Низина и Башня

Он делает шаг ближе.

– Вы думаете, я этого не знаю?

Белая комната вспыхивает внутри слишком ярко.

Мальчик, тянущий руку к панели.

Сжатые губы.

То же самое движение плеч.

Я вдруг почти уверена: это был он.

И что он тоже что-то помнит.

Или, по крайней мере, чувствует, что внутри есть слой, который никто не перечитал до конца.

– Если вы не хотите, чтобы ваши старые слои увидели другие, – аккуратно добавляю, – не стоит подходить так близко.

Эта фраза вырывается сама.

Слишком честная.

Чересчур опасная.

Он замолкает.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Два человека, которые не до конца помнят, что с ними сделали.

И слишком хорошо понимают, что пойти дальше будет стоить дорого.

– Вы высоко резонируете, Варвара, – произносит он наконец. – И любите рисковать.

Кивает на мой браслет.

– Любое несанкционированное проникновение в архивные сегменты будет зафиксировано. Я не смогу закрывать глаза бесконечно.

– А вы уже закрывали? – спрашиваю тут же.

Он снова делает ту самую микросекундную паузу.

Весь его вид говорит: «Сказал лишнее».

– Считайте это предупреждением, – подытоживает он, разворачиваясь. – Я буду вашим наставником по резонансу.

Смотрит через плечо.

– А не вашим врагом. Если вы дадите мне такую возможность.

Он уходит из аудитории, даже не посмотрев, заметил ли кто-то этот разговор.

Я остаюсь стоять посреди ряда. Руки дрожат.

Не от страха, от какого-то странного смешения ненависти, интереса и узнавания.

– Ну, – выдыхает Лея. – Поздравляю. Ты только что поспорила с лицом корпорации и получила его в личные кураторы.

Она на что-то отвлекается.

– И? – спрашиваю я осторожно.

– И это либо худшее, либо лучшее, что могло с тобой здесь случиться, – наконец возвращается она. – Но в любом случае самое интересное.

По дороге в общежитие я автоматически считываю стенды, как в Низине когда-то считывала объявления:

там про отключение воды, здесь про закрытие доступа к тем или иным блокам памяти.

«НОВЫЙ ТАРИФ «ТИХИЙ ДВОР»:

ПАКЕТ КОРРЕКЦИИ ШУМА ВОСПОМИНАНИЙ ДЛЯ ЗОН С ПОВЫШЕННОЙ ТРАВМОЙ.

ПОЛНЫЙ СПЕКТР УСЛУГ ЧЕРЕЗ ОФИЦИАЛЬНЫХ ПАРТНЁРОВ «ПАЛИМПСЕСТА»»

«ГОДОВАЯ ПОДПИСКА «ЧИСТЫЙ СОН»:

10 СЕАНСОВ МЯГКОЙ КОРРЕКЦИИ НОЧНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ.

ВОЗМОЖНОСТЬ ОФОРМЛЕНИЯ КРЕДИТА»

Кредит на сны.

Отличная инвестиция.

В Низине тоже были кредиты.

Только не банковские, человеческие.

Ты помогал соседу спрятать нелегальный аппарат, он был должен тебе «два спокойных вечера» на будущее.

Ты хранил у себя чужой шар, пока за ним шли проверяющие, тебе обещали «один хороший день», когда дела пойдут лучше.

Эти долги не всегда отдавали.

Иногда человек исчезал: в колонии, в программе коррекции, просто из города.

Тогда его обещания превращались не просто в долг, а в дыру. Не метафорическую, а вполне осязаемую, где-то под рёбрами. Такая дыра тянет изнутри, как сквозняк в квартире, где окно не закрывается до конца: вроде живёшь, ешь, смеёшься, а всё равно постоянно мёрзнешь. С этой пустотой не идут к врачу и не пишут заявление в полицию. С этой пустотой в Низине идут туда, где за углом стоит подпольная палатка с тканевой дверью и мигающей лампочкой под потолком. Внутри пахнет горелой проводкой и сладким сиропом, на раскладном столе лотки с дешёвыми шарами: «первый поцелуй», «удачное собеседование», «день, когда тебя слушают до конца». Ты суёшь деньги, тебя пропускают за занавеску, ты на десять минут проваливаешься в чужое маленькое счастье и дыра действительно затягивается. Но это заплатка из чужой ткани. Она держится до первого удара реальности, а потом край отходит, и внутри становится пусто ещё больше, чем было. И тогда человек либо ищет следующую палатку с лампочкой, либо впервые начинает думать, что, может быть, дело не в том, каких шаров не хватает, а в том, что у него отбирали свои.

– Видишь, – замечает Лея. – Здесь это всё узаконили. Твои «два спокойных вечера» теперь записывают в контракт и продают с процентами.

– У нас в Низине всё тоже записывали, – напоминаю устало. – Только не на бумаге, а в памяти. И тоже с процентами.

Я вспоминаю старика с нашего двора, у которого была потрёпанная тетрадь, не с цифрами, а с именами.

Каждый раз, если кто-то приходил к нему за помощью, он просил рассказать один счастливый момент своей жизни. Запоминал. Иногда записывал на дешёвый шар.

Говорили, что к концу своей жизни он почти не помнил, кто он сам, но мог по голосу назвать чужую радость.

В системе «Палимпсеста» его бы назвали «неконтролируемый резонатор с деформированной идентичностью».

У нас его называли просто по имени.

И иногда ещё – «дед, у которого можно взять надежду в долг».

Вечером в комнате я достаю планшет и открываю учебный модуль по истории корпорации.

«Палимпсест» начинался со старой лаборатории, где группа энтузиастов пыталась «сделать так, чтобы война не повторялась в головах тех, кто её пережил».

Потом появилась первая городская программа: маленький центр психологической помощи, где резонаторы помогали ветеранам.

Потом пошли контракты.

Сначала с частными клиниками.

Потом с городом.

Когда катастроф стало слишком много – техногенных, климатических, социальных – город решил, что проще поручить кому-то отвечать за коллективную память.

Так лаборатория превратилась в корпорацию.

«Мы не переписываем историю, мы переписываем боль», – сказано в манифесте на первой странице.

Красиво написано.

Слишком изящно.

– Смотри параграф ниже, – советует Лея. – Про «общественную стабильность».

Ниже:

«Коррекция индивидуальной памяти – это инструмент сохранения общественной стабильности. Людям легче жить, когда прошлое не разрывает настоящее.

Город меньше боится, когда его раны обработаны».

На картинке снова Адриан.

Стоит на фоне города, улыбается чуть мягче, чем на рекламных панелях, и держит в руках шар. Внутри отражение зданий, мостов, людей.

У текста подпись:

«Мы храним не только ваши истории. Мы сохраняем город».

– Тебя не раздражает, что он хорошо получился на этой фотографии? – спрашивает Лея внезапно. – Меня лично нервирует.

– Меня больше беспокоит, что он знает про «Контур», – отмечаю задумчиво. – И делает вид, что это всего лишь старая ошибка.

Планшет мигнул уведомлением:

ЗАВТРА:

ИНДИВИДУАЛЬНАЯ СЕССИЯ РЕЗОНАНСА

НАСТАВНИК: АДРИАН МОР

ВРЕМЯ: 16:00

МЕСТО: ЛАБОРАТОРИЯ R-1

– Ну вот, – вздыхает Лея. – Вселенная решила, что вам мало публичных споров. Будете продолжать наедине.

Я закрываю глаза на секунду. Представляю снова белую комнату. Тот момент, когда мальчик коснулся панели.

Вспышку.

И вдруг думаю:

если мы оба результат того же эксперимента,

значит, ни он, ни я не совсем принадлежим «Палимпсесту».

Мы как раз тот слой текста, который так и не подчистили до конца.

– Ладно, – говорю раздражённо. – Посмотрим, как он работает с памятью без камер.

– И послушаем, как он врет, когда не стоит под своим логотипом, – добавляет Лея.

Смотрю в окно. Низина далеко, но огни нижних террас всё равно видно, как строки, написанные внизу страницы.

Верхние слои города могут сколько угодно переписывать себя.

Но пока там, внизу, кто-то помнит старый текст, «Палимпсест» так и остаётся тем, чем он был с самого начала: способом спрятать боль, которую всё равно когда-нибудь придётся прочитать.

Глава 7. Лаборатория R-1

У города есть своя хронология: «до Палимпсеста» и «после».

До – это старые истории Низины, которые пересказывают шёпотом на лавках и во дворах:

про то, как когда-то люди сами разбирались со своими кошмарами: водкой, драками, молитвами и редкими походами к бесплатному психологу на другом конце канала.

После – это рекламные ролики, графики на стенах Академии и городские тарифы:

«Базовая коррекция»,

«Расширенная коррекция»,

«Стабилизация».

Издалека кажется, что жизнь стала аккуратнее.

С близкого расстояния видно, что внимательнее стали только документы.

До обеда день идёт по расписанию: лекция, тренажёр, короткий разговор с Кириллом о том, что «эмоции – это не враги, а сигналы» (я вежливо киваю, но внутри думаю, что у некоторых эмоций явно есть ножи), повторение протокола «как не утонуть в чужой памяти».

Всё это лишь фон важного события дня.

Главное висит в уведомлении, как приговор с точным временем исполнения:

16:00

ЛИЧНАЯ СЕССИЯ РЕЗОНАНСА

НАСТАВНИК: АДРИАН МОР

ЛАБОРАТОРИЯ R-1

R как «risk».

Или как «резонанс».

Может быть, как «рычаг», тот самый, которым можно вывернуть из тебя всё, что спрятано глубже, чем ты сам знаешь.

– Я всё ещё считаю, что они могли бы назвать её как-нибудь менее зловеще, – комментирует Лея. – «Лаборатория R-1» звучит как бункер, где тестируют оружие.

– С другой стороны, – отмечаю я, – это честно.

Если бы её назвали «Комната доверительного диалога», было бы гораздо страшнее.

Она хмыкает.

– Напоминаю план, – сообщает настойчиво. – Ты заходишь туда, ведёшь себя прилично, но внимательно, ничего им не даришь добровольно и, самое главное, не пытаешься доказать, что ты сильнее техники. У нас уже была одна белая комната, помнишь?

Ещё как.

Я теперь, кажется, никогда ничего не забуду.

Лаборатория R-1 находится не там же, где обычные тренажёры.

К ней ведёт отдельный коридор, более узкий, чем основной, с редкими дверями без табличек. Только маленькие цифры сбоку, как коды, а не номера.

По пути попадаются панели с предупреждениями:

ДОПУСК К УРОВНЮ R

ТОЛЬКО ПО ИМЕННОМУ РЕШЕНИЮ КУРАТОРОВ

И ещё:

ВО ВРЕМЯ СЕССИИ ВОЗМОЖНО ВРЕМЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ СВЯЗИ

ЭТО СДЕЛАНО ДЛЯ ВАШЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ

– Прекрасно, – бормочет Лея. – Другими словами, меня официально выгоняют из твоей головы.

– Из моей головы тебя никто не выгонит, – отвечаю. – А вот из браслета легко.

Чувствую, как серёжка в ухе слегка нагревается.

Это значит, что она уже пробует залезть в местную сеть, тестирует защиту.

– R-уровень – это отдельный контур, – ворчит она. – Здесь то ли глушат, то ли шифруют всё поверх того, что у меня уже есть.

