Читать книгу Таксистские истории (Василий Арбатов) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Таксистские истории
Таксистские истории
Оценить:

4

Полная версия:

Таксистские истории

На следующий день Брюс позвонил мне утром. Это было странно — обычно он звонил вечером, когда собирался в бар. Я взял трубку.

— Сергей, — голос у него был странный. — Ты можешь приехать? Мне нужно с тобой поговорить.

— Что случилось?

— Приезжай, потом скажу.

Я приехал. Брюс жил в маленьком доме на окраине Патонга. Дом был старый, деревянный, с верандой, увитой плющом. Я знал этот дом одиннадцать лет. Но никогда не был внутри. Брюс сидел на веранде. Перед ним стояла бутылка виски — почти пустая. Он был пьян. Не так, как обычно, — не весело, а как-то тяжело, мрачно.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— Помнишь, я тебе рассказывал про реинкарнацию?

— Помню. Ты был римским легионером.

— Это не про то. Я тебе врал.

Я посмотрел на него. Он смотрел в сторону.

— Я не был римским легионером. Я был в этой жизни австралийским инженером. У меня была жена. Двое детей. Я их бросил.

— Брюс…

— Дай сказать. — Он налил себе ещё виски. — Я бросил их двадцать лет назад. Уехал на Пхукет. Сказал, что на месяц. Не вернулся. Жена умерла пять лет назад. Дети не звонят. Я им не нужен.

Он замолчал. Я молчал тоже.

— Правда в том, что я сбежал. Не от зимы, не от работы. От себя. И я думал, что здесь, на острове, я стану другим. Но я не стал другим. Я стал старым и никому не нужным.

— Брюс, — сказал я. — Ты не старый. Ты просто пьяный.

Он горько засмеялся.

— Может быть. Но я хочу тебе кое-что показать.

Он встал, пошёл в дом. Вернулся через минуту с фотографией. На ней была женщина — молодая, красивая, с двумя детьми. Мальчик и девочка. Они улыбались.

— Это они, — сказал Брюс. — Это было двадцать лет назад. Я хочу, чтобы ты знал. Я не просто старик, который рассказывает тебе сказки. Я человек, который сделал когда-то неправильный выбор.

— Брюс, тебе нужно к врачу.

— Мне нужно к морю, — сказал он. — Отвези меня на пляж.

Я отвёз его на пляж. Он сидел на песке, смотрел на море. Я сидел рядом.

— Ты знаешь, почему я выбрал Пхукет? — спросил он.

— Почему?

— Потому что здесь всегда лето. А я не хотел зимы.

— А что плохого в зиме?

— Зима — это смерть. А лето — это жизнь. Я хотел жить вечно, поэтому и придумывал про реинкарнацию. Так было легче понимать и переносить мысль, что все мы смертны.

Он нервно засмеялся. Я засмеялся следом. Мы сидели на песке, смеялись, как два дурака, которые сбежали от чего-то в лето, но так и не нашли здесь ничего особенного. И тут зазвонил телефон. Звонил Маттео. Я не поверил своим ушам. Он нашёл мой номер через отель, через диспетчерскую, через кого-то ещё. Он звонил из аэропорта.

— Серджо! — голос у него был взволнованный. — Я улетаю сегодня. Но я хотел тебя увидеть. Можешь приехать?

Я приехал. Он стоял у выхода, с чемоданом, в другой рубашке — голубой, не белой. Он выглядел старше, чем неделю назад. Или мне показалось.

— Серджо, — сказал он. — Я хотел тебя поблагодарить.

— Не за что.

— Есть за что. Я не спал всю ночь. Думал. Ты спас мне жизнь. Не только в переулке. Ты спас мне жизнь вообще.

— Как это?

— Я понял, что я жил неправильно. Я приехал сюда за приключениями. А нашёл… — он замолчал. — Я нашёл тебя. Человека, который не бросил меня. Который не должен был влезать не в своё дело, но не бросил.

Он полез в карман, достал маленькую коробочку.

— Это тебе.

Я открыл. Внутри был маленький серебряный крокодил на цепочке.

