Читать книгу Таксистские истории (Василий Арбатов) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Таксистские истории
Таксистские истории
Оценить:

4

Полная версия:

Таксистские истории

— Шутите?

— Ни капли.

— Таксист-дальнобойщик! — крикнул кто-то из гостей, и все захохотали.

Потом была музыка. Кто-то принёс настоящую гармонь, и заиграли «Калинку». Женщины в платках пустились в пляс, мужчины топали ногами, дети визжали и катались по асфальту на корточках. Коля не удержался, встал. Он не танцевал лет десять. Но ноги сами пошли вприсядку. Илья смотрел на него с ужасом и восхищением.

— Вы умеете?! — крикнул он.

— В армии учили! — ответил Коля, отбивая дробь.

Рустам подхватил, завертелся волчком, потом упал на колено, потом вскочил и закричал что-то на таджикском. Невеста захлопала в ладоши.

Вдруг музыка оборвалась. Из «Мерседеса» вылез старик — высокий, с седой бородой, в тюбетейке. Он подошёл к Коле, посмотрел ему в глаза.

— Ты воевал, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Воевал, — ответил Коля.

— Чечня?

— Да.

— Я тоже. Только на другой стороне.

И повисла тишина. Все замерли. Коля смотрел на старика. Старик смотрел на Колю. И в этот момент, на этой весёлой свадьбе на парковке челябинского мотеля, встретились два прошлых врага. Кто-то охнул. Женщина в платке перекрестилась.

— И что теперь? — спросил Илья севшим голосом.

Старик протянул руку.

— Теперь — мир, — сказал он по-русски, с акцентом, но твёрдо. — Мы старые. Война кончилась. А дети наши женятся. Нечего нам делить.

Коля секунду смотрел на протянутую ладонь — жилистую, с крупными суставами, с татуировкой (полумесяц и звезда). Потом протянул свою. Рукопожатие было крепким, даже жестким, но без злобы.

— Мир, — сказал Коля.

— Садись, — старик улыбнулся, показав золотые зубы. — Будем чай пить. С чабрецом. Я научу тебя правильному плову.

Они сели за край стола. Илья устроился рядом, потрясённый и счастливый. Через час они ели плов руками из общего блюда, пили зелёный чай с молоком и солью, а старик рассказывал про свой кишлак под Душанбе, про то, как после войны его чуть не убили свои же за то, что он «слишком русский», про то, как он уехал в Россию и открыл пекарню.

— Здесь моя родина, — сказал старик, обводя рукой стоянку, гостей, небо. — Не там, в горах. Здесь. Потому что здесь мои дети. А дети — это и есть родина.

Коля молчал. Он смотрел на невесту, которая кормила жениха виноградом, на детей, крутящих руль на «Ленд Крузере», на бабушку в платке, которая отплясывала под аккордеон. И думал о том, что это и есть настоящая Россия — этот стол, эти люди, эта способность в любой ситуации налить, закусить, простить и обнять.

Через три часа они собрались дальше. Рустам сунул Коле пакет с пловом, лепёшками и бутылкой домашнего вина.

— Довезёшь парня, — сказал он, кивнув на Илью. — И себя довезёшь. Но только больно ты грустный, брат.

— Я не грустный, — возразил Коля. — Я задумчивый.

— Задумчивый — это грустный, который не пьёт, — засмеялся Рустам.

Они обнялись. По-мужски, хлопнув по спине. Старик издалека кивнул. Коля помахал рукой и сел за руль.

«Тушкан» выехал на трассу. В зеркале остались огни мотеля, музыка, смех. Илья откинулся на сиденье, сытый и умиротворённый.

— А вы когда-нибудь были счастливы? По-настоящему? – задумчиво спросил Илья

Коля молчал минуту. Дорога убегала вперёд, серая, бесконечная, как сама жизнь.

— Был, — ответил он наконец. — Один раз. В шестнадцать лет. Я шёл по полю, и вдруг пошёл дождь. Тёплый, летний. Я поднял голову, и капли падали мне на лицо. Было легко, светло на душе. Никуда не нужно было бежать и торопиться. Просто осознавать и чувствовать – дождь и, ты и больше ничего.

