
Полная версия:
Таксистские истории
Петер обернулся к внукам, и на его лице появилось сложное выражение — благодарности и печали.
— Мы скажем правду, — тихо ответил он. — Что я нашёл свою семью. Что у меня есть сестра. Она была добра ко мне, твоя бабушка, Софи. Она дала мне дом, образование. Но она тоже была жертвой. Ей сказали, что она спасает сироту из разбомблённого города на востоке. Она не виновата. Никто не виноват. Виновата только война.
В городе они попрощались у гостиницы как старые знакомые. Петер снова пожал руку Ивану.
— Она дала мне адрес, — сказал Петер. — И я буду писать. Буду присылать фотографии. Летом… летом мы приедем снова. Всей семьёй. Если, конечно, Иван, ты не откажешься снова нас везти.
— В любое время, Пётр... Ваня Иванович, — поправился Иван, и на мгновение оба — и таксист, и профессор из Гамбурга — улыбнулись одной грустной улыбкой.
Иван не поехал сразу на стоянку. Он заехал в парк и остановил машину у пустынной набережной реки. Дождь закончился, сквозь рваные облака пробивалось бледное осеннее солнце. Он достал телефон и набрал номер сына, студента-историка из Петербурга.
— Алёш, привет, это папа. Слушай… ты про программу «Лебенсборн» что-нибудь знаешь? Нет, мне просто интересно… — Иван замолчал, подбирая слова. — Просто… встретил я тут историю одну. Настоящую. Может, расскажешь мне, что у вас учёные об этом пишут?
Вечером, за ужином, он рассказал обо всём жене. Подробно, с паузами, с внезапно подступающим к горлу комом. Жена, учительница младших классов, слушала, не перебивая, а потом долго сидела, глядя в запотевшее окно.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я вот думаю о тех немецких семьях. Которые брали детей. Не все же были нацистами. Многие просто хотели помочь ребёнку. Они растили его, любили. А потом он вдруг узнавал эту страшную правду. Каково им было? И каково ему было? Кого любить? Кого считать предателем?
Иван не нашёл ответа. Ответов не было. Была лишь чудовищная мозаика из сломанных судеб, где каждый кусочек — отдельная трагедия.
Прошло несколько месяцев. Зима сковала Вологду крепким морозом. Однажды на телефоне Ивана высветился незнакомый номер с немецким кодом.
— Иван, здравствуйте, это Людвиг, внук Петера, — послышался в трубке молодой голос, говоривший с акцентом, но уверенно. — Мы с Софи готовим небольшой семейный архив. Документируем историю деда. Дедушка просил передать вам его огромную благодарность и… спросить разрешения. Можно ли нам использовать ваши воспоминания о той поездке? Ваши впечатления? Для нас это очень важно.
Иван, растерявшись, согласился. А потом добавил:
— Скажи своему деду... Ване Ивановичу... что я ездил в Староселье. Не по заказу. Просто так. Навестил Анну Михайловну. Передал от него гостинцы, которые она в прошлый раз забыла передать. Теперь в её доме не так пусто. Соседский мальчишка, внук её подруги, стал заходить, колоть дрова, приносить воду. Зовёт её тётей Аней. И... и я повесил у неё в сенях новый фонарь. Яркий. Чтобы свет падал на дорогу. Всю дорогу. На всякий случай.
В трубке на другом конце света наступила тишина, а потом Людвиг, голос которого вдруг сорвался, проговорил:
— Спасибо. Я обязательно передам.
Весной Иван получил бандероль из Германии. В ней была книга — исследование о программе «Лебенсборн» на немецком языке, с кучей сухих цифр и фактов. Но на первой странице была вложена рукописная открытка от Петера.
«Дорогой Иван!