— Я купил его в магазине в аэропорту. Глупо, да?

— Нет, — сказал я. — Не глупо.

— Я хочу, чтобы ты носил его. Как память. О том, что ты просто хороший человек.

Я взял крокодила. Положил в карман.

— Спасибо, Маттео.

— Нет, это тебе спасибо. И ещё… — он замялся. — Я хочу тебе кое-что сказать. Я написал блог. О Пхукете. О тебе. О Сои Крокодайл. Я написал правду. Не то, что пишут туристы. А то, что есть на самом деле.

— И что ты написал?

— Я написал, что настоящий Пхукет — это не трущобы и не отели. Настоящий Пхукет — это люди. Такие, как ты.

Он ушёл. Я стоял у аэропорта, смотрел на самолёты. В кармане лежал серебряный крокодил. Я вытащил его, посмотрел. Маленький, блестящий. Как будто живой. Я вернулся в машину. Поехал в город. По дороге я думал о Маттео, о Брюсе, о Мали, о девочке с единорогом. О всех людях, которых я вёз за одиннадцать лет. О всех, кто сбежал на этот остров. О всех, кто искал здесь что-то настоящее. Я думал о себе. О том, что я тоже сбежал. О том, что я тоже искал. И о том, что нашёл. Работа продолжалась. Диспетчер монотонно называл адреса.

— Двадцать шестой, есть заказ на Ката.

— Принял.

Я выехал на освещённую дорогу. Впереди мигали огни курортного рая. В нём не было места ни крокодилам, ни людям в бейсболках, ни дуракам, которые ищут приключений. Впереди сиял курорт и… рай. Но рай тоже имеет две кожи. Просто её не видно при солнечном свете. Я ехал на Ката. Вёз нового пассажира — пожилую немку, которая приехала на Пхукет в двадцатый раз. Она рассказала мне, что здесь ей всегда хорошо. Что здесь она чувствует себя живой. Что здесь она забывает о том, что ей семьдесят. Я довёз её до отеля. Она расплатилась, оставила двести бат. Впереди был день. Пхукет надевал свою солнечную кожу. Я ехал по дороге, море блестело вдалеке, пальмы качались на ветру, и… жизнь продолжалась. Настоящий Пхукет — это не остров, а люди, которые постоянно на нём живут. Такие, как я. Такие, как Брюс. Такие, как Мали. Такие, как все мы, кто сбежал и кто остался здесь. Мы — его настоящая жизнь. Днём и ночью. В солнце и в темноте. И если сунуть голову в эту тьму, она не откусит, нет. Эта тьма просто оставит тебя здесь. Как меня оставила. Но я этого не боюсь. Я знаю дорогу. Я знаю, как выехать. Я таксист. Моя работа — возить людей. Из тьмы в свет. Из прошлого в будущее. Из одного мира в другой. И я буду возить. Пока могу. Пока есть дорога. Пока есть люди, которые хотят ехать. Потому что таксист — это не профессия. Это судьба. Я нажал на газ. Машина рванула вперёд. Впереди был день. Впереди был Пхукет. Впереди была жизнь. И хорошо, что она просто продолжается.

Глава 5 Земля обетованная без бензина

... о русском водителе такси, армянском заказе, грозе, абрикосах и том, как один звонок разделил жизнь на «до» и «после».

