
Полная версия:
Таксистские истории
— Останови.
— Зачем?
— Там, — он показал на старого деда, который сидел у дороги под тутовником и продавал абрикосы. Ранние. Пластиковые вёдра, жёлтые, пахучие. Цена бешеная — тысяча драм за кило, половина моей дневной выручки.
— Возьмёшь? — спросил я.
— Возьму. Все. Сколько есть.
Мы вышли. Дед заулыбался беззубым ртом: «Ах, джана, какие хорошие покупатели! Детям? Девушкам? Жёнам?» Карен достал бумажник — там ничего не было, кроме старой фотографии мамы и водительских прав. Я молча сунул деду две десятитысячные купюры. Дед крякнул, отсыпал две трети ведра, потом добавил ещё — «пусть будет счастье».
В машине запахло летом. Абрикосы в апреле — это чудо. Парниковые, но всё равно. Ануш проснулась от запаха, захлопала в ладоши. Карен взял из ведра горсть и угостил малышку.
Потом мы поехали в Арабкир, к его маме. Дверь открыла маленькая, худенькая женщина в домашнем платье. Увидела сына — с разбитым лбом, в мокром пиджаке, с букетом роз и хризантем и ведром абрикосов. Не спросила «где ты был?» Не спросила «что случилось?» Сказала только:
— Карен-джан, я сварила суп. Будешь кушать?
Он упал перед ней на колени. Прямо в коридоре. Обхватил её ноги. И завыл — уже нормально, по-человечески, освобождая всё, что копилось долгое время. А она гладила его по голове, перебирала мокрые волосы, не понимая до конца, что произошло — но чувствуя. Я завёл машину и закурил — хотя вообще не курю. Руки немного дрожали. Почему-то поехал к Арарату. Встал на смотровой площадке у дороги. Гора была закрыта облаками — видна была только нижняя часть, бурая, выветренная. Солнце садилось. Было очень красиво. Мысли текли сами собой. И я думал, сидя в своём ржавом «Мерседесе» с запахом бензина и абрикосов. Армяне это — это не «семья», «гостеприимство» и «христианство» из путеводителей. Армяне - это когда женщина в чёрном платке гладит по голове совершенно чужого мужчину, только потому, что чувствует его горе. Это когда монах берёт пистолет с порога церкви и не вызывает полицию, а шепчет: «Вставай и живи». Это когда ростовщик прощает долг, потому что его сестра умерла, и он на секунду увидел мир глазами того, кто теряет последнее. Это когда сын падает в ноги матери, а она спрашивает: «Ты будешь суп?» Я ещё я понял, что русский таксист и армянский должник в одну апрельскую грозу могут стать братьями не по крови, а по беде. Потому что у нас, у русских и армян, есть общее: мы умеем страдать не в одиночку. Мы лезем в чужую душу, как партизаны в тыл врага — с риском, без спроса, но часто с победой. Я снова завёл двигатель. Посмотрел на телефон — десять пропущенных заказов. Плевать. Я поехал в сторону дома. Включил радио — там пел Шарль Азнавур, великий армянин, который пел по-французски, но с армянским сердцем. Я улыбнулся, открыл окно и впустил ветер с Арарата. А если, читатель, ты спросишь после всего, что важнее всего на свете, то я отвечу: успеть дать человеку абрикос, когда он уже взял пистолет. Вот и весь менталитет. И армянский, и русский, и вообще человеческий. Включай поворотник, мой дорогой читатель и.... поворачивай к жизни. Помни всегда о том, что, что бы ни произошло в твоей жизни, но… за любой ночью, даже самой длинной, рано или поздно будет утро. Всегда… Потому, что это закон самой нашей жизни…
Глава 6 Невозможный выбор
Дождь стучал по крыше машины разбитым метрономом. Одиннадцатый час вечера, а Петрович всё ещё крутил баранку. В глазах стояла тягучая усталость, но смыкать их было нельзя — за рулём дремать смерти подобно. Он включил радио, поймал знакомую мелодию и на секунду прикрыл веки, вспомнив лицо дочери. Ксюша. Её смех, похожий на перезвон колокольчиков, теперь сменился тихими стонами во сне.
