Маяк на краю зимы

Тове встала, потянулась и поморщилась: спина затекла после работы.

— Если вам нужны мои размеры — приходите утром. Сегодня у меня один болт, который вылезает из резьбы, как портовый начальник из совещания.

Лисса тихо засмеялась. Даниэль не улыбнулся, но Элина заметила, что его плечи немного расслабились.

***

Вечером над Тихой Гаванью поднялся новый ветер. Он шёл с северо-запада, заставляя дым из труб ложиться над крышами почти горизонтально. Из-за наружной стены порта доносились глухие удары волн. Внутри бухты вода всё ещё оставалась достаточно спокойной, но на мелком причале её уже бросало на камень с неприятным звуком.

Элина сидела в комнате портового дома, разложив черновики на кровати. Стол был слишком мал для двух карт и журнала промеров. Она приколола один лист к стене, используя булавки из дорожного набора. На другом отметила время каждого сегодняшнего измерения. Рядом с гладкой полосой поставила три гипотезы: скрытый подводный уступ, особая форма рифа, изменение поверхностного течения.

Четвёртой гипотезы не было. То, что на островах говорили об огне, ещё не давало права считать его причиной. Ей требовалось сравнить наблюдения при работающем и погашенном устройстве, если такое сравнение вообще позволят провести.

Постучали.

На пороге стояла Тамна с тарелкой горячего супа и маленькой лампой.

— Вы не спускались к ужину.

— Работала.

— Это я заметила. Ваша работа видна даже из коридора. Карты уже по всей комнате.

— Одну скоро сниму.

— Лучше снимите сапоги. От них у меня грязь на ступенях.

Элина послушно расшнуровала сапоги. Тамна поставила лампу на стол, посмотрела на карту.

— Вы сегодня наших ребят привезли с Рифного?

— Капитан Вейр и команда. Я делала промеры.

— Все говорят, что без новой линии не прошли бы к ним.

— Все преувеличивают.

Тамна хмыкнула.

— У нас любят преувеличивать только удачу. С бедой наоборот: будут говорить, что сами виноваты.

Элина взяла ложку.

— Вы часто видите спасателей?

— Часто. Лучше бы реже. Они приходят голодные, мокрые и каждый раз думают, что можно погреть руки над печью пять минут и вернуться в море. А потом я им объясняю, что руки сами себя не накормят.

Она уже собиралась уйти, когда Элина спросила:

— Вы знаете, что такое малый огонь?

Тамна остановилась.

— Есть навигационные. Есть другие. Зачем вам?

— Хочу понять, что защищает берег от наружной волны.

Хозяйка посмотрела на неё иначе. В дверях стало тихо, слышалось только, как за окном стучит незакреплённая жестянка.

— Такие вещи спрашивают у маячного смотрителя, — сказала она.

— Мне все советуют спрашивать у другого человека.

— Иногда другой человек успел прожить здесь дольше.

Она поправила передник и ушла. Элина осталась с супом, который успел остыть, и ещё одним не вполне ясным ответом.

***

К следующему утру ожидали усиления ветра. Об этом знали все: барометр опустился, рыбацкие лодки тянули выше на берег, портовые работники ставили дополнительные подпорки у дверей складов. В городе всё делали без торжественности. Зима на Нордвале не требовала объявления о собственном приходе.

Элина спустилась к станции перед сном — ей нужно было вернуть капитану копию промерного журнала. Даниэль стоял у открытого шкафа и считал спасательные концы. На стене висел лист с погодной сводкой; внизу жирно было обведено слово «северо-запад».

— Завтра наружных промеров не будет, — сказал он, увидев её.

— Я уже догадалась.

— Зато можно заняться архивом.

— Я бы начала с Тове. И с того, что когда-то стояло на рифах.

Даниэль закрыл шкаф.

— Идите. Только учтите: старый маячный огонь не починят карандашом.

— Карандашом можно выяснить, куда подвести лодку с механиком.

Он посмотрел на неё, будто хотел ответить, но сдержался.

На столе лежал список, которого утром там не было. Вверху значилось: «Маячные дома. Подготовка к штормовому свету». Ниже шли три строки с фамилиями. Даниэль заметил её взгляд и перевернул лист.

— Это служебное, — сказал он.

Элина не успела прочесть ничего, кроме названия. Она подумала, что речь о сменах смотрителей: в шторм башне требовалось много людей. Но капитан держал руку на перевёрнутой бумаге слишком долго, словно она была тяжелее спасательных канатов.

— Спокойной ночи, госпожа Арден.

— Спокойной ночи, капитан.

По пути назад Элина остановилась у кромки причала. Вдали, на северном мысе, горел свет «Края», маленький и устойчивый. Ветер гнул деревья на берегу, волна ударяла в волнолом, а огонь не дрожал.

Она ещё не знала, почему после слов «маячные дома» люди на станции перестали шутить. Но записала название в блокнот рядом с завтрашней датой.

Глава 5. Шесть часов света

Даниэль проснулся от того, что перестал слышать дождь.

Он лежал в комнате над спасательной станцией, не открывая глаз, и прислушивался. В трубах потрескивала остывшая вода. За стеной дышал сонный город. Ветер за ночь повернул севернее и теперь давил ровно, без порывов. Такое затишье редко приносило облегчение: оно означало, что море собирает силу на другом участке берега.

На часах было пять утра пятого декабря.

Внизу у радиоприёмника дежурный держал кружку обеими руками. На столе лежала свежая сводка: давление падало быстрее, чем накануне, волна на северном входе росла. Дальний маячный пост уже запросил подтверждение готовности штормового света.

— Келл в порту? — спросил Даниэль.

— С четырёх часов. Ещё не ложился.

— Созови экипаж. Пусть проверят двигатель и оба запасных линя. Никто не выходит на внешнюю сторону без моего решения.

— Рыбаки Рифного спрашивали разрешения на промысел.

— Ответь: выход закрыт. Если хотят спорить, пусть приходят ко мне. До полудня успеют выругаться.

Дежурный усмехнулся и потянулся к микрофону.

Даниэль надел сухую куртку. У дверей станции лежали два ящика с одеялами и аварийным кормом; на одном кто-то мелом написал «Край». Маячный дом располагался на северном мысе Варны, куда со стороны порта приходилось идти долго по воде или ещё дольше по зимней дороге. До основного вала нужно было успеть доставить запасное масло, предупредить смотрителя о закрытии наружного подхода и проверить, где будут ждать два буксира.

В обычные зимы он начинал день с судна. Сегодня первым делом придётся идти к башне.

***

У причала Ивар Келл ругался с рыбацким старостой. У обоих были мокрые шапки, и каждый убеждённо указывал на море, но в разные стороны.

— Вы мне запретите выход, а потом скажете, почему мои люди не заплатили за соль и сети! — кричал староста.

— Если вы не вернётесь, я вообще не смогу спросить, почему вы не заплатили, — отвечал Ивар.

Даниэль прошёл между ними и взял у диспетчера расписание судов.

— Пятого декабря все наружные выходы закрываю по штормовой сводке, — сказал он. — До проверки после вала. Внутренний рейд — по отдельному разрешению с учётом топлива и осадки.

Староста выпрямился.

— Вам легко. Ваша зарплата идёт даже когда море заперто.

— Да, — ответил Даниэль. — И сегодня я на неё должен купить людям возможность вернуться живыми.

— Красиво сказано.

— Ничего красивого. У вас две лодки с мокрыми двигателями и одна без запасного радиоприёмника. Я видел их вчера.

Староста посмотрел на Ивара, явно надеясь найти поддержку.

— С этими лодками вы не пойдёте, — произнёс начальник порта. — Если нужна пища, будем обсуждать склад. Никакого выхода сегодня.

Тот ещё минуту кричал про несправедливость, потом ушёл. Даниэль смотрел ему вслед и понимал: завтра староста вернётся. Вопрос о хлебе никуда не исчезнет после запрета.

— Сколько осталось топлива для «Предела»? — спросил он.

— Достаточно для стоянки у северного подхода и одной внутренней буксировки. Полный запас обещают на другом пароме.

— Обещания в бак не льются.

— Я знаю, Даниэль. Каждое утро вижу это собственными глазами.

Ивар протянул лист с разрешением идти к маячному причалу до ухудшения погоды. У пристани уже ждали три человека в тёмных пальто. За ними стоял чиновник с деревянным ящиком, аккуратно прижавший его к груди. Даниэль узнал одну женщину: Мейда Хольм, торговала сетью и мелкой солью на Рифном. Двух других — Тарена и Юнну — он видел прежде, когда им требовались разрешения на зимний промысел.