Меня зовут Алексей. Раньше я водил фуры через всю Россию, от Владивостока до Калининграда. Потом экономика сказала: «Прощай, дальнобой — здравствуй, такси». Но в Москве с этим стало тесно: пять комиссий, десять агрегаторов, два штрафа в день. Поэтому я уехал. Куда? В Армению. Не за деньгами — за воздухом. За тишиной. За тем чувством, когда ты вечером ставишь машину во дворе, выходишь на балкон, а там — Арарат. Маленький, закопчённый, как старая свеча, но настоящий. Я купил подержанный «Мерседес» — тут его называют «пятисотый», хотя там двигатель только на три литра. Ржавый, но голосистый. Салон пропах бензином и жареными семечками. Магнит с рекламой я прилепил на скотч: «Такси. 100 драмов/км». Местные смеялись: «Алексей-джан, ты зачем так дешево?» А я пожимал плечами. Мне не нужны были миллионы. Мне нужно было чувствовать землю под колёсами — настоящую, а не ту, что в граните и асфальте московских пробок. В тот день, когда случилась эта история, с утра лило как из ведра. Армянский апрель — это вам не московский: два часа солнце, пять минут град, потом снова солнце и такое чувство, что кто-то на небе перепутал краны с теплом и холодом. Я сидел у «Золотого кролика» — торгового центра на проспекте Маштоца. В машине пахло кофе из термоса и свежим лавашем (жена хозяйки кафе под окном сунула мне кусок, когда я сдавал назад, сказав: «Один хлеб, наверное, кушаешь, какой красивый и такой худой. На, свеженький лаваш»). Армянки вообще любят кормить. Это часть менталитета: если ты мужчина и ты не сыт — они в трауре. В два часа дня телефон заверещал. Заказ: район Арабкир, дом 7/3. Имя: Карен. Рейтинг: 4.9. Отлично. Поехали. Арабкир — спальный район, построенный ещё при Советах. Дома цвета слоновой кости с трещинами, как морщины на лице старухи, которая много смеялась. Я подъехал к подъезду. Ждал пять минут. Потом десять. В такси такое очень раздражает, но здесь, в Ереване, я уже привык к такому. Армянская минута — это двадцать пять реальных, потому что пока ты идёшь, надо: обнять соседа, сказать «ах, какой ты стал большой», спросить про здоровье мамы, понюхать цветы у подъезда, выпить стакан тана с дороги, потом вспомнить, что забыл очки, вернуться. Здесь ритм совсем другой. Наконец дверь подъезда открылась, и на свет вышел мой пассажир. Высокий. Лет сорока. Седые виски, но чёрные, как смоль, волосы. Пиджак с иголочки, туфли начищены до зеркального блеска. Я подумал: бизнесмен, банкир, может, из администрации. Но глаза... Глаза у Карена были мёртвые. Понимаете, есть у живых людей внутри огонёк — даже у уставших, даже у больных. У него — нет. Два серых стеклянных шарика. Он сунулся в заднюю дверь, не сказал «барев», не кивнул. Просто уронил своё тело на заднее сиденье.

— Добрый день, куда едем? — спросил я, стараясь держать голос обычным.

— В Эчмиадзин. К монастырю, — голос — как пепел. Без эмоций.

— Я понял. Вам не будет дуть с открытого окна? Или закрыть? – я вопросительно глянул на пассажира в зеркало заднего вида. Он ничего не ответил, и я тронулся с места.

Дорога в Эчмиадзин — это сорок минут по трассе М-5. Мимо аэропорта «Звартноц», мимо старых ангаров, мимо полей, где пасутся коровы и бегают дети, которые машут таксистам, потому что таксисты иногда дают конфеты. Обычный маршрут. Но уже через пять минут я понял: что-то не так.

Карен на заднем сиденье начал шептать.

Не громко, не истерично. Тихо. Монолог. Как будто стенограмма сеанса у психотерапевта, которую я слышу случайно. Он говорил на армянском, но я уже год жил здесь и понимал процентов семьдесят. В отличие от многих русских, я специально учил язык — не для работы, а для уважения. Тут так: ты можешь не знать языка, тебе простят. Но если выучишь пару фраз — откроется небо. Армяне свято чтут любые усилия.

Карен шептал.

«...мама не спала три дня. Три дня, понимаешь, Ара? Она сидела у окна и ждала. Ждала, когда я приду с фабрики. А я не пришёл. Я был в другом месте. В другом месте, Ара... В подвале... Там было темно. И пахло плесенью. Я обещал ей, что куплю дом в Аштараке. Дом с садом. Она хотела абрикосов. Абрикосов из своего сада. Говорила: “Карен-джан, посажу дерево, ты приведешь внуков, будем трясти ветки”... А где теперь внуки? Где, Ара?»