— Эх, Ксюшенька, — прошептал Петрович, смахивая невольную слезу. — Папка твой старается. Слышишь? Старается...
Телефон на панели завибрировал. Петрович взглянул на экран — звонила Людмила, соседка из квартиры напротив, которая присматривала за Ксюшей, пока он работал.
— Алло, Люда? Что случилось? — сердце мгновенно подскочило к горлу.
— Алексей Петрович, не пугайся, — голос Людмилы был мягким, но тревожным. — Ксюшенька спит. Но я... я хотела сказать. Врач сегодня звонил, пока ты на смене был. Спрашивал, когда сможете оплатить операцию. Говорит, время поджимает.
Петрович крепче сжал руль. Костяшки пальцев побелели.
— Что... что он сказал? Сколько ещё ждать можно?
— Он сказал, что до конца месяца надо определиться. Иначе... — Людмила запнулась. — Иначе могут отказать. Очередь на такие операции большая. Люди со всего мира едут.
— Понял, Люда. Спасибо. Я... я что-нибудь придумаю.
— Ты это… держись, слышишь? — голос Людмилы дрогнул. — Мы все за вас переживаем. Весь дом. Если что нужно — ты только скажи.
Петрович отключил звонок и уставился в лобовое стекло. Дворники методично смахивали капли дождя, но перед глазами стояла совсем другая картина — белое лицо Ксюши на больничной подушке, тонкие ручки с торчащими катетерами, и её глаза... огромные, испуганные и такие родные. Врачи разводили руками — нужна операция в Германии, два с половиной миллиона евро. Сумма для него астрономическая, почти фантастическая. Он мысленно перебирал варианты: продать старую дачу в Подмосковье, попросить в долг у знакомых... Но всё это были словно капли в море.
— Два с половиной миллиона, — пробормотал он обречённо.
На заднем сиденье ворочался пассажир — дородный мужчина в смокинге, от которого пахло дорогим парфюмом и коньяком. Он что-то громко говорил в телефон, размахивая свободной рукой:
— Пусть только попробует не подписать! Я ему лично голову оторву! Ты меня понял? И меня больше сегодня не беспокоить, я — отдыхать. Остальное завтра.
Петрович молча крутил руль. Таких пассажиров он возил много — самоуверенных, громких. Они жили в другом измерении, где два миллиона — это не цена жизни ребёнка, а всего лишь деньги.
— Эй! — рявкнул пассажир. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю?
— Слышу, — отвлёкшись от тяжёлых мыслей ответил Петрович.
— Так останови тогда. Прямо здесь! Уже проехали трохан, — хамовато скомандовал пассажир, указывая на роскошное здание ночного клуба, которое осталось немного позади. Огромная неоновая вывеска «Империал» переливалась всеми цветами радуги, у входа толпились разодетые люди, слышалась громкая музыка. Петрович притормозил. Пассажир вывалился из машины, не попрощавшись и не закрыв дверь, продолжая орать в телефон:
— Да, я на месте! Встречай! И шампанское чтобы было холодное, понял? Не так, как в прошлый раз!
Он быстро скрылся в здании. Петрович вышел, чтобы захлопнуть дверь машины, и тут заметил на сиденье кожаный толстый бумажник, похожий на маленькую папку. Он взял его в руки и почувствовал тяжесть. Кожа была мягкой, дорогой. Сердце почему-то забилось чаще.
— Господи, — прошептал Петрович, оглядываясь по сторонам.
Он вернулся за руль и открыл бумажник. Внутри лежали две пачки новеньких купюр по 100 долларов.
— Двадцать тысяч, — вслух проговорил Петрович, чувствуя, как дрожат руки. —
В голове сразу зазвенели навязчивые мысли: «Он даже не хватится... Для него это мелочь... Ты же не украл, ты нашёл... Это шанс»
— Нет, — вслух остановил Петрович сам себя. — Это не шанс. Это чужой бумажник.
