Код проекта – «Махатма»

– Нет, Глеб Иванович, – покачал головой Синегирский, допивая чай. – Если я и медитировал, то в основном в целях сосредоточения, концентрации. Знаете, иногда на работе бывают такие сложные ситуации, надо постоянно переключаться с одного на другое… В конце дня уже, в сущности, перестаёшь понимать, на каком ты свете! – он рассмеялся, и Бокий подхватил его смех.

– Абсолютно точно, Рудольф Максимович! Я понимаю вас, как никто другой! Часто очень хочется отвлечься, сменить обстановку… А ведь как было бы здорово, если бы удалось совместить всё – и смену обстановки, и занятия тем, к чему действительно стремишься! А там, по результатам, и уважение сослуживцев, и руководство отделом, а возможно, и собственное направление исследований… Как вы считаете?

Синегирский увлечённо кивал.

– Конечно, Глеб Иванович, я полностью с вами согласен! Всё это было бы прекрасно!

– Вот и отлично, Рудольф Максимович! – Бокий тоже допил свой чай, встал и протянул Синегирскому руку для пожатия.

– Очень рад был побеседовать с вами, встретить, так сказать, родственную душу и человека, понимающего ценность истинного знания! Мы с вами ещё увидимся при, надеюсь, более радующих нас обоих обстоятельствах! – Синегирский также встал, ответил на рукопожатие и, слегка поклонившись, вышел из кабинета. Бокий посмотрел ему вслед и вновь нажал кнопку на столе. Вошёл адъютант.

– Уберите это, – Бокий показал на стаканы, – а потом Коршунова ко мне.

Адъютант вытянулся по стойке «смирно» и, сказав «есть!», забрал пустые стаканы и вышел. Через несколько минут со словами «разрешите, Глеб Иванович?» в дверях показался Коршунов. Бокий повёл рукой на стулья.

– Проходите, Василий Илларионович, присаживайтесь. Видел я вашего Синегирского, – Бокий поджал губы, как бы находясь в сомнении.

– Можете не сомневаться, Глеб Иванович! – Коршунов даже привстал, для убедительности приложив руку к груди. – Я его проверял, он действительно всерьёз интересуется этими вещами.

– Ну да. И то, что он рассказал сегодня – про хрустальный шар – тоже внушает доверие… – раздумчиво отметил Бокий.

– И к тому же, Глеб Иванович, народ в его Институте… – доверительным тоном добавил Коршунов, – как бы сказать помягче… – увидев поощрительный кивок Бокия, Коршунов решился:

– Съедят его там, Глеб Иванович! Из-за помощи нам и съедят! Метёлкин этот им явно был ближе по характеру и складу мыслей! Там надо бы как следует заняться…

– Вот и займись! – решительно сказал Бокий. Но, хлопнув себя ладонью по лбу, добавил:

– Нет, ты не сможешь… А разве ты не знал? – увидев удивлённый взгляд Коршунова, добавил Бокий. – Тебя ещё не известили? Ты включён в основной состав, так что готовься. Для начала зайди в Управление кадров, напиши автобиографию. И узнай, какие документы нужны… ну, ты понимаешь. Давай, действуй!

– Есть! – Коршунов вытянулся и вышел из кабинета. Бокий достал из ящика стола несколько листов бумаги, обмакнул перо в чернильницу и начал что-то писать. Он писал, перечёркивал, вновь писал, наконец закончил и вновь вызвал адъютанта:

– Выясните, кому подведомственен Институт мыслительных процессов; скорее всего, он в системе Академии наук. Когда выясните, подготовьте туда письмо за моей подписью, а потом отправьте спецкурьером!

***

Прошло чуть больше полутора месяцев. На протяжении всего этого времени отношение к Синегирскому оставалось уважительно-осторожным. Остальные сотрудники в основном старались не контактировать с Синегирским, но когда он что-то предлагал или о чём-то просил, всё рассматривалось и исполнялось моментально. К чести Рудольфа Максимовича надо сказать, что он не пользовался выгодами, проистекающими из такого положения дел. Более того, он ощущал достаточно сильное неудобство – в первую очередь от ощущения общей ауры тревожности и даже в некоторой степени отторжения его от коллектива. Несколько дней он внутренне переживал по этому поводу, а потом так же внутренне махнул рукой на коллег и руководство. Если они так хотят – пусть так и будет! Считают они такой подход правильным – и это их дело! Как говорится, в правоте жить легче.

