Дочь Императора

До сих пор Анне было удобно считать, что всё происходящее существует главным образом с её стороны. Она сама замечала его в комнатах, и сама выбирала дальние дорожки. Да, он ждал возле госпиталя, а вчера и вовсе спросил о сегодняшнем дне. Но каждое из этих обстоятельств по отдельности ещё можно было объяснить.

Теперь объяснения начали мешать друг другу.

«Дело не в ящиках».

Но если не в них, тогда в чём?

Анна почувствовала, как становится жарко, хотя день был прохладнее вчерашнего.

Она могла спросить простое: «А в чём?», но произнести его означало бы заставить Павла ответить. А ещё хуже было бы признать, что она сама услышала в его словах то, что, возможно, он вовсе не собирался говорить.

Анна отвела глаза к лошадям.

— Тогда тем более странно, — сказала она наконец. — Если вы так не хотите ехать сегодня, зачем едете?

Павел помолчал.

— Потому что должен.

Ответ разочаровал своей простотой.

— Кому вы должны? Ваш отец решил перенести поездку. Не вы.

— Это не меняет самого поручения.

— Но меняет ваши планы.

Анна повернулась к нему.

Он был недоволен, и это было очевидно. Но одновременно говорил так, словно всё уже решено и обсуждать совершенно нечего.

Ещё вчера эта черта Павла казалась ей почти забавной. Он всегда находил объяснение, почему следует поступить разумно. Сегодня это раздражало.

— Тогда поезжайте завтра.

— Встреча назначена на завтра утром.

— Пусть её перенесут обратно.

Павел едва заметно улыбнулся.

— Боюсь, всё устроено несколько сложнее.

— Почему? Ваш отец сам её перенёс. Значит, может перенести ещё раз.

— Может. Но не станет.

— Тогда напишите ему, что вы не успеваете.

— Анна.

В его голосе впервые появилось предупреждение.

Она скрестила руки, заставив Павла оглянулся на людей рядом.

— Пройдёмте.

Они отошли к дальнему краю двора, где разговор не могли слышать ни слуги, ни конюшие. За невысокой оградой начинался сад.

— Отец договорился об этой встрече от имени семьи, — сказал Павел. — Люди изменили собственные планы, чтобы принять меня завтра утром. Я не могу вечером сообщить им, что решил приехать через два дня потому, что первоначально собирался тогда.

— Почему не можете?

— Потому что это будет невежливо как минимум.

— Тогда пусть ваш отец объяснит, что снова передумал.

— Он не передумал.

— Но вы можете.

Павел промолчал.

Анна сама услышала, насколько упрямо это прозвучало, но отступать не собиралась.

— Вы не хотите ехать сегодня, — продолжила она. — Это очевидно. У вас были другие планы. Вы сами сказали, что собирались пятнадцатого. Почему все вокруг могут менять ваши планы, а вы должны кивая соглашаться?

— Потому что речь не только о моих планах. А о людях, которые ждут меня завтра, и о слове, которое дал отец. И о фамилии, которую в данном случае представляю я.

Анна нахмурилась.

— Каким образом ваша фамилия пострадает, если вы приедете на два дня позже?

— Вероятно, никак. Один раз. Но если каждый Княжинский начнёт считать, что договорённости действуют до тех пор, пока не мешают его личным желаниям, довольно скоро с Княжинскими перестанут вовсе договариваться.

Аргумент был разумным и поэтому раздражал сильнее.

— Вы всегда так делаете.

— Как?

— Находите десять причин, почему нельзя поступить так, как хотите, вы сами.

Павел нахмурился.

— Мы сейчас говорим не об этом.

— Именно об этом. Вы злитесь с самого утра, но всё равно собираетесь ехать. Даже не попытались ничего изменить.

— Откуда вам известно, что я хочу что-то менять?

Анна открыла рот и замерла.

«Дело не в ящиках».

Вот откуда. Но повторять его собственные слова как аргумент против него самого не хотелось.

— По вам видно, — вместо этого сказала она.

Павел тихо выдохнул.

— Допустим.

— Тогда почему вы просто не скажете ему нет?

Анна ожидала очередного объяснения о встрече, лошадях, обязательствах или фамилии.

Но Павел не ответил. По его лицу Анна не могла понять, сердится он или удивлён её вопросом.

— Вы правда считаете, что всё настолько просто? — спросил он наконец.

— А что именно сложно? Написать одно слово?

— Написать можно что угодно. Вопрос в том, что произойдёт после.

— Отец рассердится? И?

Павел усмехнулся, но без веселья.

— Вот это ваше «и» как раз всё и объясняет.

Анна почувствовала себя задетой.

— Что оно объясняет?

— То, что вы можете позволить себе не задумываться о последствиях отказа.

— Я задумываюсь о последствиях своих поступков.

— Иногда, — поддел её он.

— Павел.

— Хорошо. С недавних пор чаще, чем раньше.

Несмотря на раздражение, Анна едва не улыбнулась. Но разговор был слишком серьёзным, и она не позволила этому проявиться.

— Я не понимаю, почему вы защищаете его, если сами злитесь.

— Я не защищаю отца.

— Тогда кого?

Павел провёл ладонью по затылку и отвернулся к саду.

— Себя, вероятно. Свою фамилию. Его слово, раз уж теперь выполнять обещанное приходится мне. Да какая разница?

— Большая. Потому что это он решил за вас.

— Да.

Простое признание неожиданно обезоружило.

Анна ждала возражений.

— И вас это устраивает?

— Нет.

— Тогда тем более...

— Анна, — перебил Павел, но не резко. — То, что мне не нравится решение, не означает, что я могу сделать вид, будто его не существует. Потому что не всякое «нет» что-нