Низина и Башня

Металлический голос прерывает её комментарии:

– Абитуриенты по программе реабилитации, пройдите к жёлтой разметке. Абитуриенты по общему конкурсу, оставайтесь на синей. Медицинский блок по зелёной с сопровождением.

Где-то слева открывается дверь. Выходит Мира.

Она сразу выделяется: не халат, не строгий костюм, а то же серое пальто, в котором была в Низине. Будто напоминание: мир за стеной всё ещё существует.

– Варвара, – кивает она. – Подойдите, пожалуйста.

Я делаю шаг вперёд.

Мои мокрые следы смешиваются с жёлтой линией, и это кажется мне слишком точной метафорой.

Мальчишка-антенна косится, потом тоже подходит ближе, как будто моя решимость немного заражает.

– Это группа А-Реа-17, – информирует Мира, глядя на свой браслет. – На данный момент – два человека. Остальные прибудут позже.

– Всегда мечтала о маленьких группах, – не выдерживаю. – Индивидуальный подход и всё такое.

Мальчишка тихо хмыкает.

Смотрит на меня осторожно, как на животное, которое может оказаться либо опасным, либо своим.

– Начнём с регистрации и первичного осмотра, – Мира делает приглашающий жест. – Пожалуйста, по жёлтой линии до конца холла.

Жёлтая ведёт вдоль стены, мимо стеклянных дверей. За одной небольшое кафе: барная стойка, автоматы с напитками, столики, у которых сидят несколько синелинейных студентов. Они жуют что-то, смотрят в экраны, обсуждают чужие экзамены.

Ни одного браслета типа моего.

– Смотри на логотипы на их кружках, – обращает внимание едва слышно Лея. – Внутренние бренды Академии. Если получится, укради такую. Будем рассматривать как моральную компенсацию.

Я стараюсь не улыбаться.

И не смотреть слишком долго, чувствую на себе взгляды из-за стекла.

Особенно одной девочки с идеальной причёской и превосходно ровной осанкой. Она смотрит на нас, как на телевизор: чуть с любопытством, но без настоящего участия.

Внутри Академии тоже есть свои зрители.

В конце холла жёлтая линия упирается в дверь с надписью:

РЕГИСТРАЦИЯ

ПЕРВИЧНЫЙ ОСМОТР

Мира открывает её картой.

За дверью маленький зал, похожий на приёмное отделение: три кабинки, несколько стульев, стойка с терминалом.

За стойкой парень лет двадцати в белом халате. Лицо усталое, но доброжелательное, как у тех, кто работает с людьми весь день и ещё не научился их ненавидеть.

– Новенькие? – спрашивает. – По реабилитации?

– Да, – отвечает Мира. – Группа А-Реа-17. Варвара Котова, Низина-три. И…

Она смотрит на мальчишку.

– Роман Ковалёв, – бурчит тот. – Низина-один.

Мы встречаемся взглядами.

Он чуть дергает плечом, будто говорит: «Ну вот, познакомились».

– Прекрасно, – парень за стойкой улыбается. – Меня зовут Денис. Я младший куратор медицинского блока. Сейчас снимем показания браслетов и проверим общий статус.

Он кивает на свободный стул.

– Кто первый?

– Дама вперёд, – отступает Рома. – Всё равно убегать некуда.

Я сажусь.

Денис подносит к моему браслету небольшой сканер. Он пищит, на экране вспыхивает мой профиль: имя, возраст, район, статус.

РЕЗОНАНС: ВЫСОКИЙ

СТАТУС: НЕСТАБИЛЬНЫЙ

РЕКОМЕНДАЦИИ: НАБЛЮДЕНИЕ, ОГР. ДОПУСК

– Ого, – произносит Денис, не скрывая удивления. – Ты у нас как антенна для всего города.

– Уже слышала похожий комплимент, – говорю резче, чем хотела. – Только там это звучало как «опасный элемент».

– Всё опасное – это лишь плохо изученное, – философствует он. – Сейчас посмотрим, что у тебя по базовым показателям.