Затем в Институте вновь состоялось общее собрание. Здесь уже выступил директор. С невыразительным лицом он зачитал письмо из Академии наук. Согласно ему, организовывалась экспедиция в Тибет, в целях изучения различных аспектов сверхчувственных восприятий. Институту поручалось рассмотреть вопрос о прикомандировании к экспедиции минимум одного сотрудника, который мог бы квалифицированно, на высоком научном уровне осуществлять соответствующие исследования.

Синегирский слушал, как директор читает письмо, и сердце у него прыгало вверх и вниз. Лицо Рудольфа Максимовича раскраснелось, на лбу выступил пот, руки подрагивали. «Вот… вот сейчас… опять какого-нибудь Филейчикова… а ещё лучше – Вислакова… он им там всё завалит… зато Маркса может часами цитировать…». Зал оживлённо шумел, многие искренне радовались открывающимся возможностям. Но тут директор закончил чтение и, посмотрев в зал, сказал:

– Итак, товарищи, прошу выдвигать кандидатуры. Голосовать будем каждую. Это первичный отбор, затем кандидатуры будем рассматривать по отдельности. По результатам рассмотрения мы, – директор кивнул в сторону президиума, – будем оповещать каждого названного. Однако, – его голос стал строже, – хочу заранее предупредить: экспедиция будет длительной, не менее года, а возможно, и дольше. Проходить она будет в необжитой местности, практически на самообеспечении. Вес груза, который смогут взять с собой участники экспедиции, строго лимитируется. Поскольку эти территории находятся, как мы все знаем, под влиянием Великобритании, то возможны происки английской разведки, вплоть до… сами понимаете. Также от членов экспедиции потребуется умение обращаться с огнестрельным оружием – в необжитой местности, как мы все хорошо знаем, возможно всякое, вплоть до необходимости применения этого оружия. В связи с этим, товарищи, прошу предельно серьёзно отнестись к подбору кандидатур! И естественно, каждый из названных сейчас в любой момент может взять самоотвод.

С каждым предложением, сказанным директором, шум в зале становился всё тише, пока не исчез совсем. Люди вставали, называли кандидатуры, их записывали в протокол. Синегирский молчал, боясь спугнуть свою удачу. Сидящие рядом с ним коллеги внимательно и даже как-то ожидающе смотрели на него. И только когда директор сказал «Ну что ж, если кандидатур больше нет…», Рудольф Максимович вскинул руку и со словами «Разрешите мне?» встал.

– Слушаю вас, товарищ Синегирский! – поощряюще сказал директор. У Синегирского пересохло в горле, но он сконцентрировался и громко сказал:

– Я предлагаю свою кандидатуру! – и, увидев недоверчивый взгляд директора, продолжил:

– Да, я учитываю всё, о чём вы говорили, в том числе и о трудностях, подстерегающих членов экспедиции! И я полагаю, что смогу принести достаточно пользы в её составе! В том числе доработать и опробовать в полевых условиях разработанные мной методики!

Сидевшие вокруг Рудольфа Максимовича люди теперь смотрели на него как-то по-другому. Он ощутил в их энергетике оттенок облегчения, оно переплеталось с чувством, которое словами можно было выразить как «жаль дурачка нашего… не понимает…». Директор кивнул головой и Синегирский сел на своё место. Тогда директор повернулся к президиуму:

– Внесите в протокол кандидатуру товарища Синегирского Рудольфа Максимовича!

И, когда перо в руке секретаря завершило свой бег по листу бумаги, директор продолжил:

– Есть ли ещё кандидатуры, товарищи?.. Если больше кандидатур нет, тогда переходим к следующему вопросу нашего собрания…

Прошло две недели. Названных сотрудников вызывали к директору «для беседы» в порядке внесения в протокол. О результатах этих бесед никому не сообщалось, да и сами сотрудники не спешили откровенничать. И то сказать: мероприятие важное, на государственном уровне. Обрадуешься, что не взяли (всё-таки необжитая местность, обращение с оружием) – сразу подумают: а почему это ты рад, что тебе не доверили выполнять высокое задание? Будешь грустить по этому поводу – снова на заметку возьмут: значит, сомневаешься в компетентности руководства? Директору виднее, кого отбирать для столь важной экспедиции! Так что в Институте шла повседневная работа, лаборатории реализовывали силами сотрудников заранее утверждённые планы научной работы, каждый день подрастали проценты выполнения поставленных государством заданий… В общем, всё, как всегда.