— А потом?

— А потом я вырос, — Коля включил дальний свет. — И дождь стал просто водой. А может… а может я просто разучился чувствовать.

Они ехали в темноту. До Омска оставалась очередная тысяча километров.

За Челябинском началась настоящая Сибирь. Не та, туристическая, с открытками и балалайками, а настоящая — серая, холодная, бесконечная. Дорога уходила в никуда, и казалось, что так будет всегда: колея, лесополосы, редкие фуры, встречные, которые моргают дальним — «впереди гаишники» или «лось на трассе». Коля уже не считал километры. Он считал дни.

На седьмой день, под вечер, они подъезжали к Омску. Илья листал соцсети, периодически хмыкал и показывал Коле мемы про таксистов.

— Николай, нам бы где-то переночевать, — сказал Илья, потирая замёрзшие руки. — В мотелях уже тошно. Может, найдём квартиру?

— Можно, — Коля подумал. — Я знаю одну женщину в пригороде. Она сдаёт комнату. Недорого. И готовит вкусно. Можно туда.

— Да откуда вы её знаете? – опять обалдел Илья

Коля промолчал. Не потому, что не хотел отвечать. А потому, что ответа не было. Он знал её с 2001 года, но ни разу не видел. Только телефон. Только голос. Только переводы денег, которые он отправлял каждый месяц, а она отправляла обратно, говоря: «Коля, ты чего? Я же не нищая. Это тебе надо».

Она звонила ему сама, когда узнала, что он болен. Сказала: «Держись. У меня сын держался до последнего. И ты держись». Её сына звали Саша. Александр Бойко. Сержант разведроты. Позывной «Боцман». Погиб в Аргуне в 2000 году, закрыв собой Колю от осколков гранаты.

Коля тогда выжил, потому что Саша успел крикнуть прямо в ухо: «Ложиииись… бляяять!» — и накрыл его своим телом. Осколки вошли Саше в спину. Он умер через минуту. На руках у Коли. Сказал перед смертью: «Маме передай... что я... не с...» И не договорил.

Коля приехал в Омск, возвращаясь с Чечни, нашёл дом, постучал. Открыла женщина — худая, с седыми волосами, с глазами, которые уже выплакали всё, что можно. Она посмотрела на него и поняла: «Вы тот самый Коля?» Он кивнул.

-- Заходи. Борщ есть. Такой, какой Саша любил, с чесноком – женщина посторонилась пропуская Колю войти в дом.

Они сидели на кухне, ели борщ и молчали. Оба понимали, что слова просто не нужны. Потом Коля уехал. Но они созванивались. Каждый год, на день рождения Саши — 17 марта. И на День ВДВ.

— Зовут её Светлана Николаевна, — сказал Коля Илье, сворачивая с трассы. — Она мать моего погибшего друга.

Илья ничего не спросил. Он уже научился молчать в нужные моменты.

Дом стоял в частном секторе, на улице с таким же, как везде, названием — «Советская». Коля остановился у калитки, вышел, открыл. Тропинка была расчищена, дрова аккуратно сложены у стены. На окнах — белые занавески. Пахло дымом и выпечкой.

Светлана Николаевна встретила их на крыльце. Она была невысокой, кругленькой, в цветастом фартуке и домашних тапках. Волосы убраны в пучок. Глаза — светлые, внимательные. И только когда она улыбнулась, Коля увидел ту бездну, которая пряталась за улыбкой. Там, внутри, жила боль, которую невозможно вылечить.

— Коля, — сказала она. — А я вспоминала о тебе. Чувствовала, что приедешь. Ты не один? Проходите, мальчики. Как раз пироги подошли. С капустой.

Коля обнял её. Она была тёплой, пахла мукой и старыми духами «Красная Москва». Он сжал её плечи, и она вдруг заплакала — тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам.

— Простите, — сказал он.

— Не нужно — ответила она, вытирая слёзы кончиком фартука. — За то, что жив? Это не грех. Это подарок.