Он касается сенсорной панели, и браслет сжимает мне запястье чуть сильнее. Внутри пробегает приятное тепло, словно кровь послали по ускоренной трассе.

ПУЛЬС: НОРМА

НЕВРОАКТИВНОСТЬ: ПОВЫШЕНА

ПОСЛЕДНИЙ НЕЗАКОННЫЙ ВХОД В НОСИТЕЛЬ: 2 ДНЯ НАЗАД

ОСТАТОЧНЫЙ ШУМ: ВЫСОКИЙ

– Остаточный шум, – повторяю. – Звучит так, будто у меня в голове помойка после вечеринки.

– У всех после Низины шум, – замечает Денис. – Просто у кого-то бытовой, у кого-то системный.

Он поднимает глаза.

– Шум не всегда плохо. Иногда в нём можно найти то, что вы пытались замести.

Я не уверена, ободрить меня это должно или наоборот.

– Никаких серьёзных физиологических отклонений, – резюмирует он, глядя на показатели. – Мигрени, возможно. Бессонница. Тревожность. Но это Академия, здесь это почти дресс-код.

Он щёлкает по панели:

РЕЖИМ БРАСЛЕТА:

ГОРОДСКОЕ НАБЛЮДЕНИЕ – ВЫКЛ

ВНУТРЕННЯЯ СИСТЕМА АКАДЕМИИ – ВКЛ

– Что ты сделал? – спрашиваю, чувствуя лёгкий укол паники.

– Отключил городской мониторинг, – спокойно отвечает Денис. – Теперь браслет подчиняется только нашей системе.

Улыбается.

– Можно считать, город тебе больше не хозяин. Временно.

В ухе Леи тишина.

Я мысленно хватаюсь за серёжку.

Лея?

Ответов нет.

– Не переживай, – говорит Денис, замечая, как я напряглась. – Внешние каналы блокируются только на время первичной настройки. Потом ты даже сможешь синхронизировать браслет с личным терминалом. Если администрация не будет против.

Лея, скажи что-нибудь, – мысленно повторяю.

Пусто.

Как в тех местах памяти, куда кто-то уже заглядывал с ножницами.

– Дальше стандартный осмотр, – продолжает Денис. – Ничего страшного.

Он кивает на одну из кабинок.

– Зайдёшь туда, ляжешь, наденешь маску. Тебя прогонят через базовые паттерны. Проверят, как ты реагируешь на разные типы воспоминаний. Только не геройствуй, ладно? Если будет слишком тяжело, говори сразу.

– А если не скажу? – спрашиваю растерянно.

– Тогда скажет браслет, – пожимает плечами он. – У него порог терпимости ниже, чем у людей.

Мне не нравится мысль, что кто-то внутри железки решает, когда мне достаточно.

Но выбора нет.

Кабинка напоминает миниатюрный ангар: низкий потолок, мягкий свет, посередине кресло, больше похожее на шезлонг из чужого отпуска. Рядом стойка с аппаратурой, на которой мигают разноцветные индикаторы.

– Ложись, – произносит Мира. Она вошла со мной и осталась стоять у стены. – Это недолго.

– Сколько времени займёт «недолго»? – уточняю. – Чтобы я знала, на сколько отключаться.

– Первичная калибровка длится пятнадцать минут, – отвечает она. – Мы проверим базовую устойчивость к эмоциональной нагрузке и глубину резонанса. Потом короткое собеседование, и тебя проводят в общежитие.

– Общежитие, – повторяю. – Звучит почти как «дом».

– Для некоторых студентов Академия и есть дом, – спокойно объясняет Мира. – Особенно для тех, кто, как ты, не слишком привязан к прежнему месту.

Я ложусь. Материал кресла подстраивается под тело, мягко обнимает.

Если бы я не знала, что сейчас полезут в мою голову, казалось бы даже приятно.

Мира надевает мне на лоб тонкую ленту с сенсорами.

На глаза светлую маску, через которую просвечивает мягкий свет.