Наконец очередь дошла и до Синегирского. После обеда по внутренней трансляции, как и все прочие, Рудольф Максимович был вызван в кабинет директора. Когда он пришёл, секретарь сразу же его пропустила. Войдя в кабинет, Синегирский увидел сидящего за своим столом директора, а на стульях вдоль стены – прочее руководство Института. Все присутствующие повернули головы к вошедшему. Взгляды их выражали, как подумал Синегирский, в первую очередь начальственную значимость. Энергетика была разной, не особенно выраженной, но резкого отрицания или давления он не ощутил и счёл это хорошим признаком.

– Проходите, товарищ Синегирский! – директор привстал из-за стола и повёл рукой, как бы приглашая Рудольфа Максимовича подойти поближе. Тот сделал несколько шагов от двери и остановился. Присесть ему никто не предложил. С одной стороны, это считалось не очень хорошим знаком – значит, к пришедшему не сильно расположены, возможен какой-то негатив. С другой стороны, ничего специфического, обычная рабочая ситуация. Объявят о принятом решении и отпустят назад. Синегирский мысленно вздохнул. Вот сейчас…

– Мы внимательно рассмотрели все кандидатуры, выдвинутые для участия в экспедиции, в том числе и вашу, – директор пристально посмотрел на младшего научного сотрудника. Тот стоял напротив, всем лицом выражая самое искреннее внимание.

– Мы приняли во внимание все аспекты – возраст, стаж научной работы, наличие перспективы в ведущихся работником исследованиях, возможности для народного хозяйства в рамках практического применения соответствующих результатов… А также ряд объективных факторов, – директор многозначительно поджал губы.

Синегирский изо всех сил старался держать концентрацию, чтобы не выдать своё состояние даже выражением глаз, а уж малейшая мимика была в принципе недопустима! Сейчас решается дело всей его жизни! Это вам не «принудительное очеловечивание»! Как назло, ему представился шимпанзе в синем выглаженном халате, с беретом на голове, со штангенциркулем, торчащим из нагрудного кармана. Стоя у станка, обезьяна внимательно разглядывала установленную деталь, а потом заухала и стала чесаться под мышками. Гигантским усилием воли Рудольф Максимович выкинул эту картинку из сознания, напоследок подумав «большинство рабочих и так не сильно отличается». А директор тем временем говорил:

– Ваш случай, товарищ Синегирский, выглядит на общем фоне несколько неординарно. За самовыдвижением обычно стоят какие-то достаточно веские причины. С одной стороны – это уверенность в себе и в том, что вы самостоятельно, в отрыве от основного научного коллектива, сможете довести до конца собственные разработки. С другой стороны – о вас никто не вспомнил в процессе основного выдвижения кандидатов. Это означает, в частности, то, что институтской общественности неизвестен, а возможно, и непонятен смысл вашей работы. Неясны, так сказать, её перспективы и возможность практического применения её результатов. Да и об отношении к вам нашего коллектива это тоже говорит многое, – директор помолчал. Синегирский продолжал стоять с тем же выражением лица.

– Не скрою, мы долго совещались. Вы и сами знаете – или по крайней мере догадываетесь – какое значение придаётся этой экспедиции, на каком уровне будут проходить согласования по вопросу её организации и осуществления… – директор сделал небольшую паузу, а Синегирский, услышав обращение к себе, дважды кивнул.

– Но мы не можем закрывать глаза и на другие, объективные аспекты организации данной экспедиции. В частности, – директор вновь сделал небольшую паузу, – на ходатайства со стороны соответствующих организаций, имеющих прямое отношение к экспедиции в части её планирования, оснащения и осуществления. В этих организациях следят за работой нашего Института и – как это ни странно, – эти слова директор выделил голосом, – определяют направление ваших исследований как достаточно перспективное, возможно, даже стратегическое.

«Это точно Глеб Иванович помог», – промелькнула мысль у Синегирского.

– В связи с изложенным, – директор встал, – я объявляю вам, Рудольф Максимович, о положительном решении в отношении вашей кандидатуры!