«Но Ксюша... — возразил внутренний голос. — Ты подумай о Ксюше! Что важнее — чужой мужик, который даже не заметит потери, или твоя дочь?»
В бумажнике сбоку торчал край визитки. Петрович достал её и прочитал — «Сергей Владимирович Рокотов, генеральный директор». Он представил, как этот человек обнаружит потерю, махнёт рукой и поедет в банк за новыми деньгами. А тем временем он, Петрович, сможет положить эти деньги на операцию для Ксюши. Первый реальный шаг за долгие месяцы отчаянных поисков.
— Господи, дай мне сил, — прошептал Петрович, заводя машину.
Постояв, не уезжая почти полчаса он надеялся, что пассажир вернётся. Но пассажир так и не появился. Петрович медленно тронулся с места и медленно поехал, не включая поиск заказов. Город проплывал за окном — яркий, безразличный. Витрины магазинов, рекламные щиты, спешащие куда-то люди... Никому не было дела до старого таксиста с чужим бумажником и разрывающимся от отчаяния сердцем. Петрович снова уставился на бумажник. Он подъехал к мосту через Москву-реку, остановился на пустынной обочине и вышел из машины. Рассвет только начинал красить небо в грязно-розовые тона. Петрович подошёл к парапету моста, держа в руках бумажник. Потом снова сел в машину. — Нет – нужно избавиться от этого чёртова бумажника, — думал он. — Выбросить деньги. Убрать это дикое искушение. Но Ксюша... Он снова подошёл к краю моста. Мысли, как сумасшедшие бились в голове Петровича в бешеной агонии. Он почти не соображал и был на грани отчаяния, делая выбор, который невозможно было сделать... Тело противно дрожало, когда он занёс руку, чтобы бросить бумажник в реку...
— Стой! — вдруг крикнул чей-то голос.
Петрович обернулся. К нему шёл старик в потёртой куртке и с удочкой в руке. Рыбак. Он, видимо, сидел под мостом с самого утра.
— Ты чего это, милок? — старик подошёл ближе, вглядываясь в лицо Петровича.
— Топить что-то собрался?
— Нет, я... — Петрович растерялся. — Я просто...
— Просто? — старик усмехнулся. — Я всё видел. Ты вышел с машины, после сел назад, потом снова вышел, стоишь, трясёшься весь. А что в руках?
— Бумажник.
— Наверное чужой, — протянул старик. — Понятно. Нашёл, значит. И теперь не знаешь, что делать. Выбросить хочешь?
Петрович молчал. Старик хмыкнул и опёрся на парапет рядом с Петровичем.
— Знаешь, что я тебе скажу? Я на этом свете долго живу. Всякое видел. И знаешь, что понял? Не деньги человека портят. А страх. Страх потерять, страх не получить, страх, что не хватит. Вот он-то и толкает на всякое. А ты вот стоишь и мучаешься на пустом месте.
— У меня дочь больна, — глухо сказал Петрович. — Нужна операция. Два с половиной миллиона. А тут... — он показал бумажник. — Хоть и не особо много, но могла бы быть какой-то частью суммы.
— И что теперь?
— Не знаю...
Старик помолчал, глядя на реку.
— А знаешь, что я думаю? Если бы это был знак, ты бы не мучился так. Ты бы просто взял деньги и поехал. А ты вон... до моста дошёл. Значит, совесть у тебя есть. А совесть — она дороже денег, милок. Она — как компас. Пока она работает, ты не заблудишься и всегда решишь, как правильно, по-людски поступить. Петрович наотмашь, со всей силой рубанул рукой по парапету, выпуская пар, и не чувствуя обжигающей от удара боли. От сильного удара портмоне чуть не выскользнуло из рук в воду и только издало слабый треск, чуть прорвавшейся качественной нити. Боль словно отрезвила и снова привела Петровича в чувство.