– Ты можешь в любой момент сказать «стоп», – сообщает она тихо. – И мы прервём процедуру.

– А если я начну кричать, но ничего не успею сказать?

– Тогда за тебя скажет браслет, – повторяет её мысли Денис через динамик. – Расслабься, Варвара. Это всё ещё не самое странное, что с тобой здесь случится.

Мира касается панели и мир под маской меняется.

Сначала просто свет. Тёплый, золотистый, как закат, которого в Низине почти не видно.

Потом появляются звуки: детский смех, шелест листвы, звук волн.

– Это что? – спрашиваю.

– Базовый паттерн «безопасное воспоминание», – отвечает чей-то голос. Не пойму, чей. – Нам важно увидеть, как ты реагируешь на чужую радость.

Кто-то бежит по траве.

Я вижу ноги, маленькие, в ярких босоножках. В руках у девочки воздушный шар. Солнце бьёт в глаза. Где-то впереди кто-то зовёт по имени.

Не меня.

Это не моя память. Но тело отвечает, как будто знает эту сцену.

Где-то внутри поднимается чувство… зависти? Я сжимаю пальцы.

– Реакция: завышенная, – фиксирует голос. – Уровень резонанса девяносто два процента. Снижаем интенсивность.

Сцена блекнет, как выцветшая фотография.

Место солнца занимает мягкий серый свет.

Следующий паттерн совершенно другой.

Тесный коридор, запах лекарств, звук капельницы. Кто-то лежит на больничной койке.

Я вижу только руки: тонкие, с прозрачной кожей. К ним тянутся другие руки, мои ли? – и вдруг всё заливает белый свет, слишком яркий, режущий.

У меня в груди сжимается. Не до конца понятно, моя ли эта боль или чужая, но она настоящая.

– Реакция: высокая, – продолжает тот же голос. – Возможна скрытая личная ассоциация. Отмечаем для дальнейшей работы.

– Хватит, – настаиваю я. – Следующий.

И смеюсь. Нервно, но всё равно.

– Отмечаем попытку контролировать ситуацию через юмор, – без эмоций добавляет голос.

– Замечаем, что вы занудны, – пытаюсь шутить. – Следующий, давайте уже.

Они послушно включают следующий.

Когда маску снимают, я чувствую себя так, точно пробежала марафон по чужим жизням.

Голова гудит, тело тяжёлое.

– Неплохо, – Денис заглядывает мне в глаза, проверяя зрачки. – Для человека, который два дня назад самовольно влез в носитель повышенной категории.

Смотрит внимательно на мои показатели.

– У вас редкий профиль, – произносит Денис с явным интересом. – Резонаторы – это люди, у которых мозг цепляет чужие воспоминания как антенна сигнал: вы можете входить в чужую память и проживать её так, будто она ваша.

Палимпсест таких очень любит. Иногда даже слишком. Резонаторы в нашем городе были чем-то средним между врачами, свидетелями и проводами. Обычные люди могли максимум смотреть чужую память как кино, а мы заходить внутрь, как в чужую кожу. Мы читали, где у этого эпизода болит сильнее всего, давали системе понять, где резать, где шить, где оставить в покое. Палимпсест называл это «лечением травм» и «заботой о стабильности», но по факту мы были его живыми фильтрами: через нас пропускали чужой ад, чтобы потом на экране отчёта он выглядел аккуратнее. И каждый раз, когда я бралась за новый шар, я знала, что буду платить своим «собой» за то, чтобы кому-то стало тише.

– Спасибо на добром слове, – шепчу устало, поскольку язвить уже просто нет не сил..

– Реакция на положительные паттерны усиленная, на отрицательные нестабильная, – Мира смотрит на данные на панели. – Есть зоны, куда мы пока не будем заходить.

Она переводит взгляд на меня.

– Твоя память похожа на дом после спешного ремонта. Где-то залатали, где-то замазали, а где-то оставили трещины, только повесив сверху картину.

– Звучит уютно, – замечаю спокойно. – Люблю дома с историей.