Все трое выглядели усталыми и удивительно спокойно держали руки.

— Их повезут? — спросил Даниэль тихо.

Ивар кивнул.

— Смотритель подтвердил необходимость полной меры.

— Врач проверял?

— Документы подписаны.

— Я спросил о враче.

— Медик должен быть у «Края». Не начинай здесь.

Даниэль посмотрел на Мейду. Она была женщиной лет сорока с небольшим, крепкой и упрямой. У её ног стоял небольшой узел с запасной одеждой.

— Вы можете остаться в порту до уточнения сводки, — сказал он.

Мейда подняла голову.

— Нам велели к рассвету.

— Я знаю, что вам велели.

— Тогда зачем спрашиваете? — Она стиснула ручку узла. — У меня сын к весне должен получить место на промысловом судне. Если мы сорвём очередной сбор, ему не продлят причал. Я не могу ждать, пока люди с жалованьем решат, нужна ли вода у нашей деревни.

Даниэль почувствовал знакомый холод внутри. Он слышал похожие слова не раз. В каждом случае обещал себе, что потом разберётся с несправедливыми условиями. После шторма всегда находились новые дела: сломанные причалы, раненые, пропавшие грузы, семьи без крова.

— Я поговорю со смотрителем, — сказал он.

Мейда смотрела без надежды.

— Поговорите. У нас на Рифном уже много лет разговоры почти бесплатные.

***

К «Краю» шли в сером утреннем свете. «Предел» оставил позади портовые склады, миновал внутренний рейд и приблизился к северному берегу Варны спустя больше часа. На подходе течение тянуло судно к каменной стороне ворот; Лисса держала курс на защищённый маячный причал и каждые несколько минут называла фактическую глубину. Ветер был уже достаточно силён, чтобы исключить прямой заход с моря.

Элина тоже находилась на шхуне. Она просилась лишь до северного поста, чтобы осмотреть береговые знаки и сверить наблюдения по ночной волне. Даниэль сначала хотел отказать: в штормовую подготовку посторонний человек только добавляет забот. Но её замеры могли объяснить, какие внутренние проходы останутся пригодными после начала ветра. Он согласился при условии, что она не уйдёт от команды без предупреждения.

— Я собираюсь работать с берега, — сказала она.

— И берег может оказаться небезопасным.

— Поэтому и договорились.

По дороге Элина смотрела в бинокль на рифовую линию. Четыре мили между Варной и Рифным выглядели значительно уже, чем на карте: туман сжимал пространство. Снаружи волны шли высокими рядами, иногда скрывая за гребнями далёкий камень. Внутри пока держалась тяжёлая зыбь.

— Маяк действует на весь проход? — спросила она.

— На четыре мили, когда включён штормовой венец, — ответил Даниэль.

— Каким способом?

Он не сразу нашёл ответ, которым мог бы обойти вопрос, не солгав.

— Скоро увидите.

Она посмотрела на него с раздражением. В обычном разговоре это могло быть насмешкой. Сейчас за его короткой фразой стояло то, что он собирался показать ей без подготовки: люди, за несколько минут теряющие годы жизни.

Он подумал, что должен предупредить. Но тогда придётся объяснить, почему сам помогал доставлять этих людей к башне. Даниэль смотрел на тёмную воду за бортом и молчал.

***

Внутри маячного дома пахло мокрой шерстью, железом и раскалённым маслом. По узкой лестнице поднимались служители с фонарями. Где-то наверху стучала машина, вращавшая обычный навигационный свет. Ниже, в каменной комнате, стояла широкая чаша с матовыми делениями по краю. Она была неподвижной частью самого основания: её нельзя было вынести или заменить принесённым с берега сосудом.

Элина подошла к дверному проёму и остановилась. В камне мерцал не огонь, а слабое внутреннее свечение, едва заметное в полумраке.

— Что это за устройство? — спросила она.

Старший смотритель, мужчина с изрезанными морщинами щеками, посмотрел на Даниэля. Тот кивнул.

— Защитная чаша «Края», — ответил смотритель. — Когда внесена мера, её свет разворачивает наружный вал от входа в бухту.

— Что значит «мера»?

Никто не ответил сразу.