Эта книга — попытка учёных осмыслить безумие. Но наша с Аней история — попытка пережить это безумие. Спасибо, что стали её частью. Вы были тем мостом, по которому я смог вернуться домой. Мои внуки теперь учат не просто русский язык. Они учат язык своей настоящей семьи. А я каждый вечер смотрю на карту России и знаю, что там, в маленькой точке под названием Староселье, горит фонарь. И он светит для меня.
Ваш Ваня Иванов (он же Пётр Шульц)».
Иван поставил книгу на полку в гостиной. Рядом с фотоальбомами и сувенирами. Теперь, когда к нему в гости приходили друзья и спрашивали: «О, а что это за немецкая книга?» — у него был готов ответ. Не короткий, а длинный. История, которая началась в дождливый осенний день с вызова такси. История, которая заставила его, простого водителя, увидеть в зеркале заднего вида не просто лица пассажиров, а отражение самой Истории — жестокой, несправедливой, но иногда, вопреки всему, способной на тихое, безмолвное чудо примирения.
И иногда, глубокой ночью, засыпая, он думал не о Петере и Анне. Он думал о других. О тех, чей фонарь на краю деревенской дороги так и не зажгли. И тогда он обещал себе помнить. Просто помнить. Это было так мало и так много одновременно.
Глава 4 Пхукет наизнанку
Пхукет наизнанку.
У Пхукета две кожи. Днём — солнечная, ленивая, пахнет кокосовым маслом. А к вечеру линяет. К шести часам старая шкура сползает, и наружу вылезает влажная, липкая изнанка. Я это очень хорошо знаю, потому что вожу тут такси уже одиннадцать лет. Меня зовут Сергей. Мне сорок три. Я приехал сюда в две тысячи пятнадцатом, когда Пхукет ещё не был тем Пхукетом, который показывают в инстаграме. Тогда на Патонге ещё можно было найти бар, где хозяин помнил тебя в лицо, а не только твой кошелёк. Тогда русских было меньше, и они были другие — те, кто бежал от зимы, а не от закона. Я был из первых. Бежал от зимы, от завода, от жены, которая устала от меня так же, как я устал от неё. Приехал на две недели, а остался на одиннадцать лет. Пхукет — это остров. А любой остров — это как отдельный мир, отдельная жизнь, отдельные правила. Здесь всё заканчивается водой. Только ты, море и те, кто тоже сбежал. Сбежал от чего-то или к чему-то. Разницы нет. Главное — сбежал. Мой «Тойота Камри» — серый, надёжный автомобиль, с потёртым салоном и с чётками на зеркале заднего вида, которые я никогда не трогаю. Их повесил прежний хозяин, тайец по имени Ноппхарат. Он продал мне машину с лицензией таксиста и говорил:
— Береги её. И помни: пассажир — это не просто человек. Это чья-то жизнь, которую ты на время берёшь в свои руки. Всегда помни об этом.
И я помнил. Все одиннадцать лет. Однажды вёз пьяного бразильца, который пытался выпрыгнуть из машины на ходу, потому что ему показалось, что за ним гонятся крокодилы. Пришлось остановиться, выйти, объяснить, что крокодилы на Пхукете только в зоопарке и на ферме, а в Патонге — только в названии переулка. Но это всё произошло днём, а днём Пхукет прощает многое. Днём он улыбается тебе, как старый друг, который знает, что вечером ты всё равно вернёшься. Днём здесь можно всё: плавать, есть, спать, любить, забывать. Днём солнце выжигает память, и ты думаешь, что этот остров — просто курорт. Просто рай. Просто место, где можно быть счастливым. Днём я вожу туристов. Русских, китайцев, немцев, австралийцев. Все они приезжают за одним и тем же — за тем самым «настоящим Таиландом», который они видели в блогах. Они хотят увидеть храмы, слона, рынок, сфотографировать закат. Они не знают, что настоящий Таиланд — это не храмы и не слоны. Настоящий Таиланд — это люди, которые живут здесь не для того, чтобы тебя развлекать. У меня есть постоянный пассажир. Старый австралиец по имени Брюс. Ему семьдесят два, он живёт на Пхукете уже двадцать лет, с тех пор как вышел на пенсию и решил, что Австралия слишком скучная. Брюс — бывший инженер, бывший муж, бывший отец. Теперь он просто Брюс — человек, который каждый вечер ездит в один и тот же бар на Банг-Роуд, пьёт один и тот же виски, рассказывает одни и те же истории. Я знаю их все наизусть.