Посторонний шум, словно кто-то обрезал провода.

– Вара, как только зайдёшь внутрь, связь может оборваться. Не пугайся. Это не значит, что я тебя бросила.

– Ты забыла?) Я не из тех, кто пугается тишины, – отвечаю чересчур весело, видимо, всё же храбрюсь. – Я та, кто её слушает.

Перед дверью R-1 ещё одна панель.

На ней эмблема «Палимпсеста», но другая, отличается от тех, что в коридорах: слои текста не просто наложены, а как будто выцарапаны друг через друга, образуя густую, почти чёрную середину.

Я прикладываю браслет. Замок коротко щёлкает. Свет на панели меняет цвет.

В тот же момент Лея в ухе будто отдаляется.

Её голос превращается в шорох, а потом и вовсе пропадает, словно кто-то закрыл громкую дверь между нами.

– …ара…

– Лей?

Тишина.

ВНЕШНИЕ КАНАЛЫ: ВРЕМЕННО ОТКЛЮЧЕНЫ

РЕЖИМ: ЗАЩИЩЁННАЯ СЕССИЯ

– Ладно, – шепчу я. – Похоже, сегодня без хорового сопровождения.

Дверь открывается.

Лаборатория R-1 совсем не похожа на те комнаты, где нам показывали «безопасные» паттерны.

Здесь меньше белого. Больше металла и мягких, тёмных поверхностей, поглощающих звук.

Помещение разделено на две части:

Центральная зона: кресло резонатора и окружение техники.

Небольшая ниша с прозрачным столом и двумя стульями, видимо, для разговоров до и после.

Стены слегка мерцают, как будто в них встроены слои экранов.

Никаких окон. Только вытянутый горизонтальный световой «стеклянный глаз» под потолком.

– Добро пожаловать, – говорит знакомый голос.

Адриан стоит у панели, в локальном освещении.

На нём не парадная рубашка, как на лекции, а простая тёмная футболка и лёгкий пиджак.

В руках планшет, а не микрофон.

Без сцены и эмблемы над головой он выглядит иначе.

Не менее собранным, просто… живее.

– Система только что отключила мне половину мира, – заявляю вместо приветствия. – У вас это называется заботой?

– У нас это именуют «закрытым контуром», – отвечает он спокойно. – Внешние каналы в таких сессиях лишний риск. Для тебя и для нас.

Я оглядываюсь.

– Впечатляет, – признаю. – Никогда ещё не заходила в комнату, где всё сделано, чтобы я была максимально один на один с собой.

– Ты не одна, – замечает он. – Здесь есть я.

– Это облегчает работу только вам, – тут же парирую.

Уголки его рта чуть дёргаются. Эта неидеальность делает его резко менее похожим на голограмму из рекламы.

– Садись, – кивает он в сторону кресла. – Сначала поговорим, потом решим, сколько практики ты потянешь.

Я подхожу к креслу.

Оно выглядит как что-то среднее между шезлонгом и медицинской капсулой: мягкие подлокотники, регулируемый наклон спинки, крепления для кистей пока откинуты, но факт их существования уже много говорит о доверии.

– Вы обычно пристёгиваете студентов? – спрашиваю, присаживаясь на край. – Или это только для особенно буйных?

– Пристёгиваем тех, кто может навредить себе, – отвечает он честно. – С этим креслом уже падали.

– И кто-нибудь вылетал в окно? – уточняю.

– Здесь нет окон, – напоминает он. – Это безопасная комната.

Безопасная.

Слово, которое в этом здании звучит чаще, чем имя любого бога.

Я устраиваюсь поудобнее, откидываюсь на спинку.

Кресло подстраивается под тело, поднимает чуть ноги, поддерживает шею.

Адриан садится напротив, за прозрачный стол.

Планшет лежит между нами, как ещё один участник разговора.

– Итак, – переходит он к сути. – Ты уже знаешь базу: что такое резонанс, какие бывают уровни, зачем нужны протоколы.