Даниэль видел, как Элина переводит взгляд с чаши на людей, ждущих возле стены. Мейда Хольм сидела на скамье. Тарен держал куртку на коленях, Юнна нервно трогала застёжку воротника. Рядом стоял чиновник с журналом и пером.

— Сколько требуется? — спросил смотритель.

— По расчётному окну шесть часов, — ответил Даниэль. — Четыре мили защиты.

— Значит, двадцать четыре года.

Элина повернулась к нему.

— Двадцать четыре чего?

— Человеческих года, — сказал он.

Она посмотрела на него так, словно не поняла услышанных слов.

— Вы говорите о деньгах?

— Нет.

И здесь уже нельзя было отступить к безопасному профессиональному языку. Он видел её лицо и понимал, насколько страшно звучит обычная для его работы фраза.

— Чаша берёт биологическое время, — произнёс Даниэль. — У человека, который касается её и называет срок. Восемь лет с каждого из трёх хранителей. Это обеспечит четыре мили на шесть часов.

— Это шутка?

— Нет.

Элина подошла к чаше, не касаясь её. На камне были отметки, расположенные равномерно, как на измерительном приборе. Она заметила следы давних прикосновений на краю, где поверхность была отполирована ладонями.

— Человек стареет на восемь лет? За несколько минут?

— Да.

— А вы его потом лечите?

— Лечим, если здоровье ухудшается. Годы вернуть нельзя.

Она резко отвернулась к смотрителю.

— Тогда почему здесь нет врача до начала?

Мужчина показал на дверь: медик действительно стоял у лестницы и разговаривал с помощником. Но в комнате, где люди должны были коснуться камня, его не было.

— Пусть сначала осмотрит их, — сказала Элина.

Чиновник поднял голову.

— Врач уже поставил отметку.

— Я спрашиваю не об отметке.

Даниэль поймал себя на желании приказать всем замолчать. Не потому, что Элина была неправа, а потому что шторм нарастал, время уходило и каждая новая минута могла оставить порт без защиты. Он посмотрел на окно. За толстым стеклом было почти чёрно от дождя.

— Дайте медику пройти, — сказал он смотрителю. — Он должен видеть людей до дара.

Тот колебался, потом кивнул. Даниэль не знал, поможет ли хоть кому-то этот маленький порядок. Но уже не мог стоять и делать вид, что всё, происходящее в комнате, не касается спасательной службы.

***

Первой подошла Мейда.

Чиновник открыл журнал и назвал её фамилию. Женщина поправила платок, осмотрела свои руки, как перед тяжёлой работой, и положила ладонь на каменный край.

— Восемь лет, — сказала она.

В чаше вспыхнуло холодное золотистое свечение. Его было достаточно, чтобы увидеть, как по рукам Мейды побежали мелкие изменения: кожа стала суше, проступили новые складки возле суставов. Она побледнела и на секунду потеряла равновесие. Медик подхватил её под локоть.

Элина не двигалась.

Мейда сидела на скамье, задыхаясь, а чиновник уже записывал результат.

Тарен подошёл вторым. Он попытался пошутить: мол, борода у него и без маяка седеет, хуже не будет. Никто не засмеялся. Когда он назвал срок, его плечи заметно опустились, а лицо стало таким усталым, будто он много дней не спал. Он отвернулся от окружающих, не желая, чтобы кто-то смотрел, как у него дрожат губы.

Юнна долго не подходила.

— Мне сказали, что после этого лодку отца не снимут с причала, — произнесла она. — Это точно?

Чиновник поднял журнал.

— У вас подписано согласие на маячное служение.

— Я спросила про лодку.

Даниэль услышал, как смотритель тяжело вздохнул. Он знал, что Юнна не уйдёт сейчас добровольно в том смысле, который принято вкладывать в это слово. Её семья зависела от причала, от топлива, от зимних разрешений. Магии было всё равно, почему она коснётся камня.

Элина шагнула вперёд.

— Вы можете не делать этого, — сказала она.

Юнна повернулась.

— А вы сможете дать отцу место для лодки?

Элина открыла рот и снова закрыла. Ответ был очевиден. Она не могла.

Даниэль почувствовал, как её взгляд обжигает его даже сильнее вопроса Юнны. Он мог вывести женщину из комнаты силой капитанского приказа? Нет. Имел право требовать оставить порт без штормовой защиты? Тоже нет. Но он мог хотя бы сказать, что услышал угрозу, и не прятаться за словами о необходимости.

