоцикл — жёлтый «Ямаха», с высоким седлом и водителем в чёрном шлеме. Он обогнал «Тушкан» по обочине, затормозил впереди, перегородив дорогу. Коля ударил по тормозам. «Тушкан» заскользил по мокрой листве, остановившись в метре от мотоцикла.
— Выходи, — сказал мотоциклист, снимая шлем. Под ним оказалось лицо — молодое, злое, с тонкими губами.
— Выходи, - доставая пистолет из-за пазухи угрожающе повторил незнакомец
— Да кто вы все такие? — спросил Коля, выходя из машины. Монтировка уже была в руке — он достал её из-под сиденья, пока тормозил, слабо понимая, чем она поможет против пистолета.
— Кто мы — не важно. У твоего баклана есть деньги – прищурился мотоциклист.
— Денег нет, — прерывисто дыша, соврал Коля. — Это были не деньги. Обычная кукла из нарезанной бумаги. Это были левые муляжи. Просто для видео.
— Для видео говоришь? Вот мы сейчас это и проверим, — мотоциклист шагнул к машине. Илья внутри заскулил.
Коля сделал шаг ему навстречу. Медленно. Спокойно. Как учили в разведроте: не показывай страха, покажи готовность. Монтировка лежала в руке, как продолжение тела.
— Слушай сюда, — сказал Коля, глядя в глаза мотоциклисту. — Я не рекомендую тебе меня злить. Просто оставь нас и уходи, пока я добрый.
Мотоциклист засмеялся.
— А ты крутой, дед.
Он снял пистолет с предохранителя.
— Отдай деньги, и живи – подняв пистолет на Николая, процедил бандит.
Коля почувствовал, как время замедляется. Как будто он снова в Аргуне, и мир становится чёрно-белым. Он успел подумать: «Вот и всё. Сейчас или выстрелит, или я успею. А успею?»
Но вдруг — рёв мотора, треск веток, мат.
Из леса вылетел тот самый «Ленд Крузер» — объехал препятствие через кусты, сломал зеркало, поцарапал дверь, но выскочил. Из него вывалились двое — бритоголовый с татуировкой и ещё один, щуплый, в спортивном костюме.
— Санёк, ты чего застыл? — крикнул бритоголовый мотоциклисту. — Бери деньги и валим!
— Так дед, сука, упёрся и не отдаёт! — ответил тот, держа пистолет направленным на Колю.
— Тогда вали его! Или забыл, как это делается?
И в этот момент Коля остро осознал: его жизнь кончится здесь. В лесной грязи, в тысяче километров от дома, с рыжим программистом в салоне и с монтировкой в руке. Он успел подумать о дочери, о Светлане Николаевне, о Баире. И о том, что ничего не успел.
Выстрела не последовало. Вместо него раздался вой сирены.
Из леса, с той же дороги, по которой ушёл «Тушкан», вылетели два полицейских УАЗа. Замигали синие проблесковые маячки. Кто-то через громкоговоритель крикнул: «Стоять! Не двигаться. Руки вверх, чтобы были видны. Иначе стреляем на поражение!»
Бандиты заметались, словно не слыша полицейских. Мотоциклист попытался уехать, но завяз в грязи. «Ленд Крузер» дёрнулся и заглох. Бритоголовый побежал в лес, но через минуту его вернули полицейские с собаками.
Коля прислонился к «Тушкану». Сердце колотилось где-то в горле. Монтировка выпала из рук.
— Коля! — закричал Илья, выскакивая из машины. — Как Вы?
— Вроде цел, — ответил Коля хрипло. — А что это было? Ты вообще понял?
— Я вызвал полицию! — Илья тряс телефоном. — Я, когда они первый раз ударили, сразу набрал 112, и меня соединили с местным отделом. Я им координаты скинул!
— Да? Сообразительный мальчик, а я и не заметил — выдохнул Коля.
— Никогда больше так не делай.
— Что не делай?
— Деньги в интернет не выкладывай, дурачок. Мы из-за этого чуть двухсотыми не стали. Вот бы был прикол… Илья опустил глаза.
Подошёл полицейский — молодой лейтенант с усталыми глазами, в бронежилете.
— Ваши документы, — сказал он. — И проедем с нами в отдел, напишете заявление.
— Слушай, лейтенант, — Коля достал права. — У нас времени не особо. Нам в Хабаровск. Ещё триста километров лупить.
