Код проекта – «Махатма»

Рабочий день после этого не задался, «нащупать мысль» и тем более её «думать» Синегирскому не удалось – голова была занята совершенно другим, да и постоянные визиты, по поводу и без, работников других отделов Института (как он потом понял, связанные с визитом «из органов») не давали возможности сосредоточиться. Уходя с работы, Синегирский, прощаясь с коллегами, мысленно морщился, вспоминая, как легко Коршунов сумел вывести его на ответы без раздумий. И это его, считавшего себя сильной личностью, умеющей противостоять сторонним влияниям!

С утра, придя в Институт, Синегирский почувствовал осторожность со стороны сослуживцев и даже начальника отдела. А потом он услышал – арестовали Метёлкина вместе с женой и свояченицей, в его отдел явились сотрудники ОГПУ, произвели обыск, изъяли все документы, с которыми Павел работал… Когда Рудольф вышел в курилку, стоявшие там люди мгновенно замолчали и достаточно быстро разошлись. Такое же отношение продолжалось и на рабочем месте.

Через несколько дней после этого Синегирского официально вызвали повесткой в отделение ОГПУ и там допросили под протокол. Допрос вёл другой сотрудник, следователь, и вопросы уже прямо касались Метёлкиных, «медиума» и гостей «салона». После первых вопросов Синегирский понял: его подозревают в организации антигосударственной деятельности, а конкретно – шпионажа.

Естественно, он начал это отрицать. Тогда следователь с неприятной ухмылкой зачитал Рудольфу показания Метёлкина, из которых следовало, что на идею с «салоном» его натолкнул именно Синегирский. Он много рассказывал Метёлкину о «медиуме», он познакомил с «медиумом» жену Метёлкина, он всё время приходил на «сеансы», даже когда его прямо не приглашали… Он о чём-то постоянно разговаривал с «медиумом», причём они оба для этого выходили в прихожую…

Синегирский, прочитав всё это, не выдержал. «Это я-то организатор? Ну ладно!..» – мысленно вспыхнул он, и начал рассказывать следователю, как всё было на самом деле. И про появление «медиума», и про «пробуждение кундалини» (отдельно он рассказал о периодическом уединении пар гостей разных полов за ширмами при выключенном свете и зажжённых свечах, умолчав о собственном участии в этом), и про приватные беседы «медиума» с гостями «салона», имеющими отношение к властным структурам…

Следователь заинтересованно слушал, что-то записывал, переспрашивал. Наконец он отпустил Рудольфа Максимовича, выписав ему повестку на послезавтра. Так повторилось ещё несколько раз. Синегирский периодически ходил на допросы, отвечал о том, о чём его спрашивали, что-то уточнял, что-то пояснял… Судя по удовлетворённому лицу следователя, а также по тому, что он предлагал Рудольфу Максимовичу закурить и выпить чаю, их общение было достаточно плодотворным. После очередного допроса следователь не стал выписывать Синегирскому повестку, пояснив о необходимости обобщения собранного материала и предложив работать как раньше, и ждать очередного вызова.

Через два дня после этого, придя на работу, Рудольф Максимович увидел на стене главного входа в Институт объявление: «Сегодня в актовом зале в 12.00 состоится общее собрание работников Института! Явка строго обязательна!». И подпись «Администрация».

Придя на собрание и устроившись поудобнее (подальше от президиума и поближе к проходу), Синегирский приготовился безмятежно получить очередную порцию сведений о текущем международном положении и необходимости работать ещё лучше в свете происков капиталистических держав. В президиуме были все бонзы – директор, его заместители, парторг, председатель профсоюзной ячейки… На трибуну ожидаемо взошёл штатный докладчик по «текущему вопросу» Фёдор Филейчиков, известный подхалим, постоянно крутящийся в партийном комитете Института и потому чётко знающий, откуда дует ветер и с какой стороны у бутерброда масло.

Сначала всё шло по накатанной колее: выборы Председателя собрания, секретаря собрания, утверждение повестки дня… Вот тут-то Синегирскому и пришлось встрепенуться, да ещё как!

– Сегодня на повестке дня один-единственный, но от этого не менее важный вопрос! – Филейчиков придал своему лицу выражение патриотически-осуждающее. – И звучит он так: «О недопустимости поведения младшего научного сотрудника Синегирского Рудольфа Максимовича»!