Он плакал. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, но лицо не двигалось. Я держал зеркало заднего вида чуть сдвинутым, чтобы видеть, но не встречаться взглядом. Профессиональное правило: если пассажир на нервах или эмоциях — не мешать. А быть тихим фоном, быть рулём и дорогой.

Я прибавил громкость радио. Там играл Раффи Ованнисян — старый армянский шансон про любовь и войну. Карен будто не слышал. Он продолжал:

«Тысячу долларов я должен был. Всего тысячу. Дядя Ашот дал на операцию. Не для меня — для Армена, брата. Армен в Донецке подорвался на мине. Армен — гвардеец. Вернулся без ноги. Осколки в печени. Врач сказал: “Срочно, завтра, или умрёт”. А у меня… у меня не было. Я пошёл к Самвелу. Сказал: “Займи в рассрочку, я отдам через месяц, у меня работа есть, такси, я горы сверну”. Самвел рассмеялся. Ты знаешь этот смех, Ара? Когда богатый человек смотрит на бедного и ржёт, потому что знает: бедный врёт сам себе, что вернёт долг. Я не вернул. Я не смог. Проценты пошли… Пять, потом десять тысяч. А брат Армен всё равно умер. Через три недели после операции. Сепсис. Вот так, Ара… И теперь я, получается, должен за смерть своего брата. Самвелу. Который сидит в “Ташире” пьёт коньяк и считает мои дни».

Я занервничал. Я понял. Это не просто пассажир. Это должник, которого прижали криминальные проценты. В Армении слово «кредитор» иногда звучит как «палач». Особенно если у тебя бизнес на рынке или ты владеешь сетью ломбардов. Самвел — имя, за которым стоит бетон, стекло и девять миллиметров свинца.

Карен замолчал. Посмотрел в окно. Мимо пробежало поле, засеянное пшеницей, изумрудное в апреле, свежее, как зелень на лаваше.

— Останови здесь, — сказал он.

— Мы же не доехали. До Эчмиадзина ещё километров пятнадцать.

— Останови, я сказал.

Я съехал на обочину. Гравий захрустел под колёсами. Вокруг — ни души. Одинокие тополя, ветер, и где-то далеко церковь Святой Рипсиме, похожая на каменную ладонь, сложенную для молитвы.

— Курить будешь? — спросил Карен. Впервые обратился ко мне напрямую.

— Я не курю. Но в бардачке есть «Собранье» — если хочешь, угощаю.

Я достал и протянул открытую пачку Карен взял. Пальцы дрожали. Он закурил, жадно, как будто последний раз.

— Ты русский? — спросил Карен.

— Русский.

— Зачем ты в Армению приехал?

— Дышать.

— Смешной, — он выпустил дым в потолок. — Все едут в Россию дышать от нас. А ты к нам. Ты дурак?

— Дурак, — согласился я. — Но счастливый дурак.

Он посмотрел на меня — впервые живым взглядом. Будто я задел что-то внутри. Потом Карен резко затушил сигарету о подлокотник (больно было смотреть на кожу салона. Я обалдел от неожиданности, но смолчал) и он сказал:

— Знаешь, зачем я еду в Эчмиадзин?

— Догадываюсь.

— Нет. Не догадываешься. Я еду к Католикосу. Просить прощения. Не у Бога. У людей. Потому что сегодня в шесть вечера Самвел забирает всё. Дом в Аштараке, который я купил для мамы, ещё не достроенный. И меня, возможно, тоже. Я иду прощаться с землёй, где меня крестили.

Внутри меня всё напряглось. Потому, что я знал, что такое армянская земля для армянина. Это не недвижимость. Это — союз. Это договор поколений. Ты не владеешь ею — ты её хранишь. Потерять дом в Аштараке — всё равно что вырвать страницу из книги, где записано имя твоего прадеда, воевавшего с турками. Такую страницу не вклеить обратно.

— Карен, — сказал я, нарушая все возможные таксистские протоколы, — а может, не надо в Эчмиадзин? Может, в полицию? Или в офис, прямо к Самвелу — поговорить?

Он засмеялся. Страшный смех. Как треск сухой ветки.