— Сергей, — говорит он мне обычно, садясь на переднее сиденье. — Ты знаешь, что такое реинкарнация?
— Знаю, Брюс. Ты рассказывал.
— А я тебе ещё раз расскажу. Потому что ты не понял.
И он рассказывает. Про то, как в прошлой жизни был римским легионером, потом — китайским крестьянином, потом — тайской танцовщицей. Я слушаю. Киваю. Иногда спрашиваю что-нибудь. Он доволен. Он платит двадцать бат на чай. Двадцать бат — это меньше доллара. Но он доволен. И я доволен. Потому что Брюс — это часть дневной кожи Пхукета. Часть той жизни, которая не хочет меняться. Есть ещё Мали — тайка, которая держит массажный салон недалеко от Кароны. Ей сорок пять, у неё двое детей, муж ушёл к молодой. Мали не жалуется. Она просто работает. Каждый день с десяти до десяти. Иногда я привожу ей туристов, иногда — просто заезжаю выпить чаю. Она никогда не спрашивает, как дела. Она просто наливает чай и говорит:
— Ты устал, Сергей. Отдохни.
И я отдыхаю. Пять минут. Потом снова еду дальше. Днём Пхукет — это Брюс, Мали, туристы, солнце, море. Это жизнь, которая течёт медленно и не хочет заканчиваться. Днём я верю, что здесь можно быть счастливым. Днём я забываю, что вечером всё изменится. Вечер начинался как обычно. «Биг Си» — супермаркет, русская семья с двумя детьми, багажник забит пакетами с «Севен-Илевен». Муж — крепкий, в футболке с надписью «Russia», жена — уставшая, в шортах и майке, дети — сонные, с мороженым в руках. Они приехали на две недели. Живут в отеле на Кате. Каждый день — новый пляж, новый ресторан, новая экскурсия. Они устали от отдыха. Это нормально. Отдых на Пхукете — это работа. Ты должен успеть всё: увидеть, попробовать, сфотографировать. Иначе зачем ты приехал?
— В отель, — сказал муж. — На Кату.
Я кивнул. Повёз. Дорога от «Биг Си» до Каты — двадцать минут. Если без пробок. С пробками — сорок. В тот вечер пробок не было. Мы ехали молча. Дети спали на заднем сиденье. Жена смотрела в телефон. Муж смотрел в окно.
— Красиво тут, — сказал он вдруг. — Но странно.
— Что странно?
— Не знаю. Днём — рай. А вечером… — он замолчал.
— Вечером что?
— Вечером как будто что-то по-другому. Как будто остров переодевается.
Я посмотрел на него. Он был прав. Но он не знал, насколько прав.
— У Пхукета две кожи, — сказал я. — Днём одна. Вечером другая.
Жена дёрнула мужчину за рукав, и он не ответил. Дальше до отеля ехали молча. Муж расплатился, оставил сто бат на чай.
