Код проекта – «Махатма»

Тот, видя, что от него ждут каких-то действий, взглянул на уже вставших из-за его стола мужчин, осмотрел принесённое богатство и удовлетворённо кивнул головой. Главный как-то сразу подтянулся, стала заметна выправка «старого времени». По-военному кивнув Синегирскому (оставшиеся повторили этот жест, но не слишком удачно), он что-то тихо сказал своим спутникам, расплатился с «человеком», после чего попрощался с Рудольфом Максимовичем и, повернувшись как будто по команде «кругом!», развернулся и вышел из зала. Его спутники последовали за ним. В тот вечер Рудольф Максимович смутно помнил, как он добрался домой. Впоследствии подобные инциденты уже не возникали.

Но вот подготовка закончилась. Необходимые разрешения получены, оборудование и амуниция закуплены, средства выделены. Синегирский с детства был большим поклонником приключенческих романов Жюля Верна, Майн Рида, Фенимора Купера и Густава Эмара. Даниэля Дефо с его нудным перечислением всяческих хозяйственных мелочей он, напротив, не любил. Поэтому он так и не запомнил, что именно и в каком составе должно было входить как в имущество каждого члена экспедиции, так и в его рацион, разумно рассчитывая на привлечённых со стороны специалистов – экономистов, поваров и прочих. А также на то, что ему выдадут всё, что положено – всё-таки экспедицию организовало ОГПУ, наверное, побоятся воровать!

В начале весны, вечером дня перед отъездом состоялось первое собрание участников экспедиции. Председательствовал Глеб Иванович. В нескольких словах он искренне поблагодарил всех участников за сделанный ими выбор, за усердие, с которым они готовились к экспедиции, рассказал о порядке следования и напомнил, что их поезд отходит рано утром с Казанского вокзала. Из-за секретности к поезду следовало подходить со стороны отстойников для вагонов, и предъявлять охране специальные пропуска, которые были розданы участникам экспедиции Коршуновым.

И вот наконец поезд подан, багаж погружен, участники размещены по вагонам, и спецпоезд тронулся на восток. Помимо двух локомотивов (один рабочий, один запасной, на случай, если что-то случится с первым), в поезде наличествовали вагон с углём (тендер), вагон со шпалами и рельсами (на случай ремонта путей), вагон-холодильник для запасов пищи. Также присутствовали вагон-ресторан, купейный вагон для размещения членов экспедиции, салон-вагон с помещением для радиостанции и вагон для имущества экспедиции. Часть купейного вагона была переделана под баню.

Уже вечером первого дня экспедиции в салон-вагоне было назначено обще собрание, с президиумом, протоколом и всем, чем положено. Председательствовал Бокий. Сейчас он раскрыл истинную цель экспедиции, и, судя по слегка изумлённым лицам прикомандированных специалистов, она была для них до сих пор неизвестна.

Когда все участники подписали документы о неразглашении, и последние были собраны в специальную папку, Бокий, откашлявшись, сказал:

– Товарищи! Все мы с вами видим, что дело нашей великой революции живёт и побеждает. Однако я – как начальник Специального отдела ОГПУ – не могу не отметить достаточно сильный рост вредительских происков и прочей деятельности со стороны врагов народа. Существует вероятность того, что эти происки и деятельность тормозят развитие процессов построения в нашей стране принципиально нового общества. Это происходит в результате наличия в составе нашего общества ряда несознательных элементов, которые до сих пор ещё, – тут Глеб Иванович сделал скорбное лицо и поднял вверх указательный палец, – до сих пор, говорю я вам, ещё присматриваются, приглядываются, пристраиваются… В то время как только активным участием со стороны всех членов нашего нового общества возможно скорейшее построение социализма! – он сделал паузу, сотрудники ОГПУ в составе экспедиции зааплодировали, остальные подхватили. Переждав несколько секунд, когда аплодисменты затихли, Бокий продолжал:

– Нашей помощи ждут угнетённые братья по классу в европейских странах. Замороченные капиталистами, они не до конца ещё понимают всю силу нашего великого учения Маркса – Энгельса – Ленина! – вновь аплодисменты.

– А чего же мы хотим от иностранцев, если наши граждане, которые каждый день видят достижения социализма – и то не все понимают это? И вот, для того, чтобы помочь нашим несознательным гражданам увидеть все возможности, которые теперь открываются перед ними в нашей стране, и осуществляется эта экспедиция! – все участники, заинтересованно молча, смотрели на Бокия.