Синегирский помотал головой, как будто он только что пропустил сильный боксёрский удар в челюсть – да, по сути, так оно и было! У него даже мелькнула дурацкая мысль – может, в Институте есть ещё один Синегирский, его полный тёзка? А Филейчиков продолжал грозно вещать с трибуны:

– Все мы знаем, товарищи, что наши доблестные компетентные органы стоят на страже государственной безопасности! И только они способны разобраться должным образом в ситуации, к сожалению, сложившейся в нашем Институте! И они уже разобрались и указали нам на недостатки! Мы, честные работники Института, не снимаем с себя ответственности за то, что проморгали окопавшихся в наших стенах таких матёрых врагов, как Синегирский и Метёлкин! Но, товарищи, в наших силах остаётся осудить их – и особенно Синегирского! Метёлкин, этот пробравшийся враг и пособник врагов первого в мире социалистического государства, уже разоблачён и изгнан из нашей славной организации! Настала очередь другого вражеского элемента! Синегирский, встаньте! Это о вас я сейчас говорю! – Филейчиков вскинул руку в направлении Синегирского. Сидевшие рядом отшатнулись от Рудольфа Максимовича, и тот, недоумённо оглядываясь, вынужден был встать.

Филейчиков неистовствовал на трибуне:

– Выйдите сюда, Синегирский! Не прячьтесь за спинами честных людей! Пусть вас видят все!

Весь зал обернулся к Синегирскому. Взгляды! Ох уж эти взгляды! Презирающие, недоумевающие, брезгливые, осуждающие, опасливо-радостные… Они скрещивались на Рудольфе Максимовиче, как лучи ослепляющих прожекторов. Под взглядами – теперь уже точно бывших – коллег Синегирский развернулся лицом к трибуне и сделал несколько шагов. Когда он разворачивался, краем глаза увидел – входная дверь приоткрылась и вновь закрылась. «Кто-то умудрился опоздать к началу шабаша…» – мелькнула мысль. «Ничего, не так уж много он потерял…»

Рудольф Максимович, как и всякий образованный человек, проживавший в то время в Советском Союзе, прекрасно понимал, что означают и какие последствия влекут за собой слова, сказанные Филейчиковым. В том числе то, что его называли по фамилии, без обязательного добавления слова «товарищ». И особенно – молчание президиума в этом контексте. Да и Филейчиков – только первая ласточка; наверняка в зале уже ждут, ёрзая от нетерпения на своих местах, заранее проинструктированные ораторы. Сейчас «Федька-лизоблюд» накрутит аудиторию, ему самому придётся выйти к сцене, на трибуну пойдут ораторы, и там начнётся… Если просто уволят – это ещё легко обошлось. А вот если с «волчьим билетом» – тогда и в дворники не возьмут.

«Могут и в ОГПУ «дело» передать… по результатам собрания, с протоколом… Стоп!» – застыл на месте Синегирский.

«Стоп! Ведь меня уже несколько раз вызывали на допросы! И следователь сказал, чтобы я ждал! Я же на свободе! Меня же не привлекли! Сейчас я выйду к трибуне и всё это им скажу!».

Рудольф Максимович ускорил было шаг, но тут Филейчиков выдал очередную порцию заклинаний о необходимости «раскрыть вражеский облик пробравшегося пособника Синегирского» и в проходе появились две фигуры. У Рудольфа, как всегда в сложные моменты жизни, ухудшилось зрение, а был он без очков. Поэтому он увидел только два силуэта, один из которых ошарашенно покрутил головой и сел на ближайшее свободное кресло, а второй уверенным шагом проследовал к трибуне.

Рудольф Максимович повернул голову к трибуне и понял, что грозный Филейчиков был чем-то удивлён. Вся его поза говорила об этом. В президиуме началось какое-то непонятное, но тоже удивлённое (Рудольф уловил исходящие оттуда эманации) шевеление.

– А вы кто, товарищ? – напористо, но уже не так уверенно, как раньше, сказал Филейчиков. Второй силуэт вышел к сцене, одним прыжком вскочил на неё и, не сбавляя темпа, прошёл к трибуне. В свете ламп Синегирский с удивлением узнал Коршунова. От него исходил мощный поток энергии; возможно, он одним движением руки смог бы смахнуть тяжёлую деревянную трибуну вместе с Филейчиковым, не прикасаясь к ним, прямо в зрительный зал.