Потом был старый австралиец. Брюс. Он попросил отвезти его в пафосский храм — тот самый, на холме, где золотой Будда смотрит на море. По дороге он полчаса рассказывал про реинкарнацию. Я слушал. Кивал. Иногда спрашивал что-нибудь. Он был доволен. На чай оставил двадцать бат. Я взял. Брюс — это Брюс. С него можно взять двадцать бат. Он не обидится. После я заехал на стоянку, доедать холодный пад-тай, который купил ещё днём у уличной торговки. Пад-тай был уже не тот — остыл, лапша слиплась, креветки стали резиновыми. Но есть хотелось. Я припарковался в тени, достал контейнер, открыл. Запахло рыбным соусом и лаймом. Я взял вилку. И тут телефон мигнул новым заказом. Я посмотрел на экран. Итальянское имя. Маттео. Точка подачи — люкс-отель на Кароне. Конечная — Сои Крокодайл. Немного подумав, я всё-таки нажал на кнопку «Принять». Зачем? Да чёрт его знает. Знал же, что вечером это опасный район. Знал, что туда не стоит ездить. Знал, что любой заказ в Сои Крокодайл вечером — это лотерея. Может, всё обойдётся. А может и нет. Но я нажал. Потому что я таксист. А таксисты не выбирают направления. Таксисты просто везут. И потом — я же не знал, что это будет тот самый вечер, который я буду вспоминать ещё долго. Отель на Кароне назывался «Андаман Резорт». Пять звёзд, белые колонны, пальмы в кадках, швейцар в белоснежной униформе. Я остановился у входа, вышел из машины, закурил. Хотя не курю второй год. Просто сунул сигарету в рот — привычка, которая осталась с тех времён, когда я курил. Сигарета была старая, из пачки, которую я вожу в бардачке уже месяца три. Я не собирался её поджигать. Просто держал во рту. Как соску. Он вышел из отеля через пять минут. Узкие белые брюки, льняная рубашка, расстёгнутая до середины груди. Загар. Очки в золотой оправе. От него пахло дорогим парфюмом и той особенной европейской беспечностью, которая в Таиланде кончается одинаково.
— Вы в Сои Крокодайл заказывали? — спросил я, когда он уселся вперёди.
— Си! — улыбнулся он, как ребёнок, которому купили мороженое.
Он был молод. Лет двадцать восемь, может, меньше. Волосы тёмные, густые, зачёсанные назад. Глаза карие, живые, любопытные. Он смотрел на меня, как смотрят на экзотическое животное в зоопарке. С интересом. Я вырулил на главную дорогу. За окном потянулись огни Патонга — золотые, алые, неоново-зелёные. «Банг-Роуд» только начинала просыпаться, но воздух уже вибрировал. Где-то играла музыка — тяжёлый бас, который чувствуешь грудной клеткой, а не ушами. Мимо проносились тук-туки, набитые туристами, мотоциклы с двумя, тремя, иногда четырьмя пассажирами. Девушки в коротких юбках стояли у баров, улыбались, махали. Трансвеститы в блестящих платьях позировали для фото. Уличные торговцы жарили шашлыки на углях, и дым смешивался с запахом духов и выхлопных газов.
— Синьор, а зачем Вам в Сои Крокодайл? — бросив взгляд на пассажира, спросил я.
— Интересно! — он развёл руками, словно это объясняло всё.
— Я читал в блоге, что это самый опасный переулок Пхукета. Настоящий, не туристический! Представляешь, там можно увидеть настоящую жизнь!
— Там можно увидеть смерть, — ответил я ему в тон.
Итальянец — его звали Маттео, двадцать восемь лет, архитектор из Милана, приехал на две недели искать «аутентичность» — засмеялся.
— О! Ты шутишь, как настоящий русский! Драматично. У вас это в крови.
Я не ответил. Машина нырнула в тень под мостом, и светофоры кончились. За окном стало темнее. Огни Патонга остались позади, впереди была только узкая дорога, обсаженная пальмами, и редкие фонари, которые мигали, как будто хотели погаснуть, но не решались.
— Послушайте, — я включил поворотник, чтобы развернуться. — Сои Крокодайл — это не улица. Это три узких прохода между бараками. Там нет фонарей. Там есть люди, которые не любят, когда их снимают на телефон. Им кажется, что это неуважение. Или полиция. Или конкуренты. Разницы никакой, потому что нож не спрашивает. Маттео перестал улыбаться. Но не потому, что испугался. Он смотрел на меня с интересом зрителя в театре.
