Низина и Башня

– Хорошо, – шепчет Лея в ухе. – Сейчас будет кружок доверия. Дыши, Вара. Не обязательно сразу рассказывать им про белую комнату.

Первой говорит тихая девочка с книжкой.

– Я Алла, – шепчет она. – Верхний круг, сектор «Сады».

Все слегка удивляются: Верхний круг – это уже почти сказка.

– Меня сюда направили после… – она запинается. – После того, как я перестала различать, какие воспоминания настоящие, а какие записанные.

Пожимает плечами.

– «Реабилитация» для меня – это шанс снова что-то понимать.

Зоя:

– Зоя, Средняя терраса, «Орбита», – говорит уже увереннее. – Считается, что я слишком агрессивно реагирую на попытки взрослых переписывать мою жизнь.

Улыбается с вызовом.

– «Реабилитация» – это когда тебя берут за шкирку и говорят: «давай мы научим тебя злиться правильно».

Рома:

– Рома, Низина-1, – коротко бросает. – Складские рейды, чёрный рынок, стандартный набор.

Смотрит на пол.

– «Реабилитация» – это когда тебя пытаются поставить на полку обратно.

Артём:

– Низина-2. Артём, – чешет затылок. – У меня была маленькая мастерская по «подлатке» носителей.

Задумывается глубоко, видимо, подбирает слова, как выдать идеальное определение.

– «Реабилитация» – это когда вместо того, чтобы признать, что без нас ваш бизнес развалится, вас зовут в гости через задний вход и говорят: «теперь работай по правилам».

Мы смеёмся. Даже Алла улыбается.

Кирилл кивает, записывая пару слов рядом с именами: «понимать», «злиться», «полка», «правила».

– Варвара? – поднимает он на меня глаза.

На секунду воздух становится плотнее.

Внутри поднимаются слова, которые лучше бы не поднимались: склад, шар Б-19, белая комната, кнопка «стереть».

Я делаю вдох.

– Вара, Низина-3, – рассказываю бодро. – Контрабанда памяти.

Поворачиваю браслет, чтобы все видели.

– У меня высокий резонанс и низкая терпимость к тому, когда за меня решают, что мне помнить.

Несколько смешков.

– «Реабилитация» для меня – это пока что раздражающее слово в расписании, – добавляю. – Посмотрим, что вы под ним понимаете.

Кирилл смотрит внимательнее, чем остальные.

– Честно, – начинает осторожно. – Мне нравится.

На доске рядом с моим именем появляется: «решать самой».

– Хорошо, – подводит он итог. – Раз уж мы начали с честности, давайте её и сохраним.

Он проходит взглядом по списку.

– Я здесь не для того, чтобы сделать из вас «удобных граждан». Моя задача в том, что вы должны выйти отсюда целыми. Насколько это возможно.

– А насколько это как? – уточняет Зоя. – В процентах.

– Не знаю, – отвечает он честно. – Это и есть эксперимент. Но одно я обещаю: здесь вы имеете право говорить, если что-то кажется вам неправильным.

Кивает на браслеты.

– Не только кнопке.

Я ловлю себя на том, что чуть расслабляюсь.

– Звучит почти благородно, – шепчет Лея. – Опасный тип. Если взрослый говорит честно, это всегда подозрительно.

– У нас цельная семья параноиков, – отвечаю я себе мысленно.

Инструктаж длится недолго.

Кирилл рассказывает о режиме дня, о том, что реабилитационные группы первые месяцы не допускают к самостоятельной работе с тяжёлыми носителями, что у нас будут общие занятия с «синей» линией – обычными студентами, и отдельные со своими психологами.

– Вы не заключённые, – подчёркивает он. – Но и не совсем свободные.

Вздыхает.

– Впрочем, свобода всегда было понятием относительным даже на верхних террасах.

– Философ, – констатирует Лея. – Осторожно, может начать цитировать что-нибудь умное вместо того, чтобы давать инструкции.

В конце Кирилл раздаёт каждому маленькую бумажку.

– Это неофициальная часть, – сообщает он. – Здесь мой личный канал связи. Если кто-то из вас решит, что наставник или врач нарушает ваши границы, вы можете написать мне напрямую.

Добавляет, глядя на нас:

– Да, я понимаю, что говорю это людям, которые умеют обходить любые протоколы. Но всё же прошу, сначала попробуйте честный путь.