— Ничего, — ответил полицейский, изучая права. — Успеете.
Через час они были в отделении. Ещё через час — снова на трассе. Бандитов увезли в другую сторону. «Тушкан» был грязным, с царапинами на крыле и с запахом гари от перегретых тормозов, но ехал. Ехал.
— Коля, — сказал Илья. — Извини меня пожалуйста за мою глупость. Я не должен был.
— Будь просто умнее. И всегда помни: Россия большая. Здесь и друзей, и врагов — по уши. Главное — вовремя понять, кто есть кто.
Он замолчал. До Хабаровска оставалось двести километров. До дома — невыносимо много.
«Тушкан» урчал, как раненый, но живой зверь. Коля погладил приборную панель.
— Ну что, друг, — сказал он. — Довезём парня. А там... А там я подумаю.
Илья смотрел в окно. За стеклом проплывал Дальний Восток — суровый, зелёный, непохожий на всё, что они видели раньше. Илья улыбнулся. Он почти не боялся. Впервые за много лет.
А Коля думал о том, что после этой поездки он уже не будет прежним. И не нужно. Прежний умер где-то в Чечне, в Омске, в больнице, в такси. Теперь нужен новый.
Он включил музыку — старую, кассетную, «Кино». Цой пел: «Мы ждём перемен». Коля подпевал, бормоча слова песни себе под нос.
И верил в то, что сможет теперь всё начать с чистого листа. Впервые за долгое время — верил. И улыбался от того, что для этого нужен был всего лишь заказ из Москвы в Хабаровск
Они въехали в Хабаровск поздним вечером четырнадцатого дня. Солнце уже село за Амуром, но небо ещё горело оранжевым, как затухающая печь. Город встретил их огнями, мостами, запахом речной воды и чего-то чужого — то ли моря, то ли границы. Здесь пахло Китаем, Охотским морем и концом земли.
Илья молчал последние сто километров. Он просто смотрел в окно и иногда вытирал глаза, делая вид, что чешет нос. Коля не мешал. Он понимал: этот рыжий мальчик, который боялся летать, прошёл через погоню, через страх, через встречи с Марфой, Светланой Николаевной и Баиром. Он уже не был тем программистом с аллергией на насилие. Он стал кем-то другим. И это «другим» ему предстояло осознать.
— Куда едем? — спросил Коля, сворачивая с трассы на городскую улицу.
— Посёлок имени Горького, — ответил Илья. — Я дам навигатор. Там частный сектор, дом моего отца. Он меня ждёт.
— Понял.
Дом оказался добротным, деревянным, с зелёной крышей и резными наличниками. Во дворе — старая «Нива» на колёсах без дисков, баня, поленница дров. На крыльце стояла женщина в пуховике — невысокая, полноватая, с таким же рыжим, как у Ильи, оттенком волос.
— Мама! — крикнул Илья, выскакивая из машины, даже не выключив айфон.
Она бросилась ему на шею. Они стояли, обнявшись, и молчали. Коля вышел, закурил, отошёл в сторону. Не хотел мешать.
— Ты?.. Ты на такси? — спросила мать Ильи, отрываясь от сына и глядя на Колю.
— Да, мама, прямо из Москвы, — ответил за Илью Коля. — Ваш сын боится летать. Я довёз. Живой, здоровый. Даже ничуть не похудел.
— Спасибо вам, — женщина подошла, взяла его за руку. — Спасибо огромное. Как вас зовут?
— Николай.
— Николай, заходите в дом. Я сейчас ужин соберу. Пельмени, сало, картошечка. Вы же с дороги?
— Спасибо, но мне пора обратно, — Коля покачал головой. — Дорога долгая. А время не резиновое.
— Обратно?! — Илья подскочил. — Вы же только что приехали! Отдохните хотя бы день! Выспитесь!
— В Москве высплюсь, — Коля улыбнулся. — А здесь — не моё. Ты дома. Моя работа закончена.
Илья побледнел. Он достал из рюкзака вторую половину денег — семьсот пятьдесят тысяч, аккуратной пачкой, перевязанной банковской лентой.
— Вот. Возьмите. И... И спасибо вам. Вы... вы спасли меня не только от самолётов. Вы спасли меня по моему от страха.
Коля взял деньги и, не пересчитывая, прятал во внутренний карман куртки.