На короткий момент состоялся «поединок взглядов»; Филейчиков, постепенно теряя уверенность, сошёл с трибуны, а на его место взошёл Коршунов.

– Товарищи! – сказал он, и сидящие в зале начали сначала робко, а потом всё уверенней перешёптываться. Но Василий Илларионович не дал им возможности отвлечься.

– Прошу внимания, товарищи! – сказано это было таким тоном, который сам по себе пресекал всякую возможность отвлечься. Шепотки в зале стихли, все вновь смотрели на трибуну. Синегирский стоял в проходе, всеми забытый, и не мог пошевелиться. «Ну вот и всё…» – проскочило в голове, – «сейчас он объявит о результатах… арестует меня прямо здесь… потом камера… суд…». Коршунов стал что-то говорить с трибуны, но Рудольф Максимович слышал только какой-то гул.

– … я это вам, товарищ Синегирский! – прорвалось сквозь гул, и названный опять почувствовал на себе взгляды всего зала. «Товарищ? Он сказал «товарищ»? Что это значит? Опять какие-то игры?». Синегирского начало бросать сначала в холод, потом в жар, а потом опять в холод. Всё его тело пронзила мелкая, обессиливающая дрожь. Он продолжал стоять в проходе, но тут почувствовал, как его подталкивают в спину. Он обернулся и увидел несколько своих сослуживцев по отделу. Они похлопывали его по плечам и спине, неуверенно улыбались и шептали «иди, иди скорее, тебя зовут! Иди уже, шевелись давай!».

Рудольф Максимович на негнущихся ногах подошёл к сцене и замер. Но тут Коршунов спустился с трибуны и протянул ему руку. Ухватившись за неё, Синегирский не сразу, но всё-таки поднялся на сцену. Василий Илларионович, приобняв Рудольфа за плечи, повёл его к трибуне. Стоявший рядом с ней Филейчиков опасливо отодвинулся. А Коршунов, сам взойдя на трибуну, потянул Синегирского за руку, и тот обессиленно привалился к полированному боку трибуны. Его ноги мелко дрожали, он собрал всю свою волю в кулак, чтобы не упасть или не усесться прямо на сцену.

– Так я продолжаю, товарищи! – громогласно говорил с трибуны Коршунов.

– Я имею два поручения от руководства Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме. Первое – довести до Общего собрания вашего Института информацию о ходе расследования в части, касающейся. Выполняя его, сообщаю: следствие по делу о вражеской группе Курвуазиса – Метёлкина – Метёлкиной – … тут Коршунов произнёс ещё несколько фамилий, которые, как и первая, были Рудольфу незнакомы, – завершено, дело передано в суд. «Курвуазис – это, наверное, «медиум»» – подумал Синегирский. Но его фамилия названа не была, и это, а также то, что Василий Илларионович назвал его «товарищем», внушало некоторые надежды. А Коршунов продолжал:

– А вот второе поручение я, товарищи, выполню с искренней радостью! Работник вашего Института, ваш коллега, товарищ Синегирский Рудольф Максимович от лица руководства Специального отдела награждается почётной грамотой за активное участие в нашей общей нелёгкой борьбе с врагами народа! Его показания оказали неоценимую помощь следствию! Рудольф Максимович, – Коршунов наклонился с трибуны, – подойдите ко мне!

Синегирский напрягся и смог сделать несколько шагов, взойдя на трибуну. Филейчиков, продолжавший стоять рядом, уже понял, куда дует ветер, и теперь его лицо выражало искреннюю радость. Василий Илларионович со словами «от лица нашего руководства и наших сотрудников, Рудольф Максимович, хочу искренне поблагодарить вас за помощь!» передал Синегирскому большой твёрдый лист то ли толстой бумаги, то ли тонкого картона, украшенный соответствующими случаю изображениями, с текстом, большой подписью и большой круглой печатью. Синегирский, впервые за всё это время улыбнувшись, лист взял. А когда Коршунов, мягко, но уверенно трижды обнял Синегирского в знак благодарности, Филейчиков, выскочив перед трибуной, бешено зааплодировал. Президиум и зал подхватили аплодисменты, и около минуты были слышны только активные хлопки.

Потом Коршунов оторвался от Синегирского, обвёл президиум и зал пристальным взглядом, аплодисменты затихли. Из-за стола президиума поднялся директор Института и прошёл к трибуне.