– А потом уже взламывать? – уточняет Артём.

– Надеюсь, до «потом» не дойдёт, – улыбается Кирилл.

Когда я возвращаюсь в свою комнату, уже совсем темно.

Город внизу превратился в россыпь огней.

Низина светится отдельными пятнами там, где кто-то включил вывеску, не побоявшись, что в очередной раз выбьет пробки.

Свет от реклам «Палимпсеста» отражается в воде, как чужая память в стекле.

– Ну как, – спрашивает Лея. – Нравится твой новый зоопарк?

– Он скорее лаборатория, – отвечаю задумчиво. – Только непонятно, кто тут подопытные: мы или они.

Я сажусь на подоконник, поджав ноги.

Комната кажется слишком просторной. Места чересчур много, стены сверх меры новые.

Я мысленно рисую поверх них пятна сырости, старые плакаты, соседскую одежду, развешанную на верёвке.

Только чтобы не забыть, как выглядит настоящая жизнь.

– Вара, – тихо произносит Лея. – Я тут пока ты ходила, полазила по их внутренней сети.

– И? – сердце невольно ускоряется.

– И у них есть отдельный закрытый сегмент, – отвечает она. – Для проектов работы с Низиной.

Слышу как быстро бегают по клавиатуре её пальцы, открывая нужное окно.

– Название папки: «Пилотная программа КОНТУР. Дети-резонаторы».

У меня мгновенно холодеют пальцы.

Белая комната.

Серая рубашка.

Мальчик, тянущий руку к панели.

– Не лезь туда, – автоматически прошу. – Пока.

– Я и не рвусь, – бурчит Лея. – Там защита, как на казённых счетах. Я только отметила координаты. Это как маяк.

Слышу скрытое волнение в голосе.

– Но, Вара… Они не просто так забирают резонаторов из Низины. У них это давно в привычке.

– Знаю, – шепчу. – Я это уже видела.

Поднимаю глаза на море.

– Уверена, я когда-то была их экспериментом. Вопрос в том, кем я буду теперь.

Снизу, из Низины, доносится слабое эхо музыки, кто-то включил колонку на весь двор.

Звук поднимается вверх по стенам, цепляется за уступы, долетает до моего окна.

Между мной и этим двором сотни метров воздуха, кирпича и воды.

Но это всё равно мой звук.

– Низина, – говорю я. – Ты со мной?

Лея фыркает:

– Мы, конечно. Мы не такие, как этот город. Своих не стираем.

Я прижимаю лоб к холодному стеклу.

Комната над пропастью всё же не самое плохое место, чтобы начать войну за своё прошлое.

Главное не дать им убедить меня, что оно им принадлежит.

Глава 5. Город на стёртых строках

В Низине утро обычно начинается с крика. Кто-то орёт на ребёнка, который уронил кастрюлю с водой. Другой ругается из-за того, что сосед опять подключился к его электричеству. Остальные просто включили музыку слишком громко, чтобы не слышать остальное.

Здесь же утро начинается с мелодии. Тонкий звук вырывается из браслета у меня на запястье, как будто кто-то настроил будильник внутри кровеносной системы.

07:30

ОБЩИЙ ПОДЪЁМ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВЫЙ ДЕНЬ

– Так и вижу, как кто-то в отделе мотивации целый день придумывал эту фразу, – ворчит Лея в ухе. – «Добро пожаловать в новый день». А можно я вернусь в старый?

– В старом нам пришлось бы сначала перелезть через троих соседей и стиральную машину, – замечаю я, открывая глаза. – Тут хотя бы можно встать, не наступив никому на лицо.

Комната всё такая же: светлая, чистая, аккуратная.

А я всё та же: с головой, полной чужих картинок и своих вопросов.

Тянусь к окну, всё ещё сонная.

Низина внизу только просыпается. Даже отсюда видно, как кое-где поднимается дымок, кто-нибудь уже поставил на плитку чайник, кто-то жарит утром рыбу, потому что другого времени нет, да и ассортимент к завтраку оставляет желать лучшего.

По крыше одного из домиков бегут дети, играют в «коридоры»: прыгают с бетонного выступа на каменный, крича так, что их голос слышен даже на скале.

– Смотри, – шепчет Лея. – Твои корни машут тебе.

– Они не знают, что я тут, – говорю грустно. – И это, возможно, самое милосердное в этой истории.