— Бойся, — сказал он. — Страх — это нормально. Страх помогает не делать глупостей. Главное — чтобы страх не управлял тобой. А ты им.
Они обнялись. Илья всхлипнул, но сдержался. Мужик, всё-таки, хоть и программист.
— Вы приедете ещё? — задал Илья глупый вопрос.
— Может быть, — Коля пожал плечами. — Жизнь непредсказуема. Кто знает.
Мать Ильи всё-таки сунула ему в руки пакет: пирожки, бутерброды, термос с чаем.
— С богом, Николай, — сказала она. — Пусть ангел хранит вас в пути.
Коля кивнул. Сел в «Тушкана». Завёл. Выключил. Посидел минуту, глядя на дом, на Илью, на чужую, такую незнакомую жизнь. Может правда отдохнуть? Нет. Одному спокойнее будет. И отдыхать тоже…
Николай снова завёл мотор, развернулся и поехал к выезду из города. В зеркале заднего вида был виден Илья, который стоял на дороге и махал мне вслед рукой. Махала и его мать. Махала даже соседка с ведром. Коля не оборачивался. Он смотрел вперёд. В восемь тысяч километров обратного пути. Одному.
За городом он остановился на заправке, залил полный бак, купил кофе, сигареты и шоколадку (Сникерс, которую не ел лет десять). Сел за руль. Вдохнул. Выдохнул. Закрыл глаза и … заснул. Проспав несколько часов и размявшись возле авто, снова сел за руль.
— Ну что, Тушкан, — сказал он. — Теперь только ты и я. И вся наша жизнь впереди.
Он нажал на газ.
Дорога назад была другой. Не потому, что изменился пейзаж — он был тем же, серым и бесконечным. А потому, что изменился Коля. Он вёз не пассажира. Он вёз самого себя. Свою память. Свою боль. Свою надежду.
Первые сто километров он просто ехал, молча, глядя на разметку. Потом нажал на кнопку магнитолы. Старая кассета заиграла — «Чёрный кофе», «Листья жёлтые». Музыка из девяностых, из другой жизни. Через всю огромную Россию.
Он ехал и мысли текли спокойно. Как, вдруг, внутри, словно прорвало и память не спрашивая стала выстреливать мысли одну за другой, словно пулемёт.
Он вспомнил девятнадцатилетнего себя. Разведрота. Чечня. Грозный. Февраль 2000-го. Снег красный от крови. Он сидел в подвале разрушенного дома и смотрел на свои руки. Руки дрожали. Не от холода. От того, что он только что сделал. Они шли на зачистку. Дом за домом, квартал за кварталом. Командир крикнул: «Проверь подвал». Коля осторожно спустился. Тёмно, сыро, пахнет плесенью и порохом. И вдруг — движение. Он выстрелил не целясь. Два раза. На звук. Когда подошёл ближе — увидел мальчика. Лет пятнадцати. В руке — граната с не выдернутой чекой. Малец не успел её бросить. Пули попали прямо в грудь. Коля смотрел на него. Мальчик смотрел на Колю. Глаза уже стекленели. Коля закрыл ему веки. Потом вылез из подвала, сел у стены и закурил. Руки тряслись.
— Ты чего? — спросил подошедший Саша Бойко с позывным «Боцман».
— Там пацан, — сказал Коля. — Сопливый совсем. Боцман сел рядом. — Если бы он бросил — нас бы тут не было.
— А он и не бросил – обречённо и монотонно проговорил Коля.
— Война. На ней или тебя, или ты. По-другому никак. Привыкнуть к этому невозможно. Только смириться – задумчиво пробасил Боцман и ободряюще похлопал Колю по плечу.
Коля тогда не осознал по-настоящему смысла этих слов. Он думал, что Боцман просто циник. Но сейчас, через двадцать лет, Коля очень хорошо понял: Саша был прав. И Саша заплатил за эту правду своей собственной жизнью. В том же году, в Аргуне. Закрыл собой Колю. Осколки в спину. Сказал: «Маме передай...» И всё. Что им двигало? Ведь спасал он меня и принимал решение не задумываясь, в доли секунды. Интуитивно. Я выжил. Он нет.