– Спасибо вам, товарищ Коршунов, за помощь в очищении наших рядов! И вам спасибо, товарищ Синегирский, за проявленную активность, благодаря которой и стало возможным выявление врага, скрывавшегося под личиной честного работника! – с этими словами директор с застывшей улыбкой на лице пожал обоим названным руки и вернулся в президиум. Филейчиков вновь зааплодировал, зал подхватил. Когда аплодисменты закончились, Коршунов, взяв Синегирского за руку, доброжелательно, но твёрдо сказал:

– А сейчас, товарищи, я попросил бы вас отпустить нашего героя. Нам надо ещё кое-что уточнить в его показаниях, поэтому… – президиум дружно закивал, а Филейчиков, быстро оббежав трибуну, помог Синегирскому сойти с неё. Все движения Филейчикова, вся его поза и его лицо выражали самое искреннее расположение. Коршунов сошёл с трибуны сам, мягко отстранив руку Филейчикова.

Спустившись вновь с помощью Коршунова со сцены и сжимая в руках почётную грамоту, Синегирский пошёл к выходу. Василий Илларионович шёл за ним. Все лица, обращённые к ним, несли на себе неизгладимое выражение радости и торжества. «Главное – неизгладимость», – вновь мелькнула мысль у Синегирского. «А осуждение, презрение, торжество или радость наносятся потом, по требованию…».

Они вместе вышли из здания Института, и Коршунов, внимательно посмотрев на Синегирского, взял его под руку и повёл в сторону дома Рудольфа Максимовича. Однако, как выяснилось почти сразу же, их путь в этот раз лежал в сторону пивной, находившейся недалеко от здания Института. Вялую попытку младшего научного сотрудника пойти куда-то в другую сторону старший сотрудник особых поручений решительно пресёк, как несвоевременную, и вскоре они оказались за столиком, который «человек» – как в то время называли официантов – стал быстро уставлять заказанными Коршуновым графином водки, дюжиной пива, мочёным горохом, солёными бубликами и только что сваренными раками. Судя по поведению обслуги, Коршунова здесь знали и уважали. К их столику подошёл какой-то человек, как понял Рудольф – директор заведения, и очень уважительно заверил их, что «всё будет в лучшем виде, из личных фондов».

Они выпивали, закусывали, Коршунов умело «вёл стол», задавал Синегирскому различные вопросы, рассказывал что-то смешное, и постепенно Рудольф Максимович успокоился и немного пришёл в себя. Когда выпивка закончилась, Коршунов расплатился и, не слушая пьяных уверений Синегирского о том, что он и сам может добраться до дома, проводил его и проследил, чтобы тот лёг спать. В последнем, правда, особой надобности не было – Рудольф Максимович ещё смог открыть двери квартиры и своей комнаты, но потом просто упал на кровать и блаженно засопел.

На следующий день Синегирский пришёл на работу и был немного удивлён проявленным к нему вниманием со стороны сослуживцев. Ему все во всём помогали, все его просьбы выполнялись мгновенно, его пересадили на самое лучшее место в отделе, в столовой его пропустили без очереди… Но при этом Рудольф чувствовал опасливость в действиях коллег. Так передают из рук в руки вещь, поведение которой непредсказуемо, стараясь побыстрее избавиться от неё.

Так продолжалось несколько дней. А потом в Институт пришло официальное сообщение о разоблачении шпионской группы и закрытом судебном заседании. Синегирский получил повестку в суд в качестве свидетеля. На суде у него отобрали подписку о неразглашении и, давая показания, он понимал, что «салон» оказался лишь прикрытием. Понимал Рудольф и то, что Метёлкин просто пошёл на поводу у жены и свояченицы, и никаким «осознанным пособником» он не был.

Да, сам «медиум» оказался иностранным шпионом. Общаясь с гостями, он собирал необходимую информацию, кого-то и вербовал… Но Павел был виновен лишь в определённой бесхарактерности, в желании быть причастным к тайнам бытия, а скорее всего – просто в желании выделиться из общей массы людей.

Как-то после очередного заседания суда Рудольф Максимович вышел на улицу и тяжело вздохнул. Погода соответствовала его настроению: серое, низко нависшее небо поздней осени, порывы холодного ветра, моросящий дождь… Кто-то сзади похлопал его по плечу. Синегирский обернулся и увидел у себя за спиной Коршунова. Тот был в штатском. Поздоровавшись, Василий Илларионович сразу «взял быка за рога».