Сидевшие вдоль стены представители руководства вяло зааплодировали, а директор, жестом подозвав Синегирского поближе к столу, пожал ему руку.

– Приказ о вашем прикомандировании к формирующейся экспедиции уже подписан. Финансовый отдел провёл все необходимые расчёты и в самое ближайшее время вам будут выплачены командировочные в полном объёме. Сколько вам надо времени для подготовки программы ваших исследований для проведения их в полевых условиях?

Синегирский ненадолго задумался.

– Три дня минимум.

– Хорошо, – кивнул директор и повернулся к заместителю по научной работе.

– Иван Павлович, – тот кивнул в ответ, – подготовьте приказ о проведении внеочередного заседания Учёного совета в понедельник. Мы рассмотрим программу товарища Синегирского, – в этот раз слово «товарища» прозвучало как-то донельзя казённо, сухо. Но Рудольфу Максимовичу уже было глубоко наплевать – если выражаться достаточно мягко – на это обстоятельство.

Директор ещё что-то говорил, уголком сознания Синегирский понимал, что это уже обычные в таких случаях казённые обороты: «честь Института», «не поддаваться на провокации» и прочее, что всегда говорит руководство в таких случаях. Тем не менее, младший научный сотрудник продолжал удерживать внимательное и даже подчинённое выражение лица. Он обошёл всех присутствующих руководителей, пожал каждому руку и, после слов директора «можете продолжать работу», отойдя к двери и кивнув одновременно всем присутствовавшим, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

Всё оставшееся время до конца работы Синегирский принимал поздравления от сослуживцев. Насколько они были искренни – это уже другое дело. Тем не менее, когда слухи о положительном решении по его кандидатуре расползлись по зданию Института, практически каждый работник счёл своим долгом зайти в лабораторию, где работал Рудольф Максимович, и пожать ему руку. В рукопожатиях Синегирский в основном чувствовал искреннюю радость. Но когда у него получилось разобраться в собственных и сторонних эмоциях, он отметил – во многих случаях радость вновь была какая-то опасливая, как будто стало известно, что предмет с непредсказуемыми характеристиками наконец покидает стены Института.

Выйдя после работы из здания, Синегирский увидел Коршунова и подошёл к нему. Тот, однако, являл собой достаточный контраст с Синегирским. Если последний искренне радовался создавшемуся положению, то первый явно испытывал дискомфорт. Синегирский видел это по отдельным, прорывавшимся наружу мимическим моментам у Коршунова, но сам своей радости не скрывал.

– Василий Илларионович, чего такой грустный? – напрямую спросил Синегирский у Коршунова после того, как они, добравшись до известной им пивной, выпили «по первой», запили пивом и начали закусывать. Ещё в процессе первого совместного посещения пивной они перешли на «ты», но на людях этого не показывали. Коршунов устало посмотрел на Синегирского.

– Рудольф Максимович, а ты не понимаешь? Мы теперь с тобой одной верёвочкой повязаны – куда ты, туда и я!

– В смысле? – Синегирский удивлённо посмотрел на него, но потом, по выражению лица Коршунова, начал догадываться.

– Погоди, погоди… Тебя тоже прикомандировали? – Рудольфа Максимовича предупредили, что о его участии в экспедиции, а также о самой экспедиции в принципе, распространяться не следует. Дело государственной важности, многие аспекты засекречены… Синегирского уже вызывали в ОГПУ, у него вновь отобрали подписку о неразглашении. Поэтому он и старался пользоваться, как говорится, «эзоповым языком».

Коршунов кивнул. Особой – да в принципе никакой – радости в его кивке не было.

– Сам, – он ткнул большим пальцем в потолок, – сам обратил на тебя внимание. Уезжаем надолго, ты там один, остальных не знаешь… Так что меня назначили! – подчеркнул последнее слово Коршунов. И добавил:

– Это вы, штатские, прикомандированные. А я сотрудник, меня приказом ввели в состав. И точка! – он дотянулся до графина, налил себе и Синегирскому, чокнулся с ним со словами «за наш успех!», одним махом забросил содержимое стопки в широко открытый рот, таким же широким жестом допил оставшиеся полкружки пива и, нещадно хрустя, стал жевать солёный бублик.

– Да, – понимающе вздохнул Синегирский, мгновенно сообразив, как надо себя вести. – У тебя тут, наверное, семья, перспективы…

Взгляд Коршунова прояснился.