Коля вытер глаза рукавом. За окном была ночь. Фары выхватывали из темноты столбы, деревья, редкие указатели. «Омск — 1500 км», «Тюмень — 2800 км», «Москва — 6700 км». Цифры, цифры. Казалось, что это не цифры, а за каждым указателем — словно годы прошлой жизни. Потом он вспомнил Лену. Жену. Как они познакомились. Танцы в ДК «Родина». 2003 год. Она была в красном платье, смеялась громко, по-деревенски, никого не стесняясь. Он подошёл, сказал: «Можно вас пригласить?». Она ответила: «А вы не страшный. Только усталый больно. И глаза грустные, но красивые». Он ответил: «Так весна же». Она засмеялась: «Так что? Жениться надо?». – Конечно, - не задумываясь ответил он. И женились. Было весело. Вскоре родилась дочь, Соня. Коля работал в мастерской, ремонтировал иномарки. Денег было мало, но хватало. А потом он начал пить. Не запойно, но систематически. Чтобы не сойти с ума от мыслей о войне. Рюмка после работы, вторая, третья. Лена терпела два года. Потом сказала: «Выбирай: мы или она». Он выбрал жену. Но боль. Невысказанную, затаённую, чеченскую. Он не умел её лечить. Он её заливал, но теперь тайно и не так открыто, как раньше. Потом были бандиты. 2009 год. Два брата-азербайджанца, которые работали с ним, сказали: «Коля, к нам пришли люди. Хотят долю». Коля отказался. Через неделю мастерскую разгромили. Его избили в подъезде, сломали три ребра, выбили зуб. Он лежал на кафельном полу и смотрел на лампочку. Мигала. Тускло. Как его жизнь. Мастерскую отжали. Остался только «Тушкан», который он успел купить за месяц до этого на последние накопления. И долги. Много долгов. Он думал, что хуже уже не будет. Но увы жизнь решила добить окончательно.
Болезнь…
2018 год. Он проснулся ночью от боли в боку. Пошёл в туалет — моча с кровью. Через неделю — диагноз: рак почки. Стадия вторая. Операция, химия, больницы. Он лежал в онкодиспансере, смотрел в потолок и думал: «Вот и всё. Чечня меня не убила, бандиты не убили, а рак — убьёт». Но убила не болезнь. Убила Вера.
Дорога назад. «Тушкан» урчал. Коля вёл уже восьмой час без перерыва. Глаза слипались, но он знал: остановишься — и воспоминания накроют с головой. А едешь — и они просто рядом, как попутчики, как тени, как те, кого уже нет. Он вспомнил Баира. «Ты почти вернулся в себя. Осталось чуть-чуть». Что значит «вернулся»? Куда вернулся? В ту жизнь, где он был счастлив? В детство, когда не знал горя? Или в тот момент, когда он понял, что смысла нет, но ехать надо? Он свернул на заправку, залил кофе в термос, купил сигареты. Посмотрел в зеркало в туалете и оцепенел на мгновение. Из зеркала на него смотрел немолодой мужик с мешками под глазами, с сединой на висках, с татуировкой «За ВДВ» на предплечье. И этот мужик был он. Тот, который прошел Чечню, развод, бандитов, рак, такси. Который потерял друга, жену, дочь, любимую. И который всё ещё едет.
— Зачем? — спросил он себя вслух.
Ответа не было. Только ветер в окне и бесконечная трасса.
Он выехал с заправки. До Москвы оставалось «всего лишь» шесть тысяч километров.
На третий день обратного пути Коля вдруг осознал, что воспоминания — это не прошлое. Они — настоящее. Они живут в тебе, дышат, бьются, как второе сердце. Ты можешь их заглушить дорогой, кофе, скоростью, но они всё равно вылезут. В темноте. В тишине. В моменте, когда магнитола ловит шум, а не музыку.
Он ехал через Красноярский край. За окном мелькали сосны, берёзы, редкие деревни с однотипными домами. Где-то здесь, в этих лесах, он когда-то хотел построить дом. С Леной. После армии. Мечтали: банька, огород, дети, собака. Не построили. Не успели. Или не захотели. Воспоминания снова нахлынули словно прорвало плотину:
Жена …
— Коля, ну сколько можно? — Лена стояла на кухне, уперев руки в бока. — Ты опять вчера пришёл в три ночи. Где ты был?
— В гараже. Двигатель собирал.
— Ты вечно в этом гараже! А дома? Соня тебя уже неделю не видела!
— Я ей подарок купил, — Коля достал из кармана куклу Барби, зачем-то купленную на заправке. Недорогую, китайскую, с кривым глазом.
Лена посмотрела на куклу, потом на него. В её глазах была не злость. Было разочарование.