– Вижу, Рудольф Максимович, вы не в восторге от поведения вашего сослуживца? И особенно от такой реакции на него?

Синегирский с интересом взглянул на старшего сотрудника, а тот продолжил:

– Я, между нами, и сам не в восторге. Постановка вопроса, сами понимаете… – он неопределённо пошевелил пальцами и продолжил:

– Мы ведь с вами интеллигентные люди, и видим – со стороны вашего сослуживца это была обычная дурость, говоря простым языком! Ну какой из него соучастник шпиона! Человек просто пошёл на поводу у близких, такое бывает сплошь и рядом!

Синегирский энергично закивал, а Коршунов продолжил:

– Но вот такие последствия… они бывают только в определённых случаях. И всё равно, как-то неприятно на душе. Прямо под стать погоде! – он кивнул на небо и повёл подбородком вокруг себя. Синегирский вновь кивнул, ощутив невольное расположение к этому человеку. И на предложение Коршунова «зайти посидеть и согреться», подкреплённое щелчком по горлу, он ответил полным и безоговорочным согласием.

И то сказать – следующий день был выходным, общее душевное состояние требовало расслабления (особенно после того, какие стороны отношения «медиума» и жены Метёлкина, а также других посетительниц «салона» выяснились в ходе процесса). Придя в ту же, что и в первый раз, пивную, Коршунов заказал тот же набор. Они сели за тот же столик, и всё повторилось.

В этот раз беседа была о самом разном. Коршунов легко и непринуждённо менял темы, но каждая новая всегда вытекала из предыдущей. Постепенно разговор переключился на близкие Синегирскому и, как оказалось, Коршунову, вопросы сверхчувственного восприятия действительности. Тут Синегирский, ощутив (именно ощутив, на энергетическом уровне) родственную душу, сумел раскрыться и показать собеседнику все свои познания.

Конечно, периодически он обращался к прошлому, вспоминая профана-«медиума» и недалёкого в этих вопросах Метёлкина, но в целом… В целом Рудольф Максимович был на высоте. И Коршунов искренне восхищался его знаниями! Получить такое подтверждение своих способностей от человека, максимально далёкого от области, в которой действовал Синегирский, дорогого стоило! Когда оба собеседника решили заканчивать «посиделки», пивная уже закрывалась. Но разошлись они полностью довольные друг другом.

Через несколько дней Рудольфа Максимовича вновь вызвали к директору Института. Там его вновь ожидал человек в военной форме, с кобурой на поясе, из которой торчала рукоять револьвера, и портфелем, прикованным к запястью. Он отдал честь Синегирскому, предъявил удостоверение (такое же, как у Коршунова), представился спецкурьером, уточнил его фамилию, имя и отчество и проверил его документы. Затем человек открыл портфель и достал оттуда большой, официального вида конверт и бланк ведомости, в который была вписана одна фамилия – Синегирский.

Последний расписался в нужном месте и получил конверт, после чего курьер вновь отдал честь, развернулся и ушёл. Синегирский хотел было открыть конверт прямо в кабинете директора, но тот активно замахал руками и выпроводил своего подчинённого со словами «это ваши тайны, сами разбирайтесь». Найдя уединённое место, Рудольф Максимович открыл конверт и достал оттуда официального вида бумагу. Согласно её содержанию, он был вызван на следующий день на 12.00 к начальнику Специального отдела Объединённого государственного политического управления при Совнаркоме Глебу Ивановичу Бокию. Синегирский пошёл с этой повесткой к директору Института, и тот без звука отпустил его не только на следующий день, но и разрешил сегодня уйти с работы раньше, «для подготовки», как выразился директор.

***

На следующий день Рудольф Максимович прибыл по адресу, указанному в повестке, его пропустили в здание после тщательной проверки документов и указали нужное направление. Войдя в приёмную, он увидел сидящего за столом мужчину с усами, в той же форме, что и у Коршунова и спецкурьера, но с двумя ромбами в петлицах. Мужчина что-то писал.

Синегирский подошёл к столу. Мужчина оторвался от листа бумаги и вопросительно посмотрел на вошедшего. Синегирский поздоровался и протянул ему повестку. Тот взял её, внимательно прочитал и со словами «присядьте, я доложу» встал из-за стола и скрылся за массивной дверью кабинета. Выйдя через несколько секунд, он махнул Рудольфу Максимовичу рукой, приглашая его войти. Тот прошёл в кабинет.