Илья стоял в стороне, не зная, куда деть руки. Потом шагнул вперёд и сказал:

— Заходи. Мой руки и садись – обратилась женщина к Илье

В доме было чисто и уютно. На стенах — фотографии. Молодой парень в тельняшке, с беретом набекрень, с широкой улыбкой. Саша. «Боцман». Рядом — семейные снимки, где он ещё маленький, с удочкой, с мячом, с собакой. И ни одной фотографии после армии…

— Вот, — Светлана Николаевна поставила на стол миски с борщом, пироги, соленья. — Ешьте. Вы с дороги поди уставшие и худющие такие.

— Спасибо, — сказал Илья и взял ложку.

— Как ты, Коля, рассказывай, — она села напротив. — Как здоровье? Как дочка? Жена?

— Здоровье — терпимо. Дочка не звонит. Жена — бывшая.

— Значит, так и не помирились?

— Не с чем мириться, — Коля отхлебнул борща. — Она права была. Я весь в войне. Или в дороге. А ей нужен был мирный и в семье.

Они замолчали. Илья ел, стараясь не мешать. Светлана Николаевна перекрестилась, потом встала, подошла к иконе в углу, зажгла лампадку.

— Саша, — сказала она тихо. — Сынок. Твой друг приехал. Посиди с нами.

И тишина стала другой — густой, как мёд, наполненной присутствием. Коля закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит голос: «Эй, Байкал, не ссы. Я рядом». Он открыл глаза. Никого.

— Вы знаете, — сказал вдруг Илья, откладывая ложку. — Я никогда не был на войне. Я боюсь даже самолёта. Но когда я смотрю на вас, то я начинаю понимать, что трусость — это не страх. Трусость — это когда ты не делаешь того, что должен, потому что боишься.

— Умный мальчик, — Светлана Николаевна погладила его по голове. — А ты прав. Мой Саша боялся. Он мне письма писал: «Мам, страшно. Там взрывы, там кровь. Но я не могу уйти, потому что там ребята». Он боялся, но остался.

Коля сжал ложку так, что побелели костяшки.

— Он закрыл меня собой, — сказал он. — Я должен был умереть. Не он. Я старше. У меня не было семьи. А у него была вы.

— Бог так решил, — ответила Светлана Николаевна. — Не нам спорить.

Ночью Коля не спал. Он лежал на раскладушке в маленькой комнате, где раньше жил Саша. Всё здесь осталось как при нём: гитара на стене, книги (Довлатов, Стругацкие, охотничьи рассказы), парашютный значок на тумбочке. Пахло мальчишеством, потом и табаком — старым, въевшимся.

Коля встал, подошёл к окну. На улице светила луна, полная, холодная. Иней на проводах блестел, как колючая проволока. Он вспомнил тот день. Аргун. Февраль. Снег по колено. Они шли колонной по ущелью, и вдруг — граната. Откуда-то сверху, с балкона разрушенного дома. Саша крикнул, прыгнул. Взрыв. Тихо. Потом крики: «Санитара!» А Саша уже не дышал.

В ушах звенел Сашин голос: «Маме передай...» И понял: он должен жить ради этой женщины. Которая сейчас спит в соседней комнате и видит сны о сыне.

Он вернулся на раскладушку, лёг лицом в подушку. Плакал он редко. В Чечне — ни разу. После развода — один раз, в подъезде, спрятавшись в темноту. А сейчас — накрыло. Снова. Плакал беззвучно. Тихо, чтобы не разбудить Илью. Плечи ходили ходуном, но звука не было. Потому что мужчины не плачут. Это правило придумали те, кто никогда не терял по-настоящему.

Утром его разбудил запах блинов. Светлана Николаевна стояла у плиты, ловко переворачивая тесто на сковороде.

— Вставайте — сказала она. — Блины с творогом. И варенье из крыжовника. Саша любил.

Илья уже сидел за столом, наворачивая блин за блином.

— Светлана Николаевна, вы волшебница, — сказал он с набитым ртом. — Таких блинов даже в Москве нет.