— Я поговорю с Иваром о разрешении, — произнёс он.

— Потом? — спросила Юнна.

— Сегодня.

Она посмотрела на чашу и кивнула сама себе. Подошла, положила руку и произнесла:

— Восемь лет.

После дара она опустилась на скамью рядом с Мейдой. Волосы возле висков поседели, кожа на шее стала тоньше. Её лицо не превратилось в старческую маску — она оставалась собой, только уставшей и странно отдалённой от собственного утра.

В камне стало ярче. Смотритель объявил:

— Мера внесена полностью. Двадцать четыре года.

Элина повторила шёпотом:

— Двадцать четыре.

Даниэль вышел в коридор, чтобы не видеть, как чиновник закрывает журнал с удовлетворением человека, закончившего сложную ведомость.

***

Штормовой венец включили за несколько минут до полудня.

Снаружи ветер гнул редкие деревья на склоне Варны. В каменной комнате смотритель повернул тяжёлый рычаг. Свет пошёл вверх по узкой шахте и развернулся кольцом над башней. Он был не похож на обычный маячный луч: не вращался, не рассекал туман полосой. На миг вокруг оголовка «Края» возникла широкая бледная дуга, точно воздух над морем стал плотнее.

Внешний вал пришёл к Игольным воротам несколькими огромными рядами. Даниэль смотрел с площадки маячного дома, как ближайший гребень поднялся выше каменной скалы и вдруг накренился в сторону пустынных северных рифов. Вода не исчезла. Она ударила по камням далеко от бухты, взметнув белую стену. Следующий гребень повторил путь. Между ними порыв ветра сорвал с площадки лёгкую деревянную щепу, и она пронеслась мимо лица капитана.

Элина стояла рядом, вцепившись в поручень. Она смотрела не на свет, а на границу, по которой менялось направление волн.

— Четыре мили? — спросила она.

— Да.

— А за пределами?

— Там всё как было. Медный этим не прикроешь.

Она не ответила. Достала из кармана блокнот, но пальцы тряслись от холода и гнева так сильно, что карандаш дважды упал на камень.

— Это можно измерить, — сказала она наконец.

Даниэль посмотрел на неё. Сейчас он не был готов слышать слово «измерить»: три человека в соседней комнате лежали под одеялами и старели у него на глазах.

— Можно, — ответил он. — Если не пойдёте на наружную площадку.

— Я не сумасшедшая.

— Это сегодня меня радует.

Он не хотел шутить, но привычная короткая фраза вышла сама собой. Элина посмотрела так, что ему стало стыдно.

***

«Предел» оставался у защищённой стороны северного мыса. После включения венца Даниэль вернулся на судно и проверил сообщения портового радио. Рыбацкая лодка у внутреннего причала не успела вернуться до штормового сигнала; её двигатель отказал на мелкой воде. Теперь сильный ветер прижимал её к каменной стенке. Капитан не стал вести шхуну навстречу наружному валу. Лисса предложила пройти по прикрытому внутреннему участку, взять лодку на короткий буксир и вернуться к маячному причалу до усиления обратной зыби.

— Дойдём? — спросил Даниэль.

— До первого поворота — да. Дальше не знаю. Посмотрим по фактической воде.

Он кивнул.

Шхуна пошла вдоль склона, где свет отворачивал главные гребни от входа. Но ветер всё равно сбивал людей с ног. Дождь хлестал почти горизонтально. Матросы работали пристёгнутыми, а на корме запретили стоять без страховки.

К застрявшей лодке подошли с подветренной стороны. Элина не была на судне: Даниэль оставил её у маячного дома вместе с наблюдателями, где она могла сравнивать линию гребней, не мешая буксировке. Радио хрипело. Лисса дважды попросила повторить команду, прежде чем повернула руль.

В нужный момент судно почти остановилось. Матрос подал буксирный конец, второй выбрал слабину. Рыбаки успели перебраться на безопасный борт до того, как их лодку окончательно прижало к камню. Буксировать её в море Даниэль не стал: корпус протекал, и риск для людей был неоправдан. Лодку закрепили к стационарному кольцу для подъёма после шторма.

— Потеряем, — сказал её хозяин.

— Возможно, — ответил капитан. — Но сейчас не потеряем вас.