За большим столом, покрытым зелёным сукном, сидел мужчина с бритым черепом, на вид старше Синегирского. К этому столу был перпендикулярно приставлен другой стол, по бокам которого стояло несколько стульев. Мужчина за столом внимательно посмотрел на Синегирского. Рудольф Максимович вновь поздоровался, услышал ответное «здравствуйте», они представились друг другу, Синегирский сел за стол по приглашению Глеба Ивановича, после чего тот нажатием кнопки вызвал своего адъютанта. Бокий распорядился сделать два чая с лимоном, адъютант вытянулся и, развернувшись, вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Бокий встал из-за своего стола, прошёл за другой стол, отодвинул стул и сел напротив Синегирского.

– Итак, Рудольф Максимович, не будем долго ходить вокруг да около. Для начала ещё раз хочу поблагодарить вас за помощь нашей организации в выявлении врагов народа, – Глеб Иванович перегнулся через стол и протянул Синегирскому руку для пожатия. Тот сделал ответный жест, они пожали друг другу руки, после чего сели на свои места. Бокий продолжил:

– По оперативным данным, вы проявляете интерес к различного рода мистическим и оккультным явлениям, изучаете соответствующую литературу и сами проводили некоторые опыты… – он многозначительно посмотрел на Синегирского. Тот замялся. Бокий поощрительно улыбнулся и заговорил о трудах таких личностей, как Папюс, Блаватская и Тухолка, обнаружив своё близкое знакомство с ними. Упомянул он и о Рерихах, показав своё достаточно близкое знакомство не только с их работами, но и с ними самими, а также с их учением. А в заключение сказал:

– Я и сам интересуюсь подобного рода вещами. Мы ведь не одни в этом мире, существуют самые разные виды взаимодействия с миром духовных сущностей – хрустальные шары, например!

Тут Синегирский вновь распознал родственную душу и рассказал о своём первом опыте такого взаимодействия. После получаса медитации на хрустальный шар он увидел в шаре голову другого существа. Его лицо напоминало лицевую часть головы совы-сипухи, но взгляд был осмысленным, и в нём читался интерес. Они смотрели друг на друга несколько секунд, но когда Рудольф Максимович вышел из состояния медитации, лицо исчезло. Больше он этого опыта не повторял.

Во-первых, с чисто научной точки зрения опыт содержал погрешность – он долго всматривался в шар, это могло вызвать аберрацию зрения, а значит, в этом случае он видел своё же собственное искажённое отражение. Во-вторых… если изображение не было аберрацией зрения… то почему тогда оно исчезло, когда он вышел из состояния медитации? И потом… существо могло проявить агрессию… возможно, даже попытаться управлять им, Синегирским… В общем, к таким опытам надо тщательно готовиться. И особенно продумывать, как защититься от нежелательных последствий такого контакта. Но на это у Рудольфа Максимовича постоянно не хватало времени – а возможно, он подсознательно не хотел проводить этот опыт ещё раз…

Когда Синегирский закончил рассказ, принесли два стакана чаю. Бокий заинтересованно выслушал эту историю, задал пару уточняющих вопросов, порадовался откровенности Синегирского и отметил обязательность повторной постановки этого опыта силами как самого Рудольфа Максимовича, так и привлечённых специалистов соответствующего профиля. А потом, потягивая чай, сказал:

– А вот ещё один момент… Вы, насколько помню, поставили вопрос на Учёном совете вашего Института об изучении расширения возможностей человеческого мозга путём медитации, – Синегирский отпил из своего стакана и горестно вздохнул, как бы намекая на печальный исход этого события. Бокий улыбнулся и со словами «да, завистников всегда хватает», несколько раз кивнул, не забывая о чае.

– А ведь на самом деле это очень перспективная тема! – говорил Бокий. – При данном виде исследований отсутствует элитарность, каждый может быть как исследователем, так и исследуемым. И даже исследуемый здесь главный! Без его участия сам опыт не состоится! А если исследователь становится одновременно исследуемым, то возможна погрешность – исследователь запишет в результат не то, что есть на самом деле, а то, что ему показалось! Скажите, Рудольф Максимович, а вы сами – кроме того случая с хрустальным шаром – пробовали медитировать с исследовательскими целями?