Запах моря добирается до меня даже через стекло. В Низине оно пахло только по особым случаям, когда ветер был правильный и когда у кого-то хватало денег купить рыбу не из канала, а настоящую.

В Академии море ближе, чем любой рынок, но до него всё равно не дотянуться, вроде близко, но недостижимо.

Столовая блока «Южный уступ» похожа на картинку из буклета: длинные столы, ровные ряды стульев, автоматы с едой, на которых всё красиво нарисовано и ещё изящнее подписано. «Омлет протеиновый, обогащённый». «Каша зерновая с витаминами». «Напиток цитрусовый с электролитами».

Дома еда никогда не называлась «обогащённой». Она означала просто «есть». Не завтрак, не ужин, а отчёт за день:

– Сегодня было есть.

– Вчера не было.

Здесь же у каши список витаминов длиннее, чем мои планы на жизнь, там любое блюдо делилось на две категории: «досталось» и «в этот раз опять мимо».

– Так, – шепчет Лея. – Провожу для тебя экскурсию по богатой жизни. Слева углеводы, справа фантазии диетологов.

Я беру поднос, двигаюсь в очереди. Вокруг те же лица, что вчера в группе, плюс ещё несколько новых ребят с «реабилитационными» браслетами. К ним специально подсаживаются двое из «синих», тех сразу видно по форме: всё выверено по размеру, ни одного лишнего значка, осанка как у людей, которые никогда не носили тяжёлые коробки.

– Это наши зрители с балкона лучшей жизни, – едва слышно комментирует Лея. – Сейчас начнут делать вид, что им очень интересно, как живётся в Низине.

– Как там живётся, мы и сами не знаем до конца, – отвечаю шёпотом, пока иду с подносом занимать укромное местечко, если его вообще можно представить в подобном месте. – Все там слишком заняты выживанием.

Омлет выглядит подозрительно ровным, как будто его выдавили из принтера. Каша так …как и должна выглядеть. Поэтому её и выбрала. Во-первых, она хотя бы похожа на то, что я видела в детстве. Во-вторых, её сложнее испортить, даже если очень стараться.

– Ты серьёзно? – возмущается Лея. – У тебя впервые в жизни доступ к «протеиновому омлету с электролитами», а ты берёшь… кашу?!

– Я девочка из Низины, – говорю. – Мы не доверяем еде, которая звучит как диагноз.

Кстати, взяла ещё и чёрный чай. Его здесь называют ничуть не скромнее: «напиток тонизирующий».

Вспоминаю, что у нас «тонизирующим» называли всё, что удавалось не разбавлять водой второй раз.

Сажусь за крайний стол, спиной к стене, лицом к залу. Привычка, выработанная жизнью, в наших местах так безопаснее, видно, кто входит и выходит.

Ко мне тут же подсаживается Рома, молча.

Через пару минут Артём, с горкой всего, что можно было положить на поднос.

– Я подумал, – говорит Артём, едва ли не стесняясь, – если программа реабилитации включает бесплатную еду, надо воспользоваться этим по максимуму.

– Ты собираешься реабилитировать все свои пищевые травмы сразу? – спрашиваю с улыбкой.

– Точно, – кивает он. – Пусть Академия хоть в чём-то по-настоящему поможет.

Он шутит, но в том, как он смотрит на тарелки, есть что-то от всех нас оттуда: недоверие, замешанное с жадностью. Как у человека, который слишком хорошо знает, что это – сидеть без ужина, потому что вчерашнее принесли позже, а чаще и не принесли вовсе.

К нам подходит Зоя, ставит поднос, садится.

– Ну что, – оглядывается она, – уже нашли кнопку «выход» из этой игры?

– Кнопка «выход» – это окно, – замечает Рома. – Но там слишком высоко.

– И всё равно вернут обратно, – добавляю я. – В лучшем случае, в медблок. В худшем, в протокол.

Мы едим. Не шумно, не молча – где-то посередине.

Через пару минут к нашему столу подходит девочка из «синих», одна из тех, кого я вчера видела в кафе за стеклом.

Идеальная форма, прекрасные волосы тугим пучком. Даже значок «Палимпсеста» на лацкане сидит так, как будто у него свой персональный стилист.

– Можно? – спрашивает она заинтересовано.

Даже без вопроса она всё равно опустилась бы рядом, с той уверенностью, с которой люди занимают своё привычное место.