— Коля, ты хороший человек, — сказала она тихо. — Но ты плохой муж. И отец. Потому что тебя нет. Ты есть, но тебя нет. Понимаешь?
Он не понимал. Думал: она капризничает. Он же работает! Он же деньги приносит! А то, что он дома молчит, как рыба, и смотрит в одну точку — так это от усталости. Отдохнёт — заговорит.
Он не заговорил. Он вообще разучился говорить. В Чечне он говорил только по делу: «Слева, справа, впереди, ложись, стреляй, беги». Дома таких команд не было. Дома надо было сказать: «Люблю, скучаю, соскучился, ты красивая, давай чай пить». А эти слова застряли в глотке, как кость.
Лена ушла через полгода. Соню забрала. Коля остался в однокомнатной квартире, где на стене висела карта России, которую он купил после армии. «Вот здесь я был, здесь не был, а здесь хочу побывать». Он тогда планировал объехать всю страну. Не получилось. Он объехал только свои страхи.
Бандиты…..
Они пришли вечером. Четверо. В кожаных куртках, с золотыми цепями. Один — толстый, с перстнем на мизинце, по кличке «Барсук». Сказал: «Коля, ты хороший мастер. Мы хотим с тобой дружить. Будешь нам отдавать двадцать процентов, и никто тебя не тронет».
Коля сказал: «Я сам себе хозяин».
Барсук улыбнулся: «Подумай до завтра».
Назавтра мастерскую разгромили. Всё, что он собирал десять лет: подъёмник, стенд для развала-схождения, компрессор, инструмент — разбили, сломали, украли. Коля пришёл утром, открыл ворота и сел на пол. Не плакал. Просто сидел и смотрел на битое стекло, на разбросанные гайки, на перерезанные шланги.
Потом приехала полиция. Составили протокол. Сказали: «Найдём — позвоним». Не нашли. Не позвонили.
Он остался без работы, без денег, без друзей. Но мастерскую не вернуть. Никто не вернёт.
Коля сел в «Тушкана» и поехал в такси. Просто так. Не думая. Не планируя. Он не умел ничего, кроме машин и войны. А такси — это и то и другое. Дорога, опасность, незнакомцы, риск. И одиночество.
Вера.
Он лежал на больничной койке и смотрел в окно. Апрель. Капель. Воробьи. Жизнь шла мимо, а он умирал. Так ему казалось. У него не было сил даже подняться. Химия выжигала всё внутри. Ни волос, ни бровей, ни мыслей — только тошнота и боль.
Вера входила в палату тихо, как мышка. Поправляла подушку, проверяла капельницу, улыбалась. У неё была улыбка, от которой хотелось жить. Коля цеплялся за неё, как за соломинку. Потом понял: это не соломинка. Это якорь.
Она читала ему вслух. Голос у неё был грудной, с лёгкой хрипотцой. «...Никогда не разговаривайте с неизвестными...» — цитировала она Булгакова. Коля закрывал глаза и переносился в другой мир, где нет рака, нет капельниц, нет этой белой палаты с запахом лекарств.
Когда операция прошла успешно, врачи сказали: «Ремиссия. Пять лет без рецидива — и считайте, вылечили». Коля вышел из больницы, купил цветы, поехал к Вере. И увидел её с другим.
Он не спросил: «Почему?» Он понял. Потому что она — медсестра. Она видела, как умирают люди. Она знала, что рак может вернуться. И не захотела снова проходить через это. Слишком больно. Слишком страшно.
Она выбрала не любовь. Она выбрала спокойствие.
Коля не осудил. Но сердце — оно не логика. Оно болит, даже когда ты всё понимаешь.
Дочь….
Соня приехала на день рождения отца. Ей было девятнадцать. С синими волосами, с пирсингом в носу, с котом Кафкой в переноске. День рождения не задался, говорить было особо не о чем, а рассказывать о себе Соня не хотела, да и зачем, если мы виделись только раз в год на мой день рождения, да и то через раз.
Она ушла, хлопнув дверью. Коля сидел за столом с нетронутым тортом и смотрел на свечки. Он загадал желание: чтобы Соня вернулась.
Соня не вернулась. Только звонила раз в полгода: «Папа, как ты?». Он отвечал: «Нормально». Она: «Ну давай». И всё.