— Ты меня пугаешь? — сказал он почти ласково. — Это часть сервиса?
— Это предупреждение, — резко отрезал я.
— Амико, — он вдруг положил руку мне на плечо. Тёплую, уверенную. — Я вырос в Неаполе. Ты знаешь Неаполь? Там бабушки носят золото на улице, и никто не трогает. Потому что свои знают своих. Я хочу посмотреть. Просто посмотреть. Я же не идиот, лезть в драку.
Я посмотрел на его белую рубашку, на его часы «Филипп-Патек», на его лицо человека, который никогда не бил первым и не бежал последним.
— Я Вас предупредил, выходите, — сказал я. — Если хотите, пройду до угла вместе с Вами, посмотрите издалека и сразу назад.
— Да? Ладно, договорились! — ответил пассажир, начиная осознавать, что таксист совсем не шутит про опасность и предлагает совершенно разумную вещь.
Я вздохнул. В зеркале заднего вида мелькнула тень — кто-то прошёл мимо машины, заглянул в окно, исчез. Я не придал этому значения. В Патонге всегда кто-то ходит. Это нормально. Сои Крокодайл не любит гостей. Никогда не любит. Здесь нет вывесок. Нет тук-туков, ждущих клиента. Только узкая полоса асфальта, мопеды у стен, синеватый свет из дверей. В каждой двери — силуэт. Или два. Или три. Они стоят и смотрят. Молча. Не двигаясь. Как будто это не люди, а тени, которые кто-то забыл убрать с улицы. Я припарковался за пятьдесят метров. Достал сигарету, хотя не курю второй год. Просто сунул сигарету в рот.
— Вон там, — я кивнул. — Видите проход? Слева — массажный салон, но вы туда не ходите. Справа — бар, там принимают ставки. А прямо…
— Мадонна, — выдохнул Маттео.
Он уже открыл дверь.
— Стойте! — мой голос сорвался на крик.
— Я быстро! Только фото!
— Здесь нельзя фото.
— Всего одну! — он подмигнул. — Я осторожно.
И вышел. Я выругался по-русски. Завёл двигатель. Затем выключил. Вцепился в руль и стал наблюдать. Маттео прошёл метров десять. Остановился. Поднял телефон — тот самый новенький смартфон в белом чехле, который он вертел в машине. Чехол светился в темноте, как маяк. Из двери барака вышел человек. Невысокий, жилистый, в бейсболке. Сказал что-то. Маттео улыбнулся, мотнул головой — мол, не понимаю, турист, всё хорошо. Человек в бейсболке шагнул ближе. Я вышел из машины. Маттео сделал шаг назад. Человек в бейсболке говорил теперь громче. Из другой двери вышли ещё двое. Маттео оглянулся. Улыбка сползла. Он искал меня глазами.
— Иди сюда, — позвал я негромко. — Медленно. Не беги.
Он не слышал. Или не понимал по-русски. Но он видел моё лицо.
Я шагнул в проход. Руки держал на виду.
— Маттео, — позвал я по-английски. — Идём к машине.
Человек в бейсболке перевёл взгляд на меня. Оценил. Я оценил в ответ: татуировки на пальцах, шрам над бровью, пустой взгляд человека, который не боится испачкаться.
— Такси, — сказал я по-тайски. — Забрать клиента. Уезжаем.
— Он фотографировал.
— Он удалит. Правда, Маттео?
Маттео кивнул, не дыша.
— Нет, — сказал человек в бейсболке. — Пусть зайдёт, поговорит с хозяином. Хозяин не любит папарацци.
— Он не папарацци. Он дурак.
Я взял Маттео за локоть. Крепко. Он дёрнулся, но я не отпустил.
— Мы уходим.
— Ты глухой? — второй, в чёрной майке, шагнул вперёд. — Сказано — зайдёт.