— В Москве нет, а в Омске есть, — засмеялась она. — Потому что я их с молитвой делаю.

Коля сел за стол. Ел молча. Потом спросил:

— Светлана Николаевна, а машину у вас можно починить? У меня генератор барахлит.

— Можно, — она кивнула. — У меня в гараже мужнины инструменты. Он моторист был. Царство ему небесное. Всё есть. И руки твои тоже есть.

Коля вышел в гараж. «Тушкан» стоял во дворе, капот открыт. Ремень генератора подвывал, но менять его было некогда — просто подтянуть. Он нашёл ключи, гаечные, рожковые, всё аккуратно разложено по полочкам, с подписанными ящиками. «Рожок на 13», «Головка на 17», «Молоток (большой)». Уважал себя человек, подумал Коля. Знал, что инструмент — это продолжение рук.

Он подтянул ремень, проверил уровень масла, заодно посмотрел тормозные колодки — стёрлись почти в ноль.

— Ну, Тушкан, потерпи, — сказал он. — До Хабаровска доедем, там поменяем. А может, и раньше.

Вернулся в дом. Светлана Николаевна упаковывала им в дорогу свёрток.

— Вот. Борщ в термосе. Пирожки с капустой. Яйца варёные. Сало, если Илья не против. И вот, — она протянула маленькую иконку — точнее, не иконку, а вышитый крест. — Это тебе. Я вышивала. Когда Саша был маленький. Он носил его на груди. Теперь ты носи.

Коля взял. Крест был тёплым, словно только что сняли с шеи.

— Я приеду ещё, — сказал он.

— Знаю. Только не через десять лет. А то я состарюсь.

— Вы никогда не состаритесь, — ответил Коля. — Вы — вечная.

Они обнялись. Долго. Коля чувствовал, как бьётся её сердце — маленькое, сильное, больное. И понял: ради таких минут стоило жить. Ради таких женщин. Ради памяти.

Они сели в машину. Светлана Николаевна стояла у калитки, махала рукой. Илья обернулся и сказал:

— Знаете, Николай, по моему она вас любит. Как... как сына.

— Знаю, — ответил Коля. — И это самое трудное. Ведь я не её сын. Я тот, кто выжил вместо него.

— А может, — Илья помолчал. — Может, она видит в вас его продолжение.

Коля не ответил. Он выехал на трассу, включил дальний свет. До Иркутска было ещё далеко, очень далеко.

За Омском началось то, что Коля про себя называл «белым шумом». Дорога стала бесконечной, пейзаж за окном — однообразным: лес, поле, лес, поле, редкие деревни с одинаковыми домами и одинаковыми собаками, которые лаяли на «Тушкан» с одинаковой злобой. Время потеряло форму. Оно то сжималось в часы, то растягивалось в вечность. Илья спал урывками, просыпался, пялился в телефон, снова засыпал. Коля вёл. Он всегда вёл. Вёл через усталость, через боль в пояснице, через желание остановиться и выйти. Просто выйти и размять спину и ноги.

Но он не останавливался. Потому что остановка — это смерть. Он знал это ещё по Чечне. Там, где ты замер — там и похоронка, хоть и не так прямо, но после остановки дальше сложно будет снова поехать, достаточно не отдохнув. И я просто ехал. Монотонно, не очень быстро, но стабильно.

На десятый день пути, где-то за Иркутском, случилось то, что должно было случиться. «Тушкан» чихнул, потом кашлянул, потом издал звук, похожий на предсмертный хрип старого барсука. Стрелка температуры полезла в красную зону. Коля мгновенно сбросил газ, включил аварийку и съехал на обочину.

— Всё, — сказал он, глуша двигатель. — Приехали.

— Что? — Илья подскочил, не понимая спросонья. — Где Хабаровск?

— Хабаровск через пять тысяч километров. А мы сейчас где-то посреди бурятской степи, и у нас, кажется, пробило прокладку головки блока цилиндров, если я не ошибаюсь.

— Это плохо?