– Садись, – кивает Зоя. – Мы людей не кусаем. Иногда.

Девочка садится. Выглядит так, будто делает что-то отчаянно смелое: вообразите, спускается к нам, проблемным.

– Я Кира, – представляется. – Первый курс, общий факультет кураторов.

Поворачивается ко мне:

– Ты та самая из Низины-3?

– Одна из немногих, – отвечаю сухо. – Низины хватает на нескольких тех самых.

Кира чуть улыбается.

– Простите, если вопрос странный, – говорит она с едва сдерживаемым волнением, – но правда, что у вас…

Она запинается, ищет слово.

– Что у вас не у всех есть доступ к базовым процедурам коррекции?

Артём чуть давится кашей.

– У нас не у всех есть доступ к базовым вещам, потому что слово «база» там – это крыша, которая ещё не упала, – отвечает он. – Про процедуры коррекции можешь даже не начинать.

– Мы всё же имеем доступ к одной процедуре, – добавляю с картонной улыбкой. – Называется «забыть, потому что так проще, чем думать, как это исправить». Бонусом она бесплатная.

Кира хмурится.

– Нет, я не… я просто читала в отчётах, что нижние секторы чаще страдают от неотрегулированной травматической памяти. И что иногда это приводит к…

Она делает неопределённый жест рукой.

– К росту криминогенной активности.

– Перевожу, – шепчет Лея, уже не сдерживаясь. – Они считают, что если людей в Низине не лечить, они начинают воровать. Какая неожиданность, учитывая отсутствие еды и работы.

– В отчётах всё звучит красиво, – говорю я уже вслух. – На самом деле всё проще.

Я поднимаю ложку.

– Если у тебя есть каша, но нет денег и шансов, ты или продаёшь чужую память, или свою. А иногда и то, и другое.

Ставлю ложку обратно.

– А потом ты просыпаешься утром и вспоминаешь не своё детство, а чужое. И думаешь, что так оно и должно быть.

Кира молчит.

Я вижу, как она сжимает пальцы на своей чашке, и понимаю: это, возможно, первый раз, когда отчёты с цифрами в её голове совпадают с живым голосом напротив.

– «Палимпсест» старается… – начинает она и осекается.

– Старается сохранить стабильность, – заканчивает за неё Зоя. – Мы знаем.

Она злорадно улыбается.

– Вопрос в том, чью именно.

Мы замолкаем.

Каждый доедает свой «обогащённый» завтрак в своём темпе.

Первая лекция называется так пафосно, что хочется развернуться и уйти:

АРХИТЕКТУРА ПАМЯТИ ГОРОДА

Аудитория С-3 – амфитеатр. Ступенчатые ряды, большой экран вместо доски, стол преподавателя внизу.

Я сажусь ближе к середине, чтобы не привлекать внимание, но и не сидеть на самой верхней ступени, где любят прятаться те, кто собирается спать.

Рядом Рома и Зоя. Артём занимает место чуть выше, чтобы лучше видеть, где выходы.

По синей линии к нам подсаживаются обычные студенты Академии.

Они переговариваются, шуршат планшетами, привычно отмечаются в системе.

У некоторых на браслете значок «Староста группы». Кто-то имеет гордую отметку «Стажёр Палимпсеста».

– Слушай, – просыпается Лея. – Это как смотреть на верхний этаж Низины, который построили по чужому проекту. Всё тот же город, только с другим уровнем доступа.

Преподаватель появляется почти незаметно.

Женщина лет сорока, худощавая, в тёмной рубашке и пиджаке. Волосы собраны в хвост, на носу тонкие очки.

– Доброе утро, – говорит она, и микрофоны под потолком тут же подхватывают её голос, разнося по залу. – Меня зовут Вера Сергеевна. Я отвечаю за курс «Архитектура памяти города».

На экране за её спиной вспыхивает логотип:

тот самый знак «Палимпсеста», только не серебристый, а выведенный линиями, как чернилами: один текст, поверх него второй, чуть смещённый, видны старые буквы, проступающие сквозь новые.

– Кто может сказать, что такое палимпсест? – спрашивает она без предисловий.

Несколько рук поднимается сразу.

Кира, конечно, тоже тянет руку. Видно, что она привыкла отвечать первой.

– Палимпсест, – начинает она, когда Вера кивает ей, – это рукопись, с которой стерли первоначальный текст и нанесли новый поверх. Но следы старого всё равно остаются. Их можно увидеть при специальной обработке.