И тут Маттео, поняв, что дело заходит в опасное русло, заговорил:
— Послушайте! — голос у него дрожал, но он старался держаться. — Я заплачу! Я не хотел проблем! Я просто… я архитектор, понимаете? Мне интересна городская среда! Этот переулок уникальный, такая плотность застройки, такие пропорции! Я могу заплатить за фотосессию! Он говорил, а я смотрел на лица этих троих. Они не понимали ни слова. Но слово «заплачу» поняли все.
— Хорошо, — сказал первый. — Пять тысяч бат.
Маттео полез в карман. Я перехватил его руку.
— Нет, — сказал я. — Ноль бат. Мы уходим.
— Фаранг, — первый усмехнулся. — Ты русский, я уважаю русских. Но это наш район. Тут другие правила.
Я посмотрел ему в глаза.
— Я тоже знаю ваши правила, потому что уже одиннадцать лет здесь, — сказал я тихо. — И вы знаете наши правила. И вы хорошо знаете, что у таксистов есть радио. И если я сейчас не выйду на связь, через пять минут сюда приедет десять машин. Не туристов возить, а мясо резать. Мы же русские и своих не бросаем. Вам это надо?
Пауза. А я стоял и не понимал сам себя. И зачем я это всё говорю и делаю? Человек в бейсболке смотрел на меня. Я смотрел на него. Маттео не дышал.
— Увози своего туриста, — сказал наконец первый. — И скажи ему, что я его запомнил.
Я кивнул. Развернул Маттео и толкнул к машине. Он молчал всю дорогу до отеля. Сидел, сцепив пальцы, глядя в одну точку. У входа я остановился.
— Выходите, — сказал я. — С вас двести семьдесят бат.
Он достал купюру. Тысяча бат.
— Сдачи не надо, — голос сел.
— Надо, — я отсчитал мелочь. — Я не экскурсовод, а таксист.
Он взял деньги. Посмотрел на них, потом на меня.
— Я думал… — начал он и замолчал.
— Что вы думали? Что это игра? Как в кино? Страшно, но понарошку? Что если улыбнуться, всё будет хорошо?
Я смотрел на его белую рубашку. На воротнике и плече осталось тёмное пятно — от стен Сои Крокодайл. Маттео поднял взгляд на водителя. До него начало медленно доходить, из какой беды его просто выдернул этот русский таксист.
— Синьор… — он запнулся. — Как вас зовут?
— Сергей, — буркнул я.
— Серджо, — выдохнул он. — Спасибо… за этот вечер.
— Пожалуйста, — съязвил я. — Но лучше всё забыть и не вспоминать, потому что этот вечер мог стать для вас последним в жизни.
Я нажал на газ. В зеркале заднего вида он стоял у входа в отель, маленький, в своих белых брюках, и смотрел вслед моей машине. Я не поехал на стоянку. Не поехал домой. Я поехал к морю. На Кароне есть место, где заканчивается пляж и начинаются камни. Там нет туристов — только местные рыбаки, которые выходят на лодках ещё до рассвета, и иногда — такие, как я, которым не спится. Я припарковался у обочины, вышел, сел на камень. Море было чёрным, только у горизонта белела полоса прибоя. В воздухе пахло солью и водорослями. Я достал телефон. Посмотрел на экран. Пропущенный звонок от Мали. Два сообщения от Брюса — он прислал фотографию храма, которую сделал днём, и подписал: «Красиво, да? В следующей жизни я буду здесь монахом». Я не ответил. Просто смотрел на море. Почему я не уехал? Почему не бросил этого итальянца? Почему полез в Сои Крокодайл, зная, что там может кончиться всё — и для него, и для меня? Я думал об этом, глядя на воду. И не находил ответа. Или находил, но не тот, который хотел. Может, потому что я тоже когда-то был таким. Молодым, глупым, уверенным, что весь мир — это декорация, а я — главный герой. Может, потому что я помнил, как сам приехал сюда одиннадцать лет назад — с рюкзаком, с двумя тысячами долларов в кармане, с иллюзией, что здесь меня ждёт что-то настоящее. Может, потому что я знал: если не я, то никто. Небо стало серым, потом розовым, потом золотым. Море из чёрного стало синим, потом бирюзовым. Где-то закричала птица. Где-то зашумел мотор — первый рыбак вышел в море. Я встал, отряхнул брюки, сел в машину. Пора было ехать. Днём Пхукет снова наденет свою солнечную кожу, и я снова стану обычным таксистом. Буду возить туристов, слушать Брюса, пить чай с Мали. Буду делать вид, что ничего не случилось. Но что-то случилось. Что-то изменилось. Я не знал что. Но чувствовал.