— Ты чего это? — старик испуганно вздрогнул и отшатнулся.
— Всё нормально, — выдохнул Петрович, разжимая кулак. — Всё нормально. Я сейчас позвоню. Верну.
— Вот и правильно, — старик одобрительно кивнул, продолжая коситься.
Тяжело дыша, Петрович сел в машину и через некоторое время набрал номер с визитки.
— Алло? — отозвался нетрезвый голос. — Кто это?
— Вы сегодня кошелёк в такси забыли час назад, — глухо сказал Петрович.
— Я могу подъехать к клубу, если Вы ещё там.
— Кошелёк? — голос на том конце стал чуть более осмысленным. — Какой кошелёк?
— Кожаный. С деньгами. Вы в такси ехали, в «Империал». Забыли на заднем сиденье.
— А... — Рокотов, видимо, пытался вспомнить. — Да? А где далеко ты сейчас?
— Недалеко, могу подъехать.
— Давай, — глухо буркнул голос в ответ.
Полчаса спустя Петрович стоял у зеркального небоскрёба в Москва-Сити. Утро уже вступило в свои права — небо стало светло-серым, где-то вдалеке проглядывало солнце. Из клуба, пошатываясь, вышел Рокотов — уже без смокинга, в расстёгнутой до середины белой рубашке и с красным пьяным лицом. Рядом с ним семенила девушка модельной внешности в коротком платье, которая что-то щебетала, держа его под руку.
— О, таксист! — Рокотов почти выхватил бумажник из рук Петровича. — Деньги на месте?
Он быстро глянул в раскрытый им бумажник, удовлетворённо кивнул и, достав одну купюру, протянул её Петровичу:
— На. Бухнёшь после смены.
— Не надо, — тихо сказал Петрович.
— Что? — Рокотов уставился на него, словно на сумасшедшего. — В смысле — не надо?
— Не надо денег. Я просто вернул, что нашёл.
Девушка рядом хихикнула.
— Серёж, он что, серьёзно? Отказывается от денег?
— Да ладно тебе, — Рокотов махнул рукой. — Бери, не стесняйся. Заслужил.
Он картинно высоко подбросил купюру и, сразу обернувшись, зашагал нетвёрдой походкой назад в клуб. Петрович не шелохнулся. Купюра, плавно планируя из стороны в сторону, приземлилась на тротуарную плитку. Петрович смотрел на купюру и на спину уходящего Рокотова. Ни тебе просто «спасибо», не смотря в глаза, просто бросил деньги — как собаке кость. Очень захотелось догнать его и засунуть эти сто долларов прямо в его самодовольную морду. Но Петрович вновь сдержался. Второй раз за последних пару часов. Он сел в машину, так и не прикоснувшись к деньгам на дороге. Долго сидел и глядел в одну точку. В горле стоял ком. Но на душе было странно спокойно. Он вспомнил слова покойного отца: «Нормальный человек, сынок, богатство не в деньгах мерит, а в уважении к самому себе. И такое уважение бесценно».
— Ты был прав, батя, — прошептал Петрович. — Очень прав.
Телефон снова зазвонил. На этот раз — Людмила.
— Алексей Петрович! Ты где? Ксюша проснулась, тебя зовёт!
— Еду, Люда. Еду.
— Ты какой-то странный. Голос у тебя... что-то случилось?
— Всё в порядке, уже еду — ответил Петрович, машинально заводя машину и включая первую передачу.
За окном автомобиля начиналось утро. К утру Ксюша обычно приходила в себя, словно просыпалась. Он очень хотел, чтобы первое, что она увидит сегодня, как и каждое утро — это его лицо. Лицо человека, который любит её больше жизни. В больнице пахло хлоркой и лекарствами. Петрович шёл по длинному коридору, кивая знакомым медсёстрам. Здесь его уже все знали — за те месяцы, что Ксюша лежала в отделении, он стал почти своим.