Смотрит на меня внимательно, словно пытается подобрать слова.

– Давай теперь поговорим не как на лекции, а как в… мастерской.

– Мастерской? – уточняю игриво, возможно, это всё становится даже интересно. – Это вы сейчас пытаетесь выглядеть менее страшно?

– Попробуй представить, – продолжает он, не замечая мои выпады, – что твоя способность – это не штраф и не приговор, а инструмент.

Он чуть наклоняется.

– Вопрос в том, кто им пользуется и по чьим чертежам.

Слово «чертежи» в этом контексте звучит слишком знакомо.

Я знаю, что значит, когда кто-то рисует план твоей жизни вместо тебя.

– Пока что я вижу только один чертёж, – замечаю уже серьёзно. – «Сделать Варвару Котову управляемым резонатором с высокой коммерческой отдачей». Он у вас, наверное, в первом разделе.

– В третьем, если точнее, – неожиданно отвечает он. – В первом – «не дать Варваре Котовой сгореть раньше времени».

На несколько секунд мы оба умолкаем, дав шанс мозгу переварить всё сказанное.

– И да, коммерческая отдача тоже там есть. Мы не живём в утопии.

Я усмехаюсь, выпуская напряжение.

По крайней мере, он не притворяется альтруистом.

– Смотри, – он разворачивает ко мне планшет.

На экране схема. Не такая подробная, как у Веры, но достаточно ясная: несколько концентрических кругов, от центра тянутся линии.

В центре – «ЯДРО ЛИЧНОЙ ПАМЯТИ».

Дальше – «ОПОРНЫЕ СОБЫТИЯ»,

«ФОНОВЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ»,

«ШУМ».

– Мы условно делим память на слои, – объясняет Адриан. – Ядро, где хранятся самые определяющие моменты. Внешние круги – то, что можно относительно безболезненно приглушать: повторяющиеся сцены, бытовые фоны, лишний шум.

– «Лишний шум» – это когда сосед каждое утро включает одну и ту же песню? – уточняю.

– Например, – кивает он. – Но не только.

Лёгкий жест пальцем и линия на схеме меняет цвет.

– Проблема с Низиной в том, что у вас почти нет «лишнего» фона. Большая часть того, что вы пережили, – концентрированный стресс.

Он произносит это уже очень серьёзно. На короткое время можно даже представить себе, что он действительно очень погружен в проблемы того места, откуда я. Вызывает ли это симпатию? Нет, скорее осторожность.

– Когда такие люди попадают к нам, у них ядро и шум перемешаны.

– Иными словами, вы не знаете, что можно резать без последствий, – констатирую твёрдо. – Удивительно, что кто-то умудряется на этом строить бизнес.

– Именно поэтому ты здесь, – спокойно отвечает он. – Чтобы мы не учились на тех, кто придёт после тебя.

Я смотрю на него, поражаясь его безапелляционному тону.

– Замечательно звучит, – говорю холодно. – Я – учебный материал.

– Ты – партнёр, если захочешь, – поправляет он. – Резонатор, который помогает нам понять, как лучше работать с такими случаями. И да, в этом тоже есть наш интерес. Я не буду делать вид, что его нет.

Он правда говорит это честно, без попытки срезать углы. По крайней мере, мне всё больше хочется верить в это.

И от этого становится ещё сложнее.

– У нас ограниченное время, – продолжает Адриан. – Поэтому я предлагаю попробовать простую вещь.

Он вводит код, на панели рядом с креслом загорается мягкий свет.

– Мы зайдём в один нейтральный эпизод, но с повышенной плотностью деталей. Это что-то вроде теста на границы. Я буду вести, ты отвечать. Если в какой-то момент почувствуешь, что тебя тянет глубже, чем нужно, говоришь стоп.

– И вы действительно остановитесь? – уточняю с сомнением в голосе.