– Теперь, когда мы некоторым образом оторваны от окружающего мира, я могу рассказать вам, в чём состоит истинная цель нашей экспедиции. Мы привлечём к нашему делу надмировые силы! И они помогут нам раскрыть глаза несознательной части населения!

Вот тут по лицам участников экспедиции побежало удивление. Бокий продолжал:

– Поскольку вы все дали подписку о неразглашении, я могу быть откровенным. По имеющимся данным, в Тибете существует страна Шамбала, населённая мудрецами – махатмами. И цель нашей экспедиции – найти её и вступить с ними в контакт. Без всякого сомнения, они помогут нам в нашем великом деле, или хотя бы объяснят, как нам следует вести соответствующую работу, чтобы она охватила все слои населения нашей страны – и несознательных граждан также! – последовали робкие аплодисменты, достаточно быстро затихшие. Синегирский задумался. «Это уже не Жюль Верн. Фенимор Купер и Майн Рид тут даже не к месту. Генри Хаггард если только…».

– Естественно, задания, полученные участниками экспедиции от своих предприятий и учреждений, также будут выполняться в обязательном порядке. Маршрут экспедиции был построен исходя из этого. В целом экспедиция будет действовать следующим образом: основное её ядро продвигается на поиски Шамбалы, а лица прикомандированные выполняют свои задания, возможно, оставаясь в тех или иных местах. По окончании поисков, экспедиция, возвращаясь, заберёт их назад и в полном составе вернётся в Москву! – Глеб Иванович победно посмотрел на сидящих людей.

Синегирский старался не выдать себя выражением лица. «Теперь понятно, зачем надо было учить языки… и всё прочее тоже… а если забудут? Да мало ли что может с ними со всеми случиться…». Усилием воли он отогнал от себя тревогу и стал слушать дальше, но дальше уже пошло распределение обязанностей в ходе экспедиции: график дежурств по поезду, график приготовления пищи… в общем, всё, как положено в отдельно находящемся коллективе.

Шло время, поезд ехал, люди обживались, обязанности исполнялись, участники экспедиции готовились к выполнению полученных заданий. Рудольф Максимович, например, периодически проводил свои тесты с Коршуновым, и тот признал – действительно, если концентрироваться, то потом можно больше сделать и больше запомнить.

Наконец экспедиция, проследовав по Оренбург-Ташкентской железной дороге до станции Ташкент, своим ходом начала двигаться через Восточный Туркестан. Приходилось несладко, конечно. Привыкшим к городской жизни людям было не всегда привычно каждый день разжигать костёр, дежурить по лагерю, готовить пищу, а главное – никогда не ошибаться ни в каких своих действиях! Поскольку исправлять было за ними некому. Да и не всегда была возможность исправить: как-то, например, профессор-лингвист, в процессе приготовления ужина отвлёкся на размышления о родстве услышанных им от местных жителей слов с диалектами бурят. Мало того, что экспедиция осталась без ужина, так ещё профессор прожёг котёл, где всё и варилось.

Езда на лошади тоже не отличалась тем романтизмом, какой виделся Синегирскому из произведений Майн Рида и Густава Эмара. Местные низкорослые лошадки явственно отличались от мустангов, описанных классиками приключенческой литературы, как внешним видом, так и темпом движения. А когда он попробовал подогнать свою лошадь ударами пяток по бокам, та повернула голову и посмотрела на него чисто по-человечески. В её взгляде явственно читалось: дядя, ты дурак, что ли?.. Больше Синегирский таких опытов не производил.

Но зато, когда началась гористая местность, Рудольф Максимович по достоинству оценил этих лошадок. Он сидел в седле, боясь пошевелиться, а его лошадь уверенно, практически как горная коза, прыгала с уступа на уступ, и при этом никуда не падала.

Опять же и опасность стёртых о седло внутренних поверхностей бёдер. Первые дни Синегирский ходил враскоряку, искренне завидуя в этой связи местным жителям. Не говоря уже о том, что чем выше они находились, тем тяжелее было дышать. К этому привыкнуть было сложнее всего, но Рудольф Максимович справился и с этим.