— Петрович! — из-за угла вывернулась Людмила. Полная, в цветастом халате, она казалась воплощением домашнего уюта в этих стерильных стенах. — Ну наконец-то! Мы тут заждались.
— Как она?
— Лучше, чем вчера. Ночью спала спокойно, почти не стонала. Сейчас проснулась, тебя спрашивает. И знаешь... — Людмила понизила голос. — Она мне стих рассказала. Свой собственный. Про солнышко и про папу.
У Петровича перехватило горло.
— Правда?
— Правда. Она у тебя умница. И талант. Вот увидишь, поправится — будет стихи писать.
— Лишь бы поправилась, — выдохнул Петрович.
Он вошёл в палату. Ксюша лежала на кровати, укрытая одеялом с мишками. Бледная, худенькая, с огромными глазами — она казалась маленькой птичкой, выпавшей из гнезда.
— Папа! — её лицо осветилось улыбкой.
Петрович подошёл, сел на стул рядом с кроватью, взял её руку в свою.
— Как ты, солнышко?
— Хорошо. Мне сон снился. Будто мы с тобой на море. И там так тепло-тепло. И ты меня на руках держишь, и мы в волны играем.
— Обязательно поедем на море, — сказал Петрович, сглатывая ком. — Вот поправишься — и поедем. Я тебе обещаю.
— Правда? — Ксюша приподнялась на локте. — А когда?
— Скоро. Очень скоро.
— А ты не обманываешь?
— Разве я тебя когда-нибудь обманывал?
Ксюша задумалась.
— Ну... когда сказал, что мороженое полезное. Это был обман.
Петрович рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, легко.
— Ну, мороженое и правда полезное. Там молоко. Кальций. Для костей хорошо.
— Пап, ну какой кальций? — Ксюша закатила глаза. — Мороженое — это просто вкусно.
— Ладно, согласен. Мороженое — это просто вкусно. И мы обязательно его поедим. Когда ты поправишься.
В палату заглянула Людмила.
— Ксюшенька, я тебе чай принесла. С малиной. И печенье. Петрович, ты тоже садись, пей. Ты небось всю ночь не евши.
— Спасибо, Люда, — Петрович взял чашку. — Ты... ты очень нам помогаешь. Я не знаю, что бы мы без тебя делали.
— Да брось ты, — Людмила махнула рукой. — Мы же соседи.
В коридоре послышались шаги. В палату заглянул врач — молодой, в очках, с папкой под мышкой.
— Можно вас на минутку?
Петрович вышел. Врач отвёл его в сторону.
— Я насчёт операции. Есть хорошие новости и не очень.
— Говорите, как есть.
— Хорошие: клиника в Германии подтвердила, что готовы взять Ксению. Дату пока не назначили, но предварительно — через два месяца.
— А плохие?
— Плохие — нам нужно подтвердить оплату. Хотя бы частично. Тридцать процентов. Это... — врач посмотрел в бумаги. — Семьсот пятьдесят тысяч. Если мы не внесём эту сумму до конца месяца, место могут отдать другому ребёнку.
Петрович молчал. Семьсот пятьдесят тысяч.
— Я понимаю, — врач смотрел сочувственно. — Это большие деньги. Но у вас есть месяц. Может быть, найдёте...
— Я найду, — сказал Петрович. — Обязательно найду.
Он вернулся в палату. Ксюша что-то рисовала в блокноте, высунув от усердия язык.
— Пап, смотри! Это море. А это мы с тобой. А это чайки.
Петрович сел рядом, обнял её.
— Красиво. Очень красиво.
— Пап, а ты знаешь, что чайки могут спать в полёте?
— Да ну?
— Ага. Они так устают, что засыпают прямо в воздухе. И летят с закрытыми глазами. Представляешь?
— Представляю, — Петрович улыбнулся. — Они, наверное, очень устают.
— Как ты, — вдруг сказала Ксюша.
— Что?
— Ты тоже устаёшь. Я вижу. У тебя глаза грустные. И ты всё время работаешь, работаешь... Пап, ты только не болей, а то кто меня на море повезёт?