— Это охренеть, как плохо, — Коля вышел из машины, открыл капот. Из-под него повалил пар, смешанный с запахом антифриза и горелого масла. — Это конец «Тушкана». Если не найдём механика в ближайшие сто километров, будем добираться на попутках.

Илья побледнел. Он посмотрел на степь — серую, выжженную ноябрьским холодом, на горизонт, где не было ни дыма, ни огней, ничего. Только небо и земля, слившиеся в одну бесконечную линию.

— Здесь же никого нет, — прошептал он.

— Есть, — ответил Коля. — Просто мы их пока не видим.

Он достал телефон. Ноль сигнала. Ни одной палочки. Илья проверил свой — то же самое.

— Спутниковый телефон надо было брать, — сказал Коля беззлобно. — Но мы же умные, да? Мы на айфоны надеемся.

— Вы меня сейчас так пугаете? — начал злиться Илья.

— А ты думал, путешествие через Россию — это как в Инстаграме? Красивые закаты и кофе с зефирками? Нет. Это вот оно. Поломка посреди ничего. Или выживешь, или нет.

Они стояли у машины. Ветер дул с запада, холодный, пронизывающий. Коля накинул капюшон, сел на капот, закурил. Илья ходил кругами, иногда останавливаясь и глядя вдаль, будто ждал, что из степи выедет спаситель на белом коне.

Спаситель выехал не на коне. Он… вышел из степи пешком.

Коля заметил его не сразу. Сначала показалось, что это куст или покосившийся столб. Но фигура двигалась — медленно, плавно, как будто шла не по земле, а по воде. Человек приближался. Он был невысоким, коренастым, в стёганом ватнике и ушанке. Лицо — широкое, скуластое, с глазами, которые смотрели так, будто видели не только тебя, но и всех твоих предков.

— Здравствуйте, — сказал он по-русски, но с мягким, певучим акцентом. — Сломались?

— Здравствуйте, — ответил Коля, вставая. — Да. Двигатель перегрелся. Похоже на прокладку.

— Покажи, — человек подошёл к капоту, заглянул внутрь, понюхал. Потом закрыл глаза, прислушался к чему-то своему. — Да. Прокладка. Но можно починить. У меня есть инструмент. Идти два километра. Не бойтесь. Я Баир.

— Я и не боюсь, — Коля криво усмехнулся.

Баир улыбнулся — широко, открыто, показав крепкие жёлтые зубы.

— Хороший ответ, однако. Идти нужно. Машину толкать нужно. Недалеко.

Два километра они толкали «Тушкана» по степной дороге. Коля, подруливая через открытую водительскую дверь, а Илья и Баир сзади. Илья пыхтел, краснел, матерился шёпотом. Баир толкал ровно, без усилий, как будто не машину, а детскую коляску. Коля чувствовал это, удивлялся, но ничего не говорил. Отдыхая бесчисленное количество раз, наконец то мы дотолкали «Тушкана» до места.

У Баира был дом. Не юрта, как ожидал Илья, а обычный бревенчатый дом, но без электричества, зато с печкой, с мазаными стенами и с верандой, на которой висели пучки трав, головки чеснока и старый буддистский молитвенный барабан.

— Заходите, — сказал Баир. — Я поставлю чайник. А потом посмотреть ваша лошадка.

В доме пахло дымом, сушёной рыбой и чем-то сладким, неуловимым. На стенах висели ткани с мантрами, фотографии старых людей в национальных одеждах, портрет Далай-ламы. В углу — небольшой алтарь с масляными лампами.

— Вы буддист? — спросил Илья, оглядываясь.

— Я человек, — ответил Баир, разжигая печь. — Буддизм — это не вера. Это способ смотреть на мир. Как через чистую воду. А если вода мутная — никакой буддизм не поможет.

Он подал чай — в пиалах, без сахара, с молоком и солью. Коля отхлебнул. Вкус был странным, но тёплым и уютным, как старая майка.

— Хороший чай, — сказал он.

— Это не чай, — ответил Баир. — Это суп из трав. Я собрал их летом. Каждая трава — для чего-то. Эта для печени. Эта для сердца. Эта для того, чтобы не бояться смерти.

— С чего ты взял, что я боюсь смерти? Скорее наоборот— сказал Коля.

— Врёшь, — улыбнулся Баир. — Ты очень боишься. Но ты боишься не смерти, а того, что не успеешь. Не успеешь помириться с дочерью, не успеешь сделать дело, не успеешь...

— Ладно, — резко перебил Баира Коля. — Давайте лучше про машину.

Баир встал, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Идём.

В гараже (сарае, на самом деле, но с бетонным полом и ямой) было темно и пыльно. Баир зажёг керосиновую лампу, и Коля увидел инструмент — не новый, не блестящий, но разложенный с такой любовью, с какой раскладывают хирургический инструмент перед операцией.

— Ты помогай, — сказал Баир. — Я буду говорить, ты делать.

Три часа они копались в двигателе. Баир работал молча, только иногда издавал короткие команды: «Дай ключ на двенадцать», «Придержи», «Теперь дай сюда ту тряпку». Коля удивился, но руки Баира двигались с такой уверенностью, с такой точностью, будто он собирал этот двигатель сам, на заводе, ещё в прошлой жизни.

— Готово, — сказал Баир, закручивая последний болт. — Заводи.

Коля сел за руль, повернул ключ. «Тушкан» чихнул, кашлянул и заурчал ровно, как в лучшие свои годы.

— Слава Богу, — прошептал Коля. — Ты, Баир, просто маг какой-то.

— Да нет. Я просто механик, — ответил Баир, вытирая руки ветошью. — А колдовство — это когда руки не из того места растут. У меня руки правильные. Я в армии служил, в автомобильных войсках. Там и научили.

Они вернулись в дом. Сели ужинать. Просто, без тостов. Только чай в пиалах и разговор ни о чём.

Потом Баир посмотрел на Колю.

— Расскажи, — сказал он. — Кто ты? Настоящий? Глаза у тебя не как у всех.

— Да зачем тебе?

— Затем, что я тебя починил машину. Теперь ты должен заплатить.

— Сколько — небрежно спросил Коля.

— Деньги не надо, — Баир покачал головой. — Рассказ. Историю. Человек без истории — как колесо без шины. Едет, но больно. Расскажи — и поедете дальше.

И Коля рассказал. Сначала нехотя, короткими фразами. Потом — всё больше, всё подробнее. Про Чечню, про Сашу Бойко, про развод, про бандитов, про рак, про Веру, про такси. Рассказывал, а сам удивлялся: как это всё поместилось в одного человека? Как он не сломался? Или сломался, но не заметил?

Баир слушал, не перебивая. Только иногда закрывал глаза и кивал, как будто сверялся с чем-то внутри.

— Слушай меня, — сказал он, когда Коля замолчал. — Ты выжил не потому, что сильный. Ты выжил потому, что тебя хранили. Для чего-то важного хранили. Вера. Она тебя вылечила. Но не таблетками, а сердцем. (Вера была медсестрой, которая выходила меня и буквально вырвала, в своё время, из коварных лап рака)

— Да, согласен. Но она ушла, — резко дернув головой в сторону, тихо сказал Коля.

— Да, ушла. Ушла, чтобы ты понял, что ты один. И это нормально. Человек приходит в этот мир один и уходит один. А всё, что между этим — это дорога. И на этой дороге есть попутчики. Илья — твой попутчик. Я — твой попутчик. А дальше будут другие. Главное — не закрываться. Ехать.

— А смысл? — спросил Коля. — Зачем всё это в жизни? Война, боль, рак, такси? Какой смысл?

Баир улыбнулся, встал, подошёл к алтарю, зажёг масляную лампу.

— Смысла нет, — сказал он. — Смысл — это то, что ты придумываешь сам. Кто-то думает, что смысл — это деньги. Кто-то — дети. Кто-то — Бог. А я думаю, что смысл — это движение. Пока ты едешь — ты жив. Остановился — умер. Ты сейчас едешь через всю страну. Это и есть твой смысл. Увидеть, как она разная, как она болеет, как она радуется. И полюбить её. Не за что-то, а просто так. Как любят мать, которая пьёт и ругается, но она — твоя мать.