– Историю можно изучить, – говорит она. – Главное, чтобы она не обрушилась на голову.

Она не уточняет, на чью именно.

Браслет на запястье тихо вибрирует.

ВНЕШНИЕ КАНАЛЫ: ЧАСТИЧНО РАЗБЛОКИРОВАНЫ

РЕЖИМ ВНУТРЕННЕГО МОНИТОРИНГА: ВКЛ

И сразу же откуда ни возьмись родной голос:

– Ну ты и пропала, – шипит Лея. – Я думала, они тебя уже разобрали на запчасти.

Я еле сдерживаю облегчённый вздох.

– Привет, – отвечаю мысленно.

Потом понимаю, что подумала, а не сказала, и добавляю вслух:

– Привет.

Мира считает, что это ей.

Кивает с непониманием:

– Приветствуем официально.

Она закрывает файл.

– На первое время мы назначим тебе наблюдающего психолога и ограничим доступ к наиболее тяжёлым паттернам. Твоё обучение начнётся завтра.

– А сегодня? – спрашиваю устало.

– Сейчас заселение, инструктаж и знакомство с куратором группы, – реагирует Мира. – У тебя будет достаточно информации, чтобы не чувствовать себя потерянной.

– Сомневаюсь, – бурчу.

– Потерянность вообще-то нормальное состояние для начала, – спокойно утверждает она. – Главное, чтобы тебя было кому найти.

Я невольно думаю о Лее.

О её проводах, шумной комнате, всегда включённом экране.

Нашла? – спрашиваю едва слышно.

– Нашла, – отзывается она в ухе. – Я пробилась обратно через внутреннюю сеть. Твой браслет теперь считает меня одной из служебных систем. Не самой умной, но вполне законной.

– Ты только не переусердствуй, – шепчу. – Я здесь, кажется, в гостях.

– Ты здесь в разведке, – поправляет Лея. – Помни про Низину. Это всё ещё наша дуга. Они думают, что вытащили тебя наверх. Они понятия не имеют, что Низина уже залезла к ним в стены.

Я улыбаюсь. Не едва, а вот по-настоящему широко.

Пусть у меня болит голова после чужих жизней. Пускай браслет следит за каждым движением. Положим, что впереди общежитие, кураторы, правила и «ограниченные коррекции». Но у меня в ухе голос Леи, на запястье напоминание о прошлом, в котором кто-то нажал кнопку «стереть». И я очень ясно чувствую: это только начало.

Глава 4. Комната над пропастью

Если бы стены Академии могли говорить, они бы шептали одно и то же: «Здесь ничего лишнего».

Здесь нет запаха жареной рыбы, который въедается в одежду. Нет криков с рынка, нет соседских ссор через тонкие стены.

Только ровный свет, озонированный воздух и слишком спокойные люди.

После медблока Мира ведёт нас с Ромой по жёлтой линии.

Та тянется вдоль коридора, делая вид, что знает, куда мы идём лучше, чем мы сами.

– Ваш блок общежития находится в южном крыле, – сообщает буднично Мира. – Вид на море, отдельные комнаты, общая зона отдыха.

Делает паузу, словно дает нам возможность оценить всю щедрость их даров нам. Видимо, мы сейчас же должны рассыпаться в благодарностях за столь невероятный приём.

– И круглосуточная поддержка кураторов.

– «Поддержка» звучит так, будто нас собираются всё время держать за шиворот, – шепчу я.

– Не жалуйся, – откликается Лея в ухе. – Некоторые вообще живут без него.

Рома идёт чуть позади, молчит, но я замечаю, как он озирается: в каждой блестящей поверхности видит, наверное, скрытую камеру. Впрочем, он не так уж неправ.

Коридоры Академии похожи друг на друга: светлые панели, мягкий, приглушённый свет, никаких постеров, никаких граффити. Всё чисто до стерильности.

В Низине чистые стены означали одно из трёх:

Только что покрасили перед проверкой.