— Не буду, — пообещал Петрович. — Честное слово.
Вечером Петрович сидел в машине у больницы. Курить он бросил давно, но сейчас почему-то захотелось. Телефон резко зазвонил. Сергей.
— Петрович, ты где? Мы в парке собираемся. Мужики хотят с тобой поговорить.
— О чём?
— Приезжай, узнаешь.
В таксопарке Петровича ждали человек десять — водители, механики, диспетчеры. Все, с кем он работал годами.
— Ну наконец-то, — Сергей вышел навстречу. — Мы тут посоветовались. Короче, Петрович, мы решили... — он замялся.
— Что решили?
— Мы скинулись. Кто сколько мог. — Сергей протянул ему конверт. — Здесь... здесь двести тысяч. Пока. Мы ещё соберём. По знакомым пройдём, по родственникам. Это... это просто помощь. От чистого сердца.
Петрович смотрел на конверт и не мог пошевелиться.
— Мужики... я не могу...
— Можешь, — твёрдо сказал Сергей. — И не спорь. Мы знаем про Ксюшу. Мы все за неё переживаем. Она же... она же наша. Общая. Мы с ней на Новый год в парке гуляли. Помнишь? Она ещё снеговика слепила. Такого кривого, но весёлого.
— Помню, — Петрович сглотнул.
— Так что бери. И не благодари. Лучше... лучше просто приведи её потом к нам. Пусть посмотрит, как мы тут работаем.
Петрович обнял Сергея. Крепко, по-мужски.
— Спасибо. Всем спасибо.
— Ладно, — Сергей отстранился, смущённо кашлянув. — Поехали. У нас ещё смена не закончена.
Дома Петровича ждал ещё один сюрприз. В почтовом ящике лежало письмо — официальное, с печатью. Он открыл конверт и не поверил своим глазам. Это было предложение о покупке дачи. От какого-то бизнесмена, который искал участок именно в их районе. И сумма была указана... ровно такая, какая нужна была для первого взноса за операцию.
— Не может быть, — прошептал Петрович. — Просто не может быть.
Он трижды перечитал письмо. Всё было официально. Нотариально заверено. С предложением связаться до конца недели.
— Господи, — Петрович сел на ступеньки крыльца. — Неужели...
На следующий день он позвонил по номеру, указанному в письме. Ответил приятный женский голос.
— Да, это по поводу дачи. Вы готовы к сделке?
— Готов, — сказал Петрович. — Только... можно спросить? Почему именно моя дача? Там же... там же ремонт нужен. И участок небольшой.
— Мой муж давно искал именно этот район, — ответила женщина. — Ему нравится природа, река рядом.
Петрович не знал, что сказать.
— Спасибо, — выдавил он наконец. — Огромное спасибо.
Сделка прошла быстро. Покупатель даже не торговался, как будто специально хотел заплатить именно столько, сколько нужно. А через неделю в больницу пришёл Петька — сосед из квартиры напротив, молодой парень, который работал программистом.
— Петрович, я тут это... — он мялся в дверях. — Короче, я в интернете пост написал. Про Ксюшу. И про то, что ты за неё борешься. И... люди откликнулись. Много людей. Очень много — Он протянул Петровичу телефон. — Смотри.
На экране был пост с фотографией Ксюши — той, где она улыбалась, с бантиком в волосах. И под ним — тысячи комментариев. «Перевёл сколько мог», «Держитесь, мы с вами», «Пусть девочка поправится»... А в личном кабинете — сумма. Почти два с половиной миллиона евро.
— Петька... — Петрович смотрел на него, потеряв дар речи и не веря в то, что видит на экране такую огромную сумму. — Как ты...
— Да я то, что, — Петька смутился. — Я просто написал. А люди... люди откликнулись и помогли, кто сколько мог.
Петрович обнял Петьку. Тот был невысокий, щуплый, и в объятиях почти потерялся.
— Спасибо, сынок. Ты... ты настоящий друг.