Мужчина выругался, потом расплакался от злости. Даниэль не стал обнимать его или говорить, что всё будет хорошо. Он попросил матроса принести сухую куртку и чай.

Возвращались медленно. На открытой стороне ворот вода грохотала о камни так, что дрожали стёкла рубки. Внутри бухты оставались сильный ветер и мелкая злая волна, но того вала, который разбил бы суда о внутренний причал, не было. Чужие годы действительно покупали спасение.

Даниэль знал цену этому зрелищу лучше большинства. И оттого не мог смотреть на море без благодарности к тем, кто за него заплатил, и одновременно без стыда.

***

К вечеру на «Крае» в каменной чаше осталось меньше меры. Смотритель отмечал расход по часам. Каждый защищённый час забирал четыре человеческих года; через четыре часа в чаше оставалось восемь. Даниэль проверил показания, когда пришёл с судна за свежей сводкой. Погода ещё держалась тяжёлой, и прекращать венец было рано.

В соседней комнате Мейда лежала с закрытыми глазами. Тарен пил тёплую воду мелкими глотками, Юнна пыталась завязать шнурок на ботинке, но пальцы её плохо слушались.

Элина сидела у окна, не снимая пальто. На коленях лежал блокнот. В нём было много чисел и ни одного вывода.

— Вы видели, что произошло? — спросил Даниэль.

— Видела.

— И что думаете?

Она посмотрела на Юнну. Та наконец завязала шнурок, но сразу распустила узел и начала снова, словно не верила собственной работе.

— Думаю, у вас в городе слишком много людей умеют говорить слово «добровольно», не глядя в лицо тому, кто отвечает.

Даниэль выдержал её взгляд.

— Да.

— И вы знали.

Он не стал прятаться за словом «традиция».

— Знал.

— Давно?

— Достаточно, чтобы не иметь оправдания.

Она закрыла блокнот.

— Если я вам сейчас скажу погасить венец, вы погасите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вал ещё стоит за воротами. За стеной лежат лодки, дома и люди, которые не выбирали, когда придёт шторм.

Элина сжала пальцы на обложке.

— А эти трое выбирали?

Он не ответил. Никто из них не заслуживал лёгкого ответа.

***

Штормовой свет держался ровно шесть часов.

Когда внешняя волна начала спадать, смотритель дождался подтверждения береговых постов и уменьшения фактической высоты вала. Затем выключил защитный венец. Над башней снова остался только обычный масляный навигационный огонь. Гребни за воротами ещё бились о рифы, но уже не поднимались прежней стеной.

В каменной чаше не осталось ни одного деления запаса.

Даниэль проверил цифры: двадцать четыре человеческих года были внесены, двадцать четыре израсходованы. Сначала ему показалось, что в этой точности есть хотя бы утешение: маяк не потребовал лишнего. Потом он увидел, как Мейду выносят к повозке под тёплым одеялом, и от мысли об утешении стало тошно.

У лестницы стоял врач и просил немедленно доставить Тарена в лечебницу. У мужчины сбилось дыхание, он не мог самостоятельно пройти вниз. Юнна отказалась от сопровождающего, потом на последней ступени всё же протянула руку матросу. Никто из них не стал благороднее от случившегося. Они только постарели.

Элина подошла к Даниэлю возле дверей.

— Где их семьи?

Он назвал Рифный и Заводь, объяснил, куда отправят людей после осмотра.

— Мне нужно поговорить с ними, — сказала она.

— Сейчас они устали.

— Тогда когда смогут. Я хочу понять, как их вызвали. И кто решил, что восемь лет — честная цена именно с этих людей.

Даниэль посмотрел в сторону тёмных окон.

— Совету это не понравится.

— Я работаю не над тем, чтобы нравиться совету.

— Вы работаете над картой.

— А карта, оказывается, ведёт прямо к этому дому.

Она ушла вниз по лестнице, придерживаясь за влажный камень. Даниэль остался у порога и смотрел на пустую чашу, пока смотритель не попросил освободить проход для носилок.

Внизу, в сумерках, море ещё грохотало. В Тихой Гавани люди уже разбирали повреждённую кровлю рыбного склада, где венец не мог остановить ветер. Спасатели спорили, какую лодку вытаскивать первой. Каждый делал работу, без которой завтра станет хуже.