Наконец экспедиция добралась до Тибета. Были найдены караванные пути, и экспедиция тронулась в Лхасу, для аудиенции с правителем. С местными властями, как понял Рудольф Максимович, помогали справляться письма из неких центральных органов (в принципе, таковые существовали – как-никак, на тот исторический момент Тибет был независимым государством, но вот насколько они могли контролировать происходящее на местах…). Как минимум, эти письма позволяли беспрепятственно продвигаться по исследуемой местности. А как максимум, умеряли аппетит местных властей в плане разнообразных подношений. Коршунов, с его специфическим представлением о действительности, как-то даже удивлённо сказал Синегирскому:

– Видать, эти письма действительно от каких-то важных людей, которые с местных могут спросить по полной программе, – и, видя недоумение на лице Синегирского, пояснил:

– Ничего ведь не стоит подстеречь нас на какой-нибудь узкой дороге. Пара хороших залпов – а ты сам видел, тут у солдат английские винтовки – и бери всё голыми руками. А тела скинуть в ближайшую расщелину, и дело с концом!

Экспедиция добралась до Лхасы. Города как такового не было. Дворец правителя, несколько каменных многоэтажных зданий, принадлежащих монастырям – вот и весь город. Руководство экспедиции периодически посещало дворец правителя в ожидании аудиенции и разрешения двигаться дальше, а все остальные компактно размещались в одном месте, рядом с караваном.

Но вот аудиенция была получена, все необходимые разрешения даны, все соответствующие документы подписаны и экспедиция двинулась дальше, по заранее намеченному маршруту.

***

Начались горные районы. С лошадей пересели на яков и продолжили путь. Первое время Синегирский побаивался этих грузных, громоздких быков, к тому же заросших практически до глаз густой чёрной свалявшейся шерстью и обладавших тяжёлыми рогами. Отталкивал и характерный запах, исходящий от них. Но со временем он понял: яки спокойны, к человеку относятся положительно, и если не совсем дружелюбны, то и враждебными их назвать никак нельзя.

Стали появляться монастыри и деревни. Но, несмотря на задание Синегирского, экспедиция шла мимо них. Рудольф Максимович начал волноваться. Ему необходимо было проверять свои гипотезы именно в монастырях, с их богатыми традициями и отточенными навыками медитации – это ведь та же концентрация! Он вновь и вновь, каждую свободную минуту, повторял фразы из разговорников.

Руководство экспедиции соглашалось с ним, но уже проехали несколько монастырей, а Синегирский всё ещё был не пристроен. Коршунов пояснил:

– Так эти всё большие монастыри, они своё и так имеют с паломников. Наше пожертвование им как слону дробина. А больше мы дать не можем – самим нужно. Да и так запросто с монахами общаться, как тебе для дела надо, там вряд ли кто даст. Вот и ищут монастырь поскромнее, чтобы тебе там были если не рады, то хотя бы не мешали. А уж если кое в чём помогут, так это вообще за счастье будет!

– Но уже несколько человек разместили, – волновался Синегирский, – а я как же?

– Так они книги изучать будут, – пояснял Коршунов. – Они если раз в месяц из библиотеки вылезут, и то хорошо! А могут совсем не вылезать. Кого молодого к ним приставят, чтобы книги показывал да за едой бегал, и хватит! Опять же начальству монастырскому польза – показать всем: вот, мол, что имеем!

Вообще Василий Илларионович, как понимал Синегирский, ещё раньше бывал если не в этих местах, то где-то рядом. Он поглядывал по сторонам и время от времени давал комментарии, которые выдавали его понимание местных обычаев. Как-то раз, когда экспедиция проезжала мимо поля, Синегирский увидел крестьянина, копающегося в земле. Но было в нём нечто странное: во-первых, он двигался как-то механически, напоминая плохо отрегулированную машину. Во-вторых, на шее у него висели два продолговатых предмета странно знакомой формы, а вокруг него роем вились мухи. Рядом с крестьянином сидел подросток, кутаясь в халат, заправив рукава под мышки крест-накрест, хотя день был достаточно жарким.

Коршунов, проследив за взглядом Синегирского, сплюнул и мрачно пояснил:

– Это неплательщик храмового налога. У них тут так: на храм отдай в любом случае, а если надо помолиться о чём-то, то дополнительно плати. Ну, как у нас было до революции. Но если у нас крестьян не устрашали, то здесь это на каждом шагу. Вот и этого… устрашили.

И, видя вопросительный взгляд Рудольфа Максимовича, неохотно пояснил:

– Сыну его стража руки отрубила и ему же на шею повесила. Чтобы носил, пока не сгниют, и помнил – налог надо платить! А сын этот рядом с ним сидит. Папаша, небось, думал: вырастет сын, кормильцем станет! А тут его самого до смерти кормить – а своей или его, это уж как ихний Будда даст!