– Да, – уверенно подтверждает он. – Потому что если ты сорвёшься в неконтролируемый резонанс, это будет проблема не только твоя, но и моя.

Честность у него сегодня прямо из всех щелей.

– Ладно, – соглашаюсь неохотно. – Покажите свой «нейтральный эпизод».

Он надевает мне на лоб тонкую ленту, на запястье дополнительный датчик.

К креслу подключаются два кабеля, тонкие, почти невесомые, но ощущение, что тебя привязали к системе, всё равно остаётся.

– Закрой глаза, – говорит он. – Дыши ровно.

Наступает та самая пауза, прыжок веры.

– Представь, что ты держишь в руках шар, но это не он. Это дверь. Я открою её, когда буду готов.

Я закрываю глаза.

Свет за веками мягкий.

Шум в комнате глушится.

Остаётся только дыхание – моё и его.

– Скажи, – тихо спрашивает он, – какое для тебя самое нейтральное место в городе?

Не любимое, не ненавистное. Просто… ровное, спокойное, безэмоциональное.

Я думаю.

Низина не знает нейтральных мест.

У нас всё либо опасно, либо ещё не решено.

– Станция старого трамвая, – сообщаю наконец. – На границе Низины и средней террасы.

Немного обдумываю, почему же именно оно.

– Там всегда одинаково. Ни слишком плохо, ни слишком хорошо. Люди переходят из одного мира в другой. И каждый делает вид, что не замечает.

– Хорошо, – отвечает он. – Представь её.

Старая платформа всплывает почти сразу:

полустёртая разметка,

железные столбы с облупившейся краской,

экран, который вечно показывает вчерашнее расписание.

– Держишь картинку? – спрашивает он.

– Да.

– Сейчас я добавлю рядом другую сцену, – добавляет тихо. – Ты почувствуешь, где моя, где твоя. Твоя задача не путать их.

Я чувствую лёгкий толчок, не физический, внутренний.

К платформе, которую я знаю, как свои пальцы, будто приклеивается другая картинка:

чистая остановка на верхней террасе,

прозрачный навес,

информационное табло, которое не врёт,

люди в аккуратной одежде, которым не нужно проверять, остались ли у них в кармане последние кредиты.

Сцена чужая, но я вижу её тоже ясно.

Две остановки, два уровня, два города и всё рядом, как два стекла.

– Где твоя? – спрашивает Адриан.

– Слева, – отвечаю. – Та, где экран всегда врёт.

– Ощущения?

– Шероховатость, – замечаю быстро. – В моей картинке всё… царапается. Столбы, лавка, воздух. В вашей же всё как будто покрыто лаком.

Он тихо смеётся.

– Эмоции? – уточняет.

– Лёгкое раздражение, – признаю. – И к вашей, и к моей. У меня аллергия на рекламную ровность. И на ржавчину тоже.

– Отлично, – реагирует он. – Теперь попробуем сделать шаг.

Я чувствую, как сцены медленно тянутся навстречу друг другу.

Моя платформа становится ближе к его остановке.

Люди с верхней террасы как будто смотрят на тех, кто снизу, через стекло, которое сами же и поставили.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Переход, – заявляю чуть громче, чем хотела бы. – Люди из Низины поднимаются наверх, люди сверху спускаются вниз. Но каждый делает вид, что просто едет по делам.

Я вижу мужчину в рабочей куртке, который делает быстрый глоток из бумажного стакана и выбрасывает его в урну на верхней остановке так, будто всю жизнь пил из таких.

Я наблюдаю девушку в аккуратном пальто, которая держит в кармане ладонь на старом бумажном билете, такой талисман с детства, когда они с мамой стояли ещё на моей, низинной платформе.

Сцены смешиваются, но не сливаются.

Граница ещё держится.

– Где ты сейчас? – спрашивает Адриан.