— В полицию? В Армении? Ты русский, прости, но ты многого не понимаешь. Самвел — друг начальника полиции. Он спонсирует футбольный клуб «Арарат». Его брат — судья. Мне поможет только чудо. Или пуля. Чудес не бывает. А пуля — бывает. У меня с собой «ТТ». Отцовский. Хочу поцеловать землю у входа в монастырь и сделать выстрел — чтобы последнее, что услышат эти стены, был армянский выстрел, а не турецкий.

И только сейчас я понял, что пиджак, который топорщится под мышкой это не сдвинутая от сидения ткань, а торчащая рукоять от пистолета в нагрудной кобуре

Я осторожно, не делая резких движений, спросил:

— А мама? Что она?

И тут Карен будто надломался. Как старый сухогруз, который шёл на волнах, а тут — бац — разошёлся по швам. Он заревел в голос, уткнувшись в спинку переднего сиденья. Рыдания сотрясали машину. Я молчал. Я не знал, что делать. Я, водитель такси, русский мужик, который видел разное — и пьяных в лужах, и плачущих невест, и бандитов с битами. Но такое... Такое я видел только в кино.

Я протянул руку назад и положил ладонь на его плечо. Как это делают армяне. Не похлопывание. Просто — тяжёлую, тёплую ладонь. И сказал:

— Карен-джан. Я отвезу тебя в Эчмиадзин. Посмотришь на землю. Потом отвезу домой — к маме. А потом мы вместе подумаем, что делать с Самвелом. Хорошо?

Он поднял на меня красные глаза.

— Ты не понимаешь, русский. Он убьёт тебя тоже. Просто за то, что ты рядом.

— Убьёт — значит, судьба, — сказал я. — Давай лучше доедем спокойно. Вон там справа — рынок. Купим маме цветов. Женщина ждёт. Негоже возвращаться без цветов, даже если мир рушится.

Карен ошарашенно моргнул. Потом, словно выйдя из ступора - медленно кивнул.

Мы заехали на рынок у поворота на Вагаршапат. Карен выбрал букет — огромный, как веник, из алых роз и белых хризантем. Я хотел заплатить, но он оттолкнул мою руку: «Нет. Сам. В последний раз сам». Он отдал продавцу всё, что было в кармане — смятые тысячные купюры, мелочь, какую-то монету с Араратом. Продавец, старик с усами, как у героя фильма «Мимино», внимательно посмотрел на Карена, потом на меня, потом перекрестился невидимо. Ничего не сказал. Армянские продавцы многое видят и молчат. Это тоже есть в крови армян: если видишь чужую беду, не лезь с расспросами, помоги делом. Старик добавил к букету ветку сирени — бесплатно. «Пусть маме будет приятно», — сказал продавец тихо.

Мы поехали дальше. Дорога пошла ровнее. Карен притих. Смотрел в окно, как ребёнок, который едет на море в первый раз. Я включил тихую музыку — джаз, армянский джаз, с дудуком и фортепиано. Это была пьеса Арно Бабаджаняна. Он положил голову на стекло и закрыл глаза.

За десять минут до Эчмиадзина небо потемнело. С запада налетели тучи — чёрные, с лиловым отливом, как синяки на старом теле. Я включил фары. Ветер усиливался, срывал с деревьев прошлогодние листья и бросал их на капот. «Гроза будет», — подумал я. Но я ошибся. Это был сильнейший град. Не тот мелкий, что бывает весной — «горох». Нет. Камни размером с перепелиное яйцо, а некоторые — с мячик для гольфа. Они забарабанили по крыше, словно дьявол стучал костяшками пальцев. Карен вздрогнул, открыл глаза.

— Господь не хочет меня пускать, — прошептал он.

— Господь проверяет, насколько сильно ты хочешь войти, — сказал я, но сам испугался. Машина зазвенела, как консервная банка под копытами лошади. Остановиться нельзя — разобьют стекла. Ехать быстрее — скользко, град катится под колёса, как шарики.

Я снизил скорость до сорока километров в час. Включил аварийку. Встречных почти не было — все попрятались. И тут я увидел человека.