Коля вёл «Тушкана» через Урал. За окном снова пошли горы — невысокие, пологие, укрытые снегом. До Екатеринбурга оставалось триста километров.
Почему-то снова вспомнилась встреча с Баиром. Коля словно начал понимать смысл слов Баира по-новому… по-другому….
— Смысла в жизни нет, — сказал тогда Баир. — Смысл — это то, что ты придумываешь сам.
А что придумал Коля? За двадцать лет, прошедших после Чечни? Что он создал? Ничего. Не построил дом, не вырастил сына, не открыл мастерскую, не помирился с дочерью. Он просто выживал. День за днём, месяц за месяцем, год за годом. Выживание — это не жизнь. Выживание — это подобие жизни.
Он остановился на обочине. Вышел. Ночь. Холод. Звёзды — миллиарды, как песок на пляже. Коля поднял голову. Где-то там, в этих звёздах, может быть, есть ответ. А может, нет.
— Соня, — сказал он вслух в темноту. — Прости меня. Я так мало времени уделял тебе, родная. И я это понял только сейчас. Когда проехал десять тысяч километров и увидел, как живут другие. Как любят, как прощают, как теряют. И как продолжают жить.
Он достал телефон. Руки дрожали — от холода и от страха одновременно. Нашёл номер Сони. Нажал вызов.
— Папа? — голос у неё был сонный, удивлённый. — Ты чего? Три часа ночи.
— Соня, — сказал Коля. — Я тебя люблю. Я никогда тебе этого не говорил. Просто потому, что не умел. Но я люблю. И я хочу всё исправить. Если ты дашь мне шанс.
В трубке тишина. Слышно было, как Соня дышит. Потом — всхлип.
— Папа, ты дурак, — сказала она. — Ты где сейчас? – едва сдерживая слёзы спросила Соня
— На трассе. В Сибири. Еду домой.
— В Москву?
— В Москву. И к тебе. Можно?
— Можно, конечно, можно — она заплакала. — Приезжай папа. Я по тебе такому так скучала. Думала, что никогда уже не почувствую тебя вот таким… моим… родным.
--- Я еду доченька – сорвавшимся голосом ответил Коля и отключился.
Коля стоял у машины, смотрел на звёзды. Потом закурил, выдохнул дым в небо. Впервые за много лет ему стало легко. Не потому, что проблема решена. А потому, что он перестал бояться. Бояться говорить, бояться любить, бояться быть смешным, слабым, неправильным.
Он сел в «Тушкана», завёл. Двигатель урчал ровно, как сердце здорового человека.
— Ну что, Тушкан, — сказал он. — Осталось четыре тысячи. И новая жизнь. Настоящая. Без войн, без больниц, без такси. С мастерской. С дочкой. Может, даже с собакой.
Он нажал на газ. «Тушкан» послушно побежал вперёд, глотая километры. За окном светало. Сибирь просыпалась.
Коля улыбался. Он не знал, что ждёт его в Москве. Не знал, хватит ли денег на мастерскую, простит ли Соня окончательно, найдёт ли он своё место. Но одно он знал точно: он больше не убегает. Он возвращается. Возвращается не в Москву, возвращается к себе И это — главное.
Он въехал в Москву на восемнадцатый день пути. Восемнадцать дней — от «Авиамоторной» до Хабаровска и обратно. Восемнадцать дней, которые изменили всё в его жизни. «Тушкан» урчал ровно, бензин на исходе, а впереди — огни. Миллиарды огней. Москва.
Было раннее утро, воскресенье. Четыре утра. МКАД почти пустовал — редкие фуры, пара такси, полицейская машина с мигалкой, куда-то спешащая. Коля съехал на обочину у 95-го километра, вышел из машины, сел на капот. Закурил. «Тушкан» остывал.
Москва спала. Где-то там, за высотками, спала Соня. Спала Вера. Спала Лена. Спали все те, кого он любил и потерял. И те, кого он ещё не нашёл. Коля смотрел на горизонт. Небо над городом было розовым, обещающим. Как будто начинался не просто день, а новая эра.
Он стоял, смотрел на Москву и не замечал, как говорил сам с собой.
— Жизнь — это дорога, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Я всегда это знал. Но я думал, что дорога — это движение от точки А до точки Б. Из роддома на кладбище. А теперь я понял: дорога — это не маршрут. Это способ. Способ быть. Смотреть, слушать, чувствовать. Остановился — умер. Едешь — жив.