– Между, – уточняю честно. – Стою так, что одной ногой на своей платформе, другой на вашей. Кстати, не рекомендую повторять. Очень ощущается пропасть.

– Эмоции?

– Нестабильность, – описываю убеждёно. – Как будто пол под ногами не определился, кем быть.

Чувствую, как он слегка корректирует поток, что-то меняет в конфигурации.

Платформы отдаляются друг от друга на шаг.

– Это то, что мы называем «коридором резонанса», – объясняет он. Голос остаётся мягким, но я слышу в нём профессиональную нотку. – Мы создаём промежуточное пространство, в котором ты можешь видеть оба слоя, не проваливаясь в ни один.

Едва слышная пауза в интонации.

– По крайней мере, так должно быть в идеале.

На слове «в идеале» внутри что-то дёргается.

Картинка на секунду сбивается. Моя платформа становится ярче. Оказывается не просто старой, а чёрной.

Я слышу не просто шум трамвая, а вой сирены.

Белый свет прорывается из-под век, как будто кто-то резко открыл двери лаборатории.

Но я понимаю, что это не двери. Это память открыла свои ворота.

Не та, что мы сейчас тренируем, а та, что сидит глубже, как ржавый гвоздь в доске.

Я вижу детей в серых рубашках.

Комнату.

Панель.

И мальчика.

Он стоит у той самой белой стены, только теперь на фоне не лабораторное окно, а чёрный провал.

На секунду сцены накладываются:

мой межостановочный коридор, его детская фигура, сигнал тревоги, и… голос.

Не тот, что звучит сейчас из динамиков, а более высокий, юношеский:

«Если будет больно, просто думай о море».

Я резко вдыхаю, словно воздух испарился в лёгких.

– Стоп, – почти кричу. – Стоп сейчас.

Кресло мягко приподнимает спинку.

Свет возвращается к обычной яркости.

Все дополнительные сигналы гаснут.

Я открываю глаза.

Адриан смотрит на меня внимательно.

На его планшете сплошные графики. На одном из них вспышка, как сердечный приступ.

– Ты рано полезла глубже, – сообщает он. Голос спокойный, но в нём чувствуется напряжение. – Я ещё не трогал ничего, кроме тренировочного коридора.

– Да, это не вы, – выдыхаю я. – Это я.

Грудь тяжёлая, как после забега.

Ладони влажные.

– Ты увидела что-то, – произносит он настороженно. Это не вопрос. – Не из моего коридора.

– А вы? – парирую. – Вы ничего не… услышали?

Он на секунду закрывает глаза, как будто проверяет собственное состояние.

Пальцы чуть сжимаются на краю стола.

– Было ощущение наложения, – признаёт он. – Как будто к нашему эпизоду подмешался другой сигнал. Но я не стал в него заходить.

Устремляет взгляд прямо на меня. На долю секунды показалось, что он хочет сказать больше.

– Твоя реакция была достаточно показательной.

– Это был не сигнал, – заявляю твёрдо. – Это был взлом.

Я не уточняю, кем и чего. И так понятно.

Несколько секунд мы молчим.

Только приборы вокруг тихо шелестят, выравнивая показатели.

– Уровень резонанса выше, чем в твоём файле, – наконец произносит Адриан. – Они занижали.

– Они многое занижали, – отмечаю как факт. – Или вы только сейчас это заметили?

– Раньше я видел только цифры, – едва растеряно произносит он. – Цифры легко не заметить. Сейчас я увидел, как это выглядит вживую.

Он встаёт, подходит ближе, останавливается на расстоянии вытянутой руки.

– Мы сегодня закончим на этом, – добавляет устало. – Дальше идти нельзя. Система уже прислала два предупреждения.

– Модель всегда присылает предупреждения, когда становится интересно, – замечаю с улыбкой. – Её работа в том и состоит, чтобы вмешиваться именно в том момент, когда всё подбирается к кульминации.