Коля молчал. Слова Баира входили в него, как масло в сухую кожу — не сразу, но глубоко.

— Открывай свою мастерскую, ремонтируй, если любишь это делать, — Баир пожал плечами. — Кто мешает? Ты. Только ты сам и мешаешь. Ты думаешь, что ты старый? Нет. Ты — зрелый. Ты думаешь, что ты больной? Нет. Ты — выздоравливающий. Ты думаешь, что тебе не хватит денег? У тебя есть руки. А руки — это капитал. Вечный.

Они посидели ещё немного. Баир спел песню на бурятском — про белого облака и синего волка. Голос у него был низкий, грудной, похожий на гул проводов под ветром. Илья задремал. Коля слушал, закрыв глаза.

Утром они собрались. Баир отказался от денег, но Коля всё равно оставил на столе пару тысяч — просто так, для порядка.

— Ты вернёшься, — сказал Баир на прощание. — Не сюда ко мне. В себя. Ты уже почти вернулся. Осталось чуть-чуть.

Он подал Коле руку. Тот пожал. Ладонь была твёрдой, горячей, словно только что из печи.

— Спасибо, — сказал Коля.

— Не за что. Езжай. И помни: когда дорога кончается — начинается жизнь.

Они выехали. Степь снова расступилась перед ними, серая, однообразная, но уже не враждебная. Теперь в ней было что-то родное, как в лице старой матери, которая ждёт тебя, даже если ты не звонил десять лет.

— Николай, — сказал Илья. — Этот Баир, наверное, шаман.

— Не знаю, — ответил Коля. — Может, шаман. Может, просто человек. Разница небольшая. И тот и другой видят больше, чем мы.

Впереди наконец то был Хабаровск.

За Байкалом дорога стала другой. Не потому, что изменился асфальт, а потому, что изменилось небо. Оно стало ниже, тяжелее, будто нависало над «Тушканом», проверяя на прочность. Коля чувствовал это кожей — приближение финиша, конца пути, развязки. Такое чувство было у него в Чечне перед последним боем. Тихо, пусто, и вдруг — взрыв.

— Илья, — сказал он. — Сколько осталось до Хабаровска?

— По навигатору — четыреста километров. Если без пробок — часов пять-шесть.

Вдруг сзади, из утреннего тумана, вынырнул чёрный «Ленд Крузер». Тонированный, с мощным бампером, с кенгурятником, на котором висели дополнительные фары. Коля глянул в зеркало. Номер — не местный, с какой-то республики. Илья тоже посмотрел и вдруг побледнел так, что веснушки стали чёрными, словно он что-то, вдруг, осознал:

— Коля, — сказал он тихо. — Я, кажется, сделал большую глупость.

— Что ты говоришь? – не расслышав, спросил Коля.

— Я выложил в Интернет. Видео. Вчера, когда мы заправлялись. Я сидел на заднем сиденье, держал в руках оставшиеся деньги. Ну, половину денег, которую ещё не отдал вам. Я просто хотел приколоться... подписал: «Едем через всю страну, деньги в рюкзаке, как в кино».

Коля молчал несколько секунд. Потом сказал спокойно, тем самым спокойствием, которое появляется перед боем:

— Ну?... Прикололся? То, что ты сделал это не прикол – это идиотский и очень опасный теперь для нас обоих - понт. И что теперь?. Лицо Ильи побледнело как мел и он съёжился, став вдруг маленьким и похожим на нашкодившего ребёнка.

Николай машинально ехал, но мозг уже лихорадочно просчитывал варианты.

«Ленд Крузер» сократил дистанцию, поравнялся с «Тушканом» слева. Из опущенного стекла выглянул мужчина в чёрной куртке — бритоголовый, с татуировкой на шее (паутина, зона, всё как полагается). Он показал жестом: остановись. Коля покачал головой. Мужчина повторил — настойчивее. Коля снова покачал.

bannerbanner