Здесь недавно открылась новая лавка и её ещё не успели исписать.

Никто не живёт достаточно долго, чтобы захотеть оставить след.

Здесь чистота другая. Такая, как в дорогом магазине: «смотри, но не трогай».

– Обрати внимание, – говорит Лея. – Камеры в углах модель «Арго-7». У них слепые зоны под самими линзами. Если под ними встать вплотную к стене, тебя видно только наполовину.

Она замолкает на секунду и добавляет:

– Полезно, вдруг когда-нибудь захочешь целоваться в коридоре без свидетелей.

Я чуть не кашляю.

– Спасибо за заботу о моей личной жизни, – бормочу я. – Учитывая, что её сейчас пытаются отредактировать.

Мира оглядывается:

– Вы что-то сказали?

– Нет, – хором отвечаем я и Лея.

Рома косится, как на сумасшедшую: в его ухе, видимо, никакого весёлого хакера нет.

Общежитий в Академии, судя по схеме на стене, несколько:

«Северный блок», «Восточная терраса», «Центральные корпуса».

Нам достался «Южный уступ».

Звучит романтично. Как минимум так романтично, как может звучать слово скала.

На двери блока табличка:

ОБЩЕЖИТИЕ

РЕАБИЛИТАЦИОННЫЕ ГРУППЫ

ДОСТУП ПО РАЗРЕШЕНИЮ КУРАТОРА

– Замечательно, – комментирует Лея. – Тюрьма с видом на море.

Мира прикладывает ладонь к панели. Дверь открывается.

Внутри коридор. Уже не такой парадный, как в главном холле, но всё равно чистый.

Справа и слева двери с номерами. В конце коридора большое окно. За ним действительно море и кусок ночного неба, которое быстро темнеет.

– У каждого отдельная комната, – произносит Мира отвлечённо. – Туалеты и душевые в конце коридора. Общая зона с терминалами и столом на втором уровне.

Она улыбается.

– У нас принято считать, что личное пространство помогает восстановлению.

«Личное пространство» – это слова, которых в Низине не существовало.

У нас было максимум личное одеяло.

– Если вдруг почувствуете себя плохо, физически или психологически, – продолжает Мира, – браслет имеет кнопку экстренного вызова. Не стесняйтесь пользоваться.

– А у вас есть кнопка экстренной отмены? – не удерживаюсь. – На случай, если всё это окажется ошибкой?

Мира спокойно выдерживает мой взгляд.

– Ошибки – это то, с чем мы работаем, – отвечает. – Но не все из них можно отменить.

Кивает на комнату с номером «17».

– Это ваша.

Рома получает «19», рядом через дверь.

Я успеваю обменяться с ним коротким кивком: что-то вроде «держимся».

– Через час будет инструктаж для вашей группы, – напоминает Мира. – Вам придёт уведомление на браслеты.

Она делает шаг назад, оставляя меня у двери.

– Попробуйте немного отдохнуть. Это был непростой день.

Непростой – это ещё мягко сказано.

Когда дверь за ней закрывается, в ухе тут же оживает Лея:

– Ну что, мисс Резонанс, идём смотреть твой новый дворец?

Я прикладываю браслет к панели. Замок щёлкает.

Дверь открывается.

Комната действительно… своя. Не огромная, нет. Кровать у стены, стол у окна, узкий шкаф, полка.

Стены светлые, без пятен и трещин. Безукоризненно чисто. На полу мягкое покрытие, по которому можно ходить босиком и не бояться подцепить грибок и воспоминания предыдущих жильцов.

– Боже, она… такая пустая, – выдыхаю я.

– Пустая, значит твоя, – философствует Лея. – Заполнять будешь сама.

Пауза в эфире, всё таки наша сеть прорывается сюда с трудом.

– Только, пожалуйста, не наклейки с котиками, а то я отключу видеопоток из принципа.

Я подхожу к окну.

Настоящий вид на море.

Скала круто обрывается вниз. Где-то там, внизу, тёмная вода перекатывается о камни. Дальше ровная линия, где море сливается с небом.