– Отлично, – кивает Вера. – Классическое определение.

Она делает пару шагов по сцене.

– В нашем городе «Палимпсест» – это не только название корпорации. Это принцип, по которому мы работаем с памятью. У города есть обычные люди и резонаторы. Особенно интересны вторые, это те, у кого мозг умеет входить в чужую память, как в настроенную волну: подстраиваться под чужие сигналы, проживать их и выравнивать. Без вас Палимпсест просто железо и красивые слоганы.

Я не люблю это слово – «уметь входить». Точно речь идёт про удобную дверь, а не про то, что тебя иногда затягивает в чужую жизнь до точки, где забываешь, где своё.

На экране появляются две картинки:

Слева старый, потёртый лист с буквами, почти исчезнувшими.

Справа тот же лист, но с ярким новым текстом.

– Мы не уничтожаем память, – продолжает Вера. – Мы работаем с её слоями.

Она проводит ладонью по воздуху, и справа начинают проявляться старые буквы, всплывая через новый текст.

– Старый слой можно приглушить, сделать менее доступным, но он не исчезает полностью.

Я чувствую, как у меня внутри что-то откликается.

Белая комната.

Дети в серых рубашках.

Мальчик у панели.

«Мы всего лишь сделаем так, чтобы их родителям было легче».

– Мы защищаем людей от травм, – утверждает Вера уверенно. – От войны, катастроф, криминального опыта. Мы даём им возможность жить дальше, не возвращаясь к тому, что делает их жизнь невыносимой.

– «Мы» – это вы, – замечает чуть слышно Лея. – А «они» – те, кто не вписывается в красивую картинку.

На экране меняется изображение.

Теперь схема города.

Кольца террас, отмеченные разными цветами: Верхний круг, Средняя терраса, Низина.

По периметру значки:

• «Модули коррекции» – в верхних секторах.

• «Пункты психологической поддержки» – на средней террасе.

• «Мобильные бригады стабилизации» – в Низине.

– Наша задача, – объясняет Вера, – выстроить такую архитектуру памяти, чтобы город мог переживать кризисы и оставаться устойчивым.

Она говорит хладнокровно, взвешено.

Слова ложатся ровно, как плитка в коридоре административного корпуса.

– Что это означает для резонаторов? – продолжает она. – Вы —это те, кто работает со слоями памяти напрямую. Вы можете входить в чужие воспоминания, помогать их перерабатывать, переводить острый опыт в более мягкий.

Театральная задержка для привлечения внимание и расставления акцентов.

– И вы же можете разрушить архитектуру, если будете действовать без системы.

– Низина как несогласованный ремонт, – переводит на человеческий Лея. – Лепим, чем придётся.

Я поднимаю руку. Сама не понимаю, зачем.

Вера замечает:

– Да, Варвара?

– Вы говорите, что не уничтожаете память, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Но…

Пытаюсь не быть резкой, беру себя в руки.

– Бывают случаи, когда стирают целые куски, правда? Не просто приглушают. Например, первые годы жизни. Или целый район.

В аудитории воздух будто немного густеет.

Кто-то из «синих» тихо фыркает. Зоя чуть поворачивается ко мне, взглядом говорит: осторожно.

Вера не сразу отвечает.

Она смотрит на меня так же внимательно, как Кирилл вчера, только в её взгляде меньше тепла, больше анализа.

– Вы задаёте серьёзный вопрос, – реагирует наконец. – На первом занятии обычно ограничиваются теорией.

– У нас в Низине бывает, что теорию привозят в мешках, – сообщаю между делом. – И называют это гуманитарной помощью.

Я пожимаю плечами.

– Мне просто интересно, как называется то, что было у нас. В ваших терминах.

Несколько студентов в форме явно напрягаются: слово «Низина» для них звучит как «другая планета» или диагноз, который они никогда не получают.

Вера смотрит на схему города.

Потом снова на меня.

– В истории нашей работы были разные проекты, – произносит она аккуратно. – В том числе и те, которые сейчас считаются спорными.

Взгляд не переводит, проверяет, выдержу ли. Я легко справляюсь. Спустя мгновения вновь возвращается к теме.

– Были попытки масштабных интервенций. Это как раз то, что вы называете «стереть район». Сейчас мы признаём, что такие методы опасны и для города, и для людей.