Женщина. Лет пятидесяти. В чёрном платке, в пальто, несмотря на апрель. Она стояла у обочины, накрыв голову сумкой, и держала за руку девочку лет семи. Девочка плакала. Женщина — нет. У армянских женщин вообще слёз нет в такие минуты — только сжатые губы и взгляд, которым можно остановить поезд.

Я резко затормозил. Схватил из багажника зонт (бесполезный при таком граде, но хоть что-то), выскочил под обстрел. Град молотил по макушке, по плечам. Я почти бегом подскочил к женщине, заорал, перекрывая шум: «В машину! Быстро!»

Она посмотрела на меня без страха. Только спросила: «Ты таксист?». Я кивнул. Она взяла девочку на руки, и мы побежали. Добежали. Я открыл заднюю дверь. Там сидел Карен. Женщина и ребёнок на секунду замерли — чужой мужчина, заплаканный, в пиджаке, странный. Картина ещё та. Но град не спрашивает. Они, чуть замешкавшись, быстро юркнули внутрь.

Я за руль и почти мгновенно тронулся с места. Стекла были целы — повезло.

В салоне воцарилась тишина, если не считать барабанной дроби по металлу. Потом женщина заговорила. Голос низкий, грудной.

— Спасибо. Как тебя зовут?

— Алексей. А вы?

— Сирануш. А это внучка, Ануш. Мы из Гюмри. Ехали в Эчмиадзин к брату, да автобус сломался, водитель сказал через час починит, а этот... — она махнула рукой на небо, — этот... Хайр Аствац, прости меня... этот каменный дождь. Думала, убьёт девочку. Спасибо, что остановились.

Карен молчал. Он смотрел на Ануш. Девочка, вся в слезах, с мокрыми косичками, прижималась к бабушке. Потом Ануш заметила букет на полу — розы и хризантемы, немного помятые градом, но всё ещё красивые.

— Ой, какие цветы. Кому? — спросила она без стеснения — армянское «без стеснения» означает любовь, а не наглость.

— Маме, — выдавил Карен.

— Мама жива? — глаза Сирануш стали чуть добрее и мягче.

— Жива.

— Слава Богу, — она перекрестилась. — Ты молодой, красивый, везёшь маме цветы, джан. Значит, всё у тебя будет хорошо. Дай Бог тебе здоровья.

Карен всхлипнул. Совсем по-детски. Ануш, не зная его истории, протянула руку и погладила его по голове, как маленького. И он не отстранился.

Я увидел это в зеркало. И понял: вот они - армяне. Не в величии храмов, не в древних рукописях, не в том, что они первые приняли христианство. А в этом жесте: незнакомая женщина в чёрном платке гладит по голове чужого мужчину, потому что он везёт цветы маме. Потому что она чувствует его боль за версту. Потому что у армян сердце — это дополнительный орган чувств, пятый, как у кошек — усы.

Град кончился так же внезапно, как начался. Выглянуло солнце. Арарат показался из-за туч — белый, как сахарная голова, огромный, невозможный. Сирануш сказала: «Ах, смотри, дедка Арарат улыбнулся». Ануш засмеялась. Вскоре мы въехали в Эчмиадзин.

Эчмиадзин — это не просто монастырь. Это Ватикан Армянской Апостольской церкви. Здесь престол Католикоса всех армян. Здесь земля, по которой ходил Григорий Просветитель, и дерево, из которого, говорят, был сделан Ноев ковчег (частица хранится в музее). Сюда приезжают не просто помолиться. Сюда приезжают решать судьбу.

Я припарковался у южных ворот. На небе — ни облака. Лужи блестят на камнях, в них отражается голубое небо и кресты. Карен вышел из машины, взял букет. Потом обернулся к Сирануш и сказал:

— Бабушка, вы посидите в машине, хорошо? Мне нужно отойти ненадолго. Алексей-джан присмотрит.

— Мы с Ануш тоже в монастырь, — сказала Сирануш. — Надо свечку поставить за зятя, он воюет.

— Подождите пятнадцать минут, — попросил Карен. Голос его стал спокойным, даже каким-то отстранённым. Я понял: он прощается.