– Именно! Вот за что я тебя люблю! Давай за понимание! – Коршунова, что называется, «развозило» – либо от переживаний, либо от усталости. Синегирский сам разлил водку, они вновь выпили, запили пивом, закусили. Коршунов закурил и начал что-то говорить. Синегирский сам почувствовал приятную слабость во всём теле, но старался внимательно слушать сотрудника, тем более что Коршунов говорил что-то о подготовке.

– Ну вот, на работе скажешь, что готовиться надо, тебе разрешат не ходить – это уже договорено! А сам приходишь туда, где уже был, только спросишь спецбиблиотеку! Там уже тоже всё подготовлено…

– А зачем библиотека? – Коршунов удивлённо посмотрел на Синегирского, услышав эту фразу.

– Странный, надуманный вопрос! – Коршунов назидательно помахал дымящейся папиросой перед лицом Синегирского.

– Языки учить надо! Хотя бы основные слова, фразы… Ты что думаешь, там, – он ткнул пальцем куда-то за спину, – с тобой так же, как здесь, болтать будут? Опять же тебе по работе надо понимать, как своим объектам объяснить – чего ты на самом деле от них хочешь! Да и местные обычаи надо знать! Там дикий народ, – Коршунов опять вздохнул. – Не так в дом зашёл, не то сказал – и готово: из деревни можно и живым не уйти! Ты думаешь, что всё нормально, а получается – ты какого-то их духа оскорбил! И из-за тебя на всю деревню проклятие падёт! Так чем проклятия этого дожидаться, они лучше сами тебя зарежут, а заодно всех, кто с тобой пришёл!

Синегирский ошеломлённо слушал. Участие в экспедиции стало открываться для него с какой-то новой, и, надо признаться, не радующей его стороны. Коршунов, уловив сомнение на лице Синегирского, утвердительно покивал.

– Мы чужаки там будем, понял, нет? Мы пришли и ушли, а им там всю жизнь сидеть! Духов местных ублажать – или хотя бы делать так, чтобы их не прово… прово… цировать, во! – чувствовалось, что Коршунов уже достаточно пьян. Синегирский начал вспоминать, что ему известно о жизни туземных народов. И с замиранием сердца понял – Коршунов прав. Язычество всегда отличалось очень строгими запретами на те или иные действия, зачастую непонятные самим служителям духов. Но именно поэтому они свято требовали выполнения этих запретов именно в том виде, как они были сформулированы изначально.

– Жрец Юпитера не может ездить на лошади и находиться больше суток вне стен Рима, в противном случае он теряет жреческий сан… – вспомнил и процитировал Синегирский.

– Во-во! – Коршунов вновь закивал. – Почему так? А так велели боги! – он пьяно захихикал, потом резко оборвал смех.

– Ладно, Рудольф Максимыч, давай ещё выпьем, и ты мне расскажешь, как у вас собрание прошло, как кандидатуру твою согласовали…

– Василий Илларионович, – осторожно спросил Синегирский после употребления очередных порций алкоголя и закуски, – а правильно я думаю, что за меня Глеб Иванович ходатайствовал?

Коршунов кивнул и добавил:

– Очень даже ходатайствовал! Понравился ты ему сильно! Особенно эта твоя история с шаром… – тут он помрачнел и, наклонившись над столом, поманил Синегирского к себе. Когда Рудольф Максимович наклонился к нему, Коршунов, обдав его своим дыханием, состоящим из запахов водки, пива, табака и солёной рыбы, почти шёпотом сказал:

– И чего ты мне про этот шар в тот раз не рассказал? Глядишь, я бы сумел как-то дело поставить… И ты бы дома оставался, и я… А эти исследования… Изучал бы своих обезьян здесь, в Африку всё равно бы тебя не пустили… Потому там звероловы нужны… А иначе кого изучать будешь? – он отодвинулся и поджал губы. Потом по его лицу как будто пробежала какая-то тень, он что-то пошептал про себя, беззвучно шевеля губами, затем весь как-то странно передёрнулся и стал практически трезвым.

– Ладно, Рудольф Максимович. Дело прошлое. Давай выпьем за твоё главное достижение – участие в! – он поднял указательный палец. – А потом ты мне всё-таки расскажешь, про что я тебе говорил… Мы люди служивые. Нам приказали – надо исполнять!