Рудольф Максимович изменился в лице. Легенды о мудрых всепонимающих буддийских монахах оборачивались какой-то новой, страшноватой стороной. На взгляд Синегирского, содержащий вопрос «а ты откуда это знаешь?» Коршунов тихо ответил «вечером» и отвернулся в сторону. На заданный вопрос «а почему он так странно двигается?» Коршунов не менее странно посмотрел на Синегирского и сказал:

– Вот сразу видно, что детей у тебя нет, товарищ Синегирский! У него на шее отрубленные руки его единственного сына висят, а ты спрашиваешь – а почему он так странно двигается? Во-первых, это какая боль у него на душе должна быть! Во-вторых, полевые работы и так тяжёлые, а тут ещё груз на шее да мухи в глаза лезут! Тут не то, что координацию потеряешь – и как тебя зовут, не сразу вспомнишь!

У вечернего костра, разожжённого на двоих, Коршунов, убедившись в отсутствии посторонних слушателей, после слов «только ты никому!» стал рассказывать:

– Я сам из семиреченских казаков. Ты же знаешь, как товарищ Троцкий сказал – расказачить их, сукиных детей! Он вроде как про донских это говорил, но кто ж его знает на самом деле… Вот и приходится скрывать. Отец мой, когда революция началась, против пошёл, а потом с атаманом Дутовым ушёл в Китай. Я болтался по стране, в детский дом попал, ну а оттуда уже…

Так вот, – с этими словами Коршунов поставил над костром треногу и повесил на неё закопчённый чайник, наполненный водой.

– Отец, пока в силах был, сопровождал буддистских паломников в Тибет. Его полк на льготе был, на действительную службу их не призывали. Каждый год караван ходил. Паломники разные, а караванщик один и тот же. Да и охрана вся знакомая была, соседи наши. А кто не сосед, с тем в дороге знакомились. Ну и отцу раз предложили, другой… А чего? Шашкой он работать умел, пикой тоже, стрелял дай Бог каждому, а когда дело до джигитовки доходило – чтоб от стрел и от пуль увернуться – с ним мало кто сравниться мог. Вот он согласился, ушёл, вернулся, при деньгах, было на что зиму скоротать. Хозяйство тоже, конечно, велось, но земля у нас плохая была, урожай слабый, – Василий Илларионович достал пачку папирос, размял мундштук и, взяв из костра головешку, умело прикурил от неё. Увидев удивлённый взгляд Синегирского, он затянулся и пояснил:

– Традиция такая. Нельзя большой огонь оскорблять, когда он рядом. Нельзя другой огонь зажигать… А когда я подрос, стал и меня с собой брать. Деньги платили, опять же мир посмотреть можно. Вот я здесь и насмотрелся… – Коршунов мрачно вздохнул.

– А часто приходилось паломников защищать? – заинтересованно спросил Синегирский. Коршунов вяло отмахнулся.

– Я сначала, когда первые разы ездил, тоже думал: вот едем мы по горам, а оттуда как выскочат разбойники, как выпрыгнут! Как мы с батей удальство своё покажем!.. Ага. Главные разбойники на перевалах сидели, караванщик уж знал, к кому подойти, сколько дать. Паломники скидывались, и нас не трогали. А уж если кто выскочит, так это вот такие… неплательщики. Земля, сам видишь, каменистая, урожай плохой. Все налоги раздашь, а самому чего жрать? А семье – если есть, конечно? Вот они, бывает, соберутся кучей ближе к ночи и правда выскакивают. Орут! Факелами размахивают! Ну, и мы не подкачаем! Кого из винтовки, кого шашкой… Я чуть подальше отсюда первого своего взял, – неохотно добавил Коршунов. Синегирский хотел уточнить, что означает слово «взял», но по глазам Коршунова, по его энергетике понял – здесь он в первый раз кого-то убил. Может, такого же крестьянина, как вот этот… А Коршунов закурил, глубоко затянулся, выпустил дым и, приподняв крышку чайника, насыпал в кипящую воду заварки.

– Теперь ждём, пусть заварится как надо, – сказал он и продолжил:

– Я хотел ему плечо прострелить… А он, зараза, поскользнулся на камнях… Голова разлетелась, как арбуз, по которому палкой ударили… Я потом не в себе был. У отца водка была во фляжке, он как увидел, какой я, мне налил как следует. Я со стакана опьянел, еле до спального места своего дополз. За ночь выспался, утром отпустило.