Если прищуриться, на горизонте можно различить огни города: цепочка террас, подсвеченные мосты, знакомые неоновые вывески над Низиной.

Они выглядят так далеко, как будто принадлежат не моей жизни, а чьей-то записанной на шаре.

Я протягиваю руку к стеклу и упираюсь ладонью.

– Смотри, – шепчу. – Низина снизу, а я сверху.

На секунду кружится голова.

– Это вообще законно?

– Пока не проверяли, – отвечает Лея. – Но можешь считать, что ты временно в ранге экспериментального объекта.

Задумывается о чём-то и тут же возвращается со свежей идеей:

– Слушай, этот вид – идеальный материал для промо-ролика «Академия: от низины до вершины». Тебе надо только улыбнуться и сказать что-нибудь вдохновляющее.

– Например: «Добро пожаловать туда, где решат, что вам помнить?» – предлагаю тут же.

– Тише, – одёргивает Лея. – А то тебя назначат ответственным за слоганы.

Я отрываюсь от окна.

В комнате неожиданно тихо. Даже слишком и это ужасно непривычно.

В Низине тишина была роскошью. Здесь —это стандарт. И от этого становится как-то не по себе.

На столе лежит аккуратный конверт. Я открываю.

Внутри тонкий планшет и пластиковая карточка с логотипом Академии.

ВАРВАРА КОТОВА

ГРУППА: А-РЕА-17

УРОВЕНЬ ДОСТУПА: ОГРАНИЧЕННЫЙ

Планшет оживает, стоит мне коснуться экрана браслетом.

На дисплее появляется расписание:

• 07:30 – общий подъём

• 08:00 – завтрак (столовая блока «Южный уступ»)

• 09:00 – вводная лекция «Основы безопасного резонанса»

(ауд. С-3)

• 11:00 – встреча группы А–Реа–17 с куратором (класс Р–2)

• 14:00 – базовый курс «Архитектура памяти города»

• …

– Ну вот, – шепчет Лея. – Добро пожаловать в расписание. Твою жизнь официально перевели в формат таблицы.

– Зато больше не нужно думать, что делать утром, – отвечаю осторожно. – Система уже подумала за меня.

– Тебе идёт сарказм, – замечает она. – Держи его поближе, пригодится.

Я кидаю планшет на кровать и падаю рядом. Матрас прогибается мягко, не скрипит.

В Низине матрасы либо скрипели, либо молчали под тобой, как старые секреты.

Этот вообще новый. Когда у меня было такое последний раз. Постойте, дайте вспомнить. Ах, да, конечно, никогда.

Я закидываю руки за голову и смотрю в потолок. Ни пятен, ни трещин. Только маленький круглый диффузор вентиляции.

– Странно, да? – говорю задумчиво. – Когда у тебя в комнате наконец-то нет ничего, что надо чинить, обнаруживается, что чинить надо себя.

– Это они так думают, – отвечает Лея, не задумываясь. – А я считаю, что чинить надо их систему.

– Амбициозно, – хмыкаю.

– Низина всегда амбициознее, чем кажется, – напоминает она с гордостью. – Просто нас редко спрашивают.

Уведомление на браслете вспыхивает, когда я уже почти проваливаюсь в дремоту:

ИНСТРУКТАЖ ДЛЯ ГРУППЫ А-РЕА-17

ВРЕМЯ: 19:00

МЕСТО: КЛАСС Р-2 (УРОВЕНЬ -1)

СЛЕДУЙТЕ ПО ЖЁЛТОЙ РАЗМЕТКЕ

– Вставай, – вздыхает Лея. – Время познакомиться с остальными счастливыми обладателями программ реабилитации.

– Может, без меня? – спрашиваю я потолок.

– Ты уже подписала договор с дьяволом, – напоминает она. – А он любит пунктуальность.

Я поднимаюсь, быстро умываюсь в маленькой раковине у двери. Вода здесь не ржавая, а прозрачная. Пахнет, как вода должна пахнуть… ничем.