Всё получилось так, как и говорил Коршунов. Спецбиблиотека со словарями, спецкурсы для изучения местных обычаев, нравов и традиций, полигон, где участников экспедиции учили разбирать, смазывать, собирать оружие, стрелять из него, владеть боевым ножом. Учили борьбе, давали навыки самообороны без оружия. До начала экспедиции ещё оставалось много времени, но Синегирский не отлынивал от занятий, как ни странно это было для него самого.

Он задумывался над этим фактом – потому что всё должно было быть наоборот – пока внезапно не понял главного: ему было интересно! Он готовился, возможно, к самому главному, и уж точно к самому неординарному событию в своей жизни, а все эти знания, умения и навыки должны были ему помочь в достижении поставленной цели.

В Институте он уже давно не появлялся. После Учёного совета, где программу утвердили с требованием небольших доработок (и чёрных шаров накидали, как же без этого, но белых оказалось больше), директор вызвал его и предложил дорабатывать программу вне Института, что Рудольф Максимович с удовольствием и сделал. И то сказать – к экспедиции его прикомандировали, командировочные выплатили, он теперь обязан в первую очередь готовиться, чтобы не посрамить честь Института, и всё такое прочее. Вот Синегирский и готовился. Кстати, с Коршуновым он периодически встречался в библиотеке, да и на полигоне. Правда, если в библиотеке последний бывал в качестве ученика, то на полигоне уже в качестве учителя. Именно он преподавал членам будущей экспедиции навыки самообороны.

В процессе подготовки Синегирский, уже самостоятельно, несколько раз заходил в ту самую пивную. На второй раз, правда, произошёл некий инцидент. Когда Синегирский допивал четвёртую кружку из заказанной им дюжины, к нему подсели трое каких-то мужчин, непонятного возраста и вида. Они сразу заговорили с ним на каком-то странном языке – вроде по-русски, а слова непонятны.

Напрягшись, Синегирский вспомнил – это был уголовный жаргон. Кое-что из этого Рудольф Максимович узнал ещё в ранней юности, когда участвовал в революционном движении у себя в городе, кое-что ему приходилось слышать в общественных местах. Как он понял, ему предлагали купить настоящие золотые часы, причём за очень смешные деньги.

Даже на неискушённый взгляд Синегирского, часы, возможно, когда-то лежали рядом с настоящим золотом, о чём он так прямо и сказал сидящим напротив него людям. Те возмутились (судя по их лицам), и разговор перешёл к тому, что «фраер гнутый» – т.е. Синегирский – оскорбляет их самих, упрекая в нечестности. А за это, как понял Синегирский, деньгами уже не отделаться, можно было и «на пере повисеть», как изящно выразился один из подсевших к нему.

Синегирский начал вспоминать, хватит ли ему сил – а главное, степени усвоенности навыков самообороны – чтобы защититься, если что-то пойдёт не так. Но самостоятельно решать возникшую проблему ему не пришлось. Откуда-то со стороны кухни к их столу подтянулся невысокий, незаметный человечек и, наклонившись над троицей, стал что-то шептать, периодически кивая на Рудольфа Максимовича. В шёпоте Синегирский несколько раз уловил слово «Клюв», произнесённое, судя по выражению лица человечка, явно с большой буквы, и понял, что это чьё-то прозвище. Самого Рудольфа Максимовича вряд ли могли так звать. Здесь, кроме как с Коршуновым, он больше ни с кем не бывал. Следовательно, «Клювом» называли именно Коршунова.

Когда Синегирский завершил свою логическую цепочку, события вновь пошли по новому пути. Человечек закончил свой монолог и куда-то исчез, оставшиеся трое встали, и один из них (судя по уверенному поведению, главный), на хорошем литературном русском языке извинился перед Рудольфом Максимовичем за себя и за своих спутников. Он пояснил, что произошла большая ошибка, они приняли его за другого человека, но теперь они увидели, что ошиблись, в своей ошибке раскаиваются и просят не держать на них зла. «И в знак примирения…», – продолжил главный, затем подозвал «человека», что-то ему сказал, тот быстро отошёл от стола и так же быстро вернулся. На его подносе стояли три полных стакана водки, шесть кружек пива с минимумом пены и блюдо с жареными колбасками. Все трое вопросительно посмотрели на Синегирского.