Через три дня мне позвонили из диспетчерской.
— Сергей, есть заказ. Аэропорт. Русская. Женщина с ребёнком. Зовут Анна.
Я взял. Аэропорт — это всегда долго. Ждать, пока прилетит самолёт, пока выйдут пассажиры, пока загрузятся чемоданы. Но платят хорошо. И потом — я люблю аэропорт. Там всегда чувствуешь, что жизнь продолжается. Люди прилетают, улетают, встречаются, прощаются. Аэропорт — это место, где заканчивается один мир и начинается другой. Я приехал за полчаса до прилёта. Встал в зоне ожидания, достал телефон, проверил сообщения. От Брюса — новая история про реинкарнацию. От Мали — «Как дела?». Я ответил Мали: «Нормально. Работаю». Брюсу не ответил. Он не обидится. Самолёт прилетел вовремя. Я стоял у выхода с табличкой «Анна». Через десять минут из дверей вышла женщина. Лет тридцати пяти, уставшая, в джинсах и простой футболке. Рядом с ней — девочка, лет семи, с рюкзаком в виде единорога. Девочка держала маму за руку и озиралась по сторонам с тем особенным детским любопытством, которое ещё не знает, что мир может быть опасным.
— Анна? — спросил я.
— Да, — она посмотрела на меня с осторожностью. — Вы таксист?
— Сергей. Поехали.
Я взял её чемодан, понёс к машине. Девочка шла рядом, смотрела на меня. Мы ехали молча. Анна смотрела в окно. Девочка играла с единорогом. Я смотрел на дорогу.
— Вы надолго? — спросил я.
— На две недели, — ответила Анна. — Муж не смог приехать. Работа. Мы вдвоём.
— Впервые на Пхукете?
— Да. Я хотела… — она замолчала. — Я хотела увидеть что-то новое. Что-то, что отвлечёт от рутины и даст новых впечатлений и настоящих эмоций.
Я посмотрел на неё в зеркало заднего вида и незаметно усмехнулся.
— Настоящих, тогда это не храмы и не слоны, — сказал я. — Это люди.
— Вы про себя? — она улыбнулась. Впервые за всю дорогу.
— Про всех.
Она не ответила. Девочка спросила:
— Дядя, а вы знаете, где живут крокодилы?
Я вздрогнул. Сои Крокодайл. Я вспомнил Маттео. Вспомнил белый чехол, светящийся в темноте. Вспомнил человека в бейсболке.
— Крокодилы живут на ферме, — сказал я. — Там, где их кормят.
— А настоящие крокодилы?
— Настоящие крокодилы живут в джунглях. Но они не хотят тебя видеть. Они прячутся.
— А почему?
— Потому что они боятся людей. Люди — самые страшные звери.
Девочка задумалась. Анна посмотрела на меня с интересом.
— Да Вы философ, — сказала она.
— Я таксист. Но это одно и то же.
Она засмеялась. Впервые за всю дорогу. Девочка тоже засмеялась, хотя не поняла, над чем. Я довёз их до отеля на Кате. Помог выгрузить чемодан. Анна расплатилась, оставила сто бат на чай и повела девочку в отель. Я смотрел им вслед. Девочка обернулась и помахала мне рукой. Я помахал в ответ.