— Да ладно вам, — Петька покраснел. — Я просто... я просто хотел помочь. Ксюша же... она же как сестрёнка мне. Я её с детства знаю. Помню, как вы её из роддома привезли. Такая маленькая была. Орала громко.
Как оказалось - сумма собиралась по крупицам. Кто-то переводил деньги на карту, кто-то приносил Петьке наличные. Водители из таксопарка дежурили у больницы по очереди, чтобы Петрович мог работать. Людмила готовила для Ксюши домашнюю еду — говорила, что больничная пища не идёт на пользу растущему организму.
— Пап, — спросила как-то Ксюша, — а почему столько разных людей вокруг?
— Потому что ты хорошая, — ответил Петрович.
— Но я не видела их никогда раньше. И я их не знаю.
— Зато они знают, что ты — человек. И что тебе нужна помощь. Этого достаточно.
— Как в сказке, — задумчиво сказала Ксюша.
— Ну да. Только у нас не сказка.
— А мне кажется, сказка. Просто... просто она настоящая.
Однажды в палату зашёл незнакомый мужчина. Высокий, в дорогом костюме, с усталыми глазами. Петрович сразу его узнал — Рокотов.
— Можно? — спросил он, стоя в дверях.
Петрович кивнул. Рокотов вошёл, посмотрел на Ксюшу, потом на Петровича.
— Я... я узнал, — сказал он тихо. — Про девочку. Про операцию. Мне Максим рассказал. Мой помощник.
— Понятно.
— Я тогда... я был пьян. И вёл себя как свинья. Ты это… извини меня, братан.
Петрович молчал.
— Я знаю, что деньги — это не решение всех проблем, — продолжил Рокотов. — Но... — он достал чековую книжку. — Вот. Этого не хватит полностью, но пятьдесят кусков — это то, чем я могу тебе помочь.
Петрович взял чек. На нём была сумма — пятьдесят тысяч евро.
— Почему? — спросил он.
— Потому что я подумал... — Рокотов запнулся. — Я подумал, что, если бы моя дочь была бы на месте твоей... я бы хотел, чтобы кто-то ей так же помог. Просто так. Без условий.
Ксюша смотрела на них обоих с любопытством.
— Папа, а кто это?
— Я... — Рокотов замялся. — Я… тот, кто был должен твоему папе. Очень много был должен. И вот... вернул долг.
— Это хорошо, — серьёзно сказала Ксюша. — Долги надо возвращать. Мне папа так говорил.
— Твой папа очень мудрый человек, — Рокотов посмотрел на Петровича.
Когда он ушёл, Петрович долго сидел, глядя на чек. Ксюша дёрнула его за рукав.
— Пап, ты чего?
— Ничего, солнышко. Просто... просто я думаю, что чудеса всё-таки бывают.
— Конечно, бывают, — уверенно сказала Ксюша. — Я же говорила. Это сказка, только настоящая. Я сидел в кресле и смотрел на свою повзрослевшую дочь. Прошло почти пять лет после операции. Ксюша стала совсем красавицей. Превратилась в подростка и стала похожа на свою мать — те же большие глаза, та же улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивалось.
— Пап, ну чего ты смотришь? — Ксюша смущённо отвела взгляд. — Как будто в первый раз видишь.
— А я каждый раз смотрю, как в первый раз, — честно сказал я.
Она сидела на диване, поджав ноги, с ноутбуком на коленях. Писала что-то — то ли стихи, то ли сочинение. После больницы она увлеклась литературой. Говорила, что хочет стать писателем. Доченька почти ничего не помнила о том времени, когда её жизнь висела на волоске. Но есть, наверное, сила, которая всегда решает и помогает тем, кто живёт по законам добра. И тогда, я думаю — только моя вера в чудо и любовь к дочурке помогли нам пережить эти нелёгкие времена. Нужно ложиться отдыхать. Завтра будет новый день, новые заботы и счастье... Моё счастье, которое освещает теперь всю мою жизнь. И это счастье зовут Ксения...