Представляю, Лея где-то у себя, наверное, сжимает браслет так, что корпус трещит.

– Она это сказала, – почти шепчет Лея совершенно растеряно. – Она это сказала. Масштабные интервенции.

– А дети? – я решила не останавливаться.

В животе всё сжимается, но слова уже вырвались.

– Эксперименты с детьми-резонаторами тоже относятся к «части истории»?

Сейчас в зале тихо совсем. Даже те, кто до этого скучал, уткнувшись в планшеты, поднимают головы.

Вера молчит чуть дольше.

Я почти слышу, как внутри неё шелестят протоколы: что можно сказать, что нельзя, как сформулировать, чтобы осталось контролируемым.

– В архиве действительно есть проект «Контур», – холодно заявляет она наконец. – Экспериментальная программа работы с группой несовершеннолетних резонаторов.

Её голос остаётся невозмутимым.

– Официально проект закрыт. Результаты признаны неоднозначными, методы устаревшими.

Она делает шаг к экрану.

– Именно поэтому вы здесь учитесь по другим протоколам, – добавляет. – Чтобы подобное не повторилось.

Она говорит правильные слова.

Слишком верные.

– То есть, – тихо спрашивает Рома с горькой иронией, – если кто-то пострадал от этих устаревших методов, им просто повезло родиться раньше?

Вера смотрит на него.

– Мы не можем изменить прошлое, – выражается она прямо. – Но можем работать с его последствиями.

Она оглядела аудиторию уже строгим взглядом.

– В том числе для тех, кто здесь.

Я не знаю, утешает ли это кого-нибудь.

Но в её голосе есть что-то, чего я не ожидала: не раскаяние, нет.

Понимание.

И всё равно: эта осознанность стоит слишком дорого.

После лекции нас распределяют по секциям: часть уходит на тренажёры резонанса, другие на общие курсы.

Моей группе выпадает час в так называемой «лаборатории прикладной памяти».

– Ты только послушай название, – Лея моментально реагирует. – «Прикладная память». Как будто её можно пришить, как заплатку.

Лаборатория – это длинный зал с прозрачными кабинами, в которых стоят кресла, похожие на то, в котором я уже лежала в медблоке.

На стенах схемы мозговой активности, графики, диаграммы.

У столов преподаватели-практики, у каждого имеется по паре-тройке студентов.

Нас встречает женщина в халате с вышитым логотипом «Палимпсеста».

На бейджике написано: «Ольга Геннадьевна. Практикующий куратор памяти».

– Добрый день, – она улыбается. – Сегодня у нас вводное занятие. Я покажу вам, как выглядит стандартная сессия коррекции, и мы обсудим, чем она отличается от…

Она делает красивую задержку.

– От дилетантского вмешательства.

– Привет, Низина, – тихо усмехается Лея. – Сейчас будут объяснять, чем отличается «мы помогаем» от «вы залезли не по протоколу».

На экране перед нами появляется видеозапись:

Женщина средних лет, с усталым взглядом, сидит в кресле. К её вискам подсоединены сенсоры. Рядом куратор, молодой мужчина, держит в руках планшет.

– Это стандартный случай, – объясняет Ольга. – Посттравматический синдром после техногенной аварии. Вспышки паники, ночные кошмары, невозможность находиться в общественных местах.

На графике рядом с видео вспыхивают красные пики.

– Наша задача приглушить острый эмоциональный заряд, – сообщает она воодушевлённо. – Мы не стираем факт. Лишь изменяем реакцию.

Куратор на экране говорит женщине какие-то мягкие слова, просит её вспомнить конкретный эпизод.

Графики взлетают ещё выше.

Потом он делает несколько движений по интерфейсу, как художник, который растушёвывает слишком яркую краску.

Пики становятся ниже.

– При этом, – продолжает Ольга, – мы сохраняем опорные элементы. Имя погибшего, дата, общий контекст. Человек не превращается в того, кто «ничего не помнит». Он просто перестаёт проживать смерть близкого каждый раз так, будто она происходит прямо сейчас.

На экране женщина выдыхает. Лицо разглаживается. Глаза становятся менее напряжёнными.

– Вот это, – сообщает Ольга чуть ли не торжественно, – коррекция.

Она поворачивается к нам.

– А вот то, что делают на чёрном рынке, – это чаще всего обрезка.

Она проводит рукой по диаграмме, и на графике исчезает целый кусок линии.