А про руки… Вот как-то случай был. Не первый раз уже ездили. Паломников мы до места довели, деньги получили, возвращаемся всей кучей, приехали в какое-то селение, и в трактир местный пошли. Мы с батей тоже. Сели на подушки, шашки отцепили, заказали поесть – трактирщик русский понимал немного, а мы уже слегка научились по-ихнему трещать. С кухни девчонка выбегает, может, чуть меня постарше, поднос несёт и к нам движется. Там кругом света мало, лампы одни масляные, а они коптят больше. Но над столами светло. Так вот, подходит она, начинает еду нам с подноса сгружать, а я смотрю – у неё носа нет! – у Синегирского вытянулось лицо. Коршунов пояснил:

– Ну не то, чтобы совсем нет, две дырки наличествовали на лице. И всё!.. Мне не по себе стало. Хотя и парнишкой был, лет 14 мне тогда стукнуло, но про французскую болезнь уже наслышался – старшие просветили как-то. Я на девчонку шумлю, руками машу, ругаю по-ихнему – ругань-то первым делом учится, когда с людьми напрямую общаешься. Отец смотрит на меня, я ему – бать, нельзя у неё ничего брать, больная она! Видишь, нос у неё провалился!

А он ржёт! Она на нас смотрит испуганно, а он проржался, цыкнул на меня, её подозвал и сразу весь поднос взял. А потом за зад её ущипнул – она заулыбалась – и говорит: она здоровая, а носа у неё нет, потому за провинность какую-то отрезали. Может, говорит, этот хозяин, а может, и прежний.

Тут на шум трактирщик прибегает. Отец ему – уважаемый, подтверди, мол, что девчонка здоровая. Тот улыбаться стал, кивает над каждым словом – да, говорит, самая здоровая, здоровее не бывает, мне её такой уже продали, а нос ей прежний хозяин отрезал – говорили, хозяйского ребёнка нянчила, да упустила, обделался он. Ребёнка отмыли, а её вот так наказали, а потом мне продали.

Вижу, девчонка что-то у хозяина своего спрашивает. Тот ей отвечает. Она так злобно на меня смотрит, начала ногой топать, говорить что-то возмущённо – по смыслу понятно: сам ты больной, и чтоб ты подавился языком своим гнилым… Я гляжу на неё, а она крепенькая такая, всё при ней, что спереди, что сзади. Ну, я стал ей показывать, что извиняюсь: лицо соответствующее сделал, глаза опустил, кланяюсь аккуратно, чтобы отец не заругался – казак, он ни перед кем шапки не ломит, кроме царя, атамана и стариков!

Смотрю, а девчонка успокоилась, заулыбалась мне, подмигивает, и кивает куда-то в сторону, на занавеску. Трактирщик увидел такое дело, говорит отцу – уважаемый господин, если ваш сын имеет желание, то может уединиться с моей служанкой. Правда, за это надо будет доплатить… Батя подумал и говорит мне: пора тебе, сынок, со всех сторон мужиком становиться! Удаль ты свою показал, первого своего сделал, давай теперь по этой части! И трактирщику: но смотри, говорит, если с моим сыном что случится – мы вернёмся, и я лично тут к херам всё пожгу!

Трактирщик сразу посерьёзнел – зачем, говорит, обижаете? Всё в порядке будет, она чистая, здоровая… А она уж меня за занавеску тянет… Гхм-кхм… – прокашлялся Коршунов, и, не глядя на Рудольфа Максимовича, палкой снял чайник с треноги и, перехватив ручку куском толстого войлока, начал разливать чай в жестяные кружки.

Синегирский сначала не понял, чем была вызвана такая откровенность Коршунова, но потом сообразил: сработал «эффект поезда». Когда встречаются два чужих человека и делятся тем, чем никогда бы ни с кем не поделились – даже с самыми близкими друзьями, а тем более с родными. Просто потому, что сейчас они рядом, а завтра выйдут на разных станциях и никогда больше друг друга не увидят.

– Так а с носом-то как же? Ну, точнее, что она без носа? – решил уточнить Синегирский. Коршунов, аккуратно отпив чая, усмехнулся:

– Ты, Максимыч, вроде взрослый мужик! Что ж до сих пор не знаешь – в этих делах нос не главное!.. – и, не удержавшись, громко засмеялся. Сидевшие у других костров члены экспедиции повернули головы в их сторону, но когда Синегирский, заражаясь искренностью Коршунова, подхватил смех, головы вновь развернулись к своим кострам.