Я кивнул Сирануш. Она поняла без слов. Армянские бабушки — лучшие в мире психологи. Она осталась в машине, стала что-то рассказывать внучке про птиц, отвлекая.

Я пошёл за Кареном. Не потому, что боялся, что он сделает выстрел (хотя и поэтому тоже). А потому, что не мог оставить человека одного с его бездной. Это русская черта, знаете? Мы, русские, лезем в чужую душу, как в чужой монастырь, со своим уставом. Но иногда это нужно.

Мы прошли через арку. Двор огромный, выложенный плитами, отполированными миллионами ног. Главный собор — Святой Эчмиадзин — стоял в центре, серо-розовый, могучий, как бык, который лежит и дышит. Резьба по камню. Хачкары. Тишина, которая давит на уши.

Карен подошёл к входу. Остановился. Вынул из-за пазухи отцовский «ТТ» — тяжёлый, чёрный, пахнущий маслом и смертью. Я замер. Шум крови в ушах. Он поднял пистолет... Я собрался броситься на него и отвести его руку с пистолетом в сторону, но… Карен положил пистолет на порог, прямо на каменный пол. Рядом с букетом. И упал на колени. Стукнулся лбом в камень. Я услышал, как глухо ударилась его голова о пол — или мне показалось. Он зашептал молитву на древнем грабаре — армянском церковном языке, который почти никто не понимает, кроме Бога. Но Бог, говорят, понимает.

Я стоял в двух метрах, не зная, что делать. Потом подошёл старый монах — в чёрной рясе, с бородой, седой, как араратский снег. Он посмотрел на пистолет, на Карена, на меня. Взял пистолет двумя пальцами, как дохлую крысу, и передал какому-то послушнику. Тот куда-то унёс оружие. Монах подошёл к Карену, наклонился, что-то прошептал на ухо. Карен поднял лицо. По щекам текли слёзы и кровь с разбитого лба.

— Вставай, сынок, — сказал монах по-русски с сильным акцентом. — Нельзя лбом Бога пробить. Бог в тебе уже есть. Вставай и живи.

Карен встал. Шатаясь. Я подбежал и подхватил его под локоть.

И тут зазвонил мой телефон. Номер незнакомый. Я ответил — привычка водителя: любой звонок может быть заказом.

— Алексей? — грубый, прокуренный голос. — Это ты таксист, который везёт Карена?

— Да, — сказал я, чувствуя, как холодеет в животе.

— Передай ему привет от Самвела. Скажи ему, что я прощаю ему весь его долг. И ещё ему скажи, что сегодня утром сестра Самвела, моя сестра, моя единственная радость, умерла от рака. И я подумал: а что, если бы кто-то дал моей сестре второй шанс? Никто не дал. Потому, что нет такого человека. А у Карена есть мать. И я решил, что не надо делать из матери — сироту. Так решил я, Самвел. Передай, что я даю ему второй шанс. Пусть живёт. А цветы пусть везёт не в монастырь, а домой – после чего в трубке щёлкнуло и абонент отключился.

Я опустил телефон. Посмотрел на Карена. В его стеклянных глазах стеклянных читался страз и смирение.

— Самвел простил тебе долг, — сказал я. — Его сестра умерла сегодня утром.

Карен замер на целую минуту. Смотрел на меня и словно не понимал смысла моих слов. Потом очень медленно перекрестился. И прошептал:

— Цицернак...

По-армянски это значит «бабочка» или «маленький крест». Но ещё — так называют поминовение. Он помянул женщину, которую никогда не знал. Которая спасла его ценой своей смерти — косвенно, через боль брата. Мы стояли у входа в главный христианский храм Армении, вокруг блестели лужи после града, в кустах пели птицы, и где-то в небе над Араратом таяло облако, похожее на раскрытую ладонь. Домой мы ехали молча. Карен на переднем сиденье — я посадил его рядом. Сирануш с внучкой сзади. Ануш уснула на коленях у бабушки, утомлённая градом и приключением. За окном проплывали поля, деревни, старые кладбища с хачкарами. На одном из поворотов Карен сказал:

1...34567...10
bannerbanner