На секунду мне становится почти обидно за Низину.

Мы десятилетиями пили ржавчину, а здесь это выглядело как дефект системы, который давно исправили.

В зеркало смотрит девочка с усталыми глазами и крепко сжатым ртом.

Я пробую улыбнуться, не широко, не театрально, а так, по-настоящему. Получается криво, но терпимо.

– Нормально, – оценивает Лея. – На тройку с плюсом. Завтра доведём до твёрдой четвёрки.

Класс Р-2 находится на уровне минус один. В лифте вместе со мной едут ещё двое. Оба в таких же браслетах.

Один парень постарше, лет девятнадцати, с коротко стрижеными волосами и татуировкой на шее, выглядывающей из-под воротника: чёрная полоса, перечёркнутая поперёк.

В Низине такие полосы рисовали на заборах, чтобы обозначить: «вход только для своих».

Девушка рядом почти моя ровесница, с ярко накрашенными глазами и серьгой в носу. Одежда аккуратная, но взгляд такой, будто она готова вцепиться зубами в любого, кто назовёт её «проблемной».

Они тоже оценивают меня, считывая: откуда, кто, свой ли.

– Низина-3, – сообщаю, словно представляюсь на собрании анонимных зависимых.

Парень кивает:

– Низина-2.

Кивает на себя.

– Артём.

Девушка пожимает плечами:

– Средняя терраса, сектор «Орбита», – произносит так, будто это приговор. – Но не волнуйтесь, я испорчена не меньше, чем вы.

В глазах мелькает искорка теплоты.

– Зоя.

Лифт звенит, двери открываются.

– Смотри-ка, – шепчет Лея. – У вас тут целый социальный эксперимент: микс из низинных и недоделанных благополучных.

– Это чтобы было с чем сравнивать, – замечаю глухо. – Любой хороший эксперимент нуждается в контрольной группе.

Класс Р-2 – небольшое помещение с кругом стульев и панорамным экраном на одной стене, который сейчас выключен.

На стульях уже сидят: Рома (тот самый мальчишка-антенна), ещё одна девочка, очень тихая, с зажатой в руках книжкой, и… мужчина.

Не в костюме, не в форме. Просто в тёмной рубашке, без пиджака.

Лет тридцати пяти, может, чуть больше. Волосы коротко подстрижены, на переносице лёгкая складка, как у людей, которые часто жмурятся на солнце.

– Это наверняка ваш групповой куратор, – подсказывает Лея. – Делаю ставку, что он будет пытаться быть «понимающим взрослым».

Мужчина поднимается.

– Добрый вечер, – говорит. Голос низкий, но мягкий. – Я Кирилл Сергеевич. Можете звать меня просто Кирилл.

Улыбается приветливо.

– Я буду сопровождать вашу группу, пока вы будете осваиваться в Академии. Не только как куратор, но и как человек, которому вы можете жаловаться на местный кофе.

– Вы заранее признаёте наличие проблем в системе, – подаёт голос Зоя. – Это похвально.

Кирилл смеётся:

– В первую очередь признаю наличие проблем с кофе, – признаётся весело. – С остальным будем разбираться по ходу. Садитесь.

Мы занимаем свободные стулья.

Круг замыкается.

– Итак, – Кирилл обводит нас взглядом, – вы все группа А-Реа-17.

Пишет на доске: «А-Реа-17» и под ней – «Низина», «Средняя терраса», «…».

– Это значит, вы пришли сюда разными дорогами, но вас объединяет одно: город считает, что с вашей памятью нужно поработать.

– А вы как считаете? – спрашивает Рома. Голос у него тихий, но цепкий.

– Я считаю, – отвечает Кирилл, – что с памятью нужно работать всем. Просто не все это официально признают.

Он садится обратно.

– Но давайте начнём не с города, а с вас. Я попрошу каждого сказать своё имя, откуда вы и что вы думаете о слове «реабилитация». Можно честно, можно с сарказмом. Здесь это допустимо.