В другой раз, когда Синегирский рассказал про инцидент в пивной, Коршунов неопределённо хмыкнул со словами «помнят ещё!». На уточняющий вопрос Синегирского «а тебя там и раньше знали?» Коршунов, помявшись, ответил так:

– Понимаешь, у меня там было что-то вроде штаба. Я по своей линии осуществлял работу с твоим Институтом, в том числе на предмет выявления врагов народа. Ну и… сам понимаешь… в тепле с людьми удобнее разговаривать. Опять же, кого подпоить, кого подкормить – со всеми надо уметь находить общий язык!

К тому же, – Коршунов посерьёзнел, – я там пересёкся с одним человечком… в общем, мы вместе беспризорничали. Я по одной дороге пошёл, а он по другой. В том мире, откуда те трое были, уважаемым человеком стал. Ну и периодически он туда заходил – то ли просто отдохнуть, то ли там у него какие-то свои дела были. Вот как-то встретились, посидели, вспомнили прошлое, а кому надо – те увидели и выводы сделали. Да и до него я себя в обиду не давал! – Коршунов вздёрнул верхнюю губу. – Был случай, одного такого через окно выкинул, пришлось за стекло платить! – он коротко хохотнул.

***

Наконец нашли подходящий монастырь и для Синегирского: восемь монахов, пара послушников, пожилой настоятель, монастырь на краю горного плато, с одной стороны обрыв, с другой гора, с третьей – небольшая деревня. Калек в деревне не было, из чего следовало: либо монахи здесь незлобивые, либо храмовый налог крестьяне платят исправно. Рудольфа Максимовича оставили в монастыре, вместе с пожертвованием, после предварительных двухдневных переговоров руководства экспедиции с настоятелем. Переводчиком был нанятый экспедицией уже в Тибете Цыден Гоможабов, из бурят, долго путешествовавший и в итоге оказавшийся здесь, но не забывший русский язык. В своих странствиях он освоил ещё несколько местных языков, так что при оказии мог быть полезен.

Экспедиция ушла, Синегирский остался один и с азартом приступил к своим исследованиям. Прежде всего он получил от настоятеля прозвище, по которому к нему и обращались. Как понял Рудольф Максимович, так здесь было со всеми – приходя сюда, люди брали себе новое имя в знак отвержения всего прошлого. Его прозвали «gangs ri'i dbang gis/», что, как он понял из объяснений настоятеля, означало «Из-за гор». На его вопрос «это означает «человек из-за гор»?» настоятель ответил так:

– То, что ты человек, тебе ещё надо доказать. Мы не знаем, кто ты. Ты не похож ни на одного из нас, поэтому человеком тебя называть ещё рано.

Тем не менее, отношение к нему было такое же, как и ко всем – та же одежда, та же еда, те же занятия. Ранним утром – групповая молитва, затем завтрак, обучение (священные тексты, философия буддизма, тибетский язык). Днём – физические упражнения, обед, хозяйственные работы. Вечером – ужин, вечерняя медитация, песнопения и сон. Вся еда была вегетарианская. Для своей работы Рудольф Максимович выбрал дневное время. Он ходил вместе с монахами в деревню, проводил свои тесты с монахами и крестьянами.

Крестьяне, ещё издали увидев монахов, тут же бросали все свои дела и сгибались в глубоком поклоне. Некоторые просто падали на землю лицом вниз. Монахи, не останавливаясь, плавно поводили руками в сторону крестьян – вроде как давали им что-то наподобие благословения, как понял Синегирский. Он, видя, что крестьяне боятся монахов, пытался как-то переубедить первых. Языка крестьян Рудольф Максимович, правда, толком не понимал, но пытался жестами объяснить, что монахи добрые и мудрые, что так бояться их не стоит.

После очередной такой попытки, когда он вернулся в монастырь, через некоторое время его позвали к настоятелю. Тот также, частично жестами, объяснил «Из-за гор» неправильность его поведения. Из объяснений настоятеля Синегирский понял, что крестьяне собрали депутацию, которая посетила монастырь и рассказала настоятелю о странных разговорах, которые ведёт пришелец. Они хотели знать, что всё это значит и не послужит ли это к введению новых налогов на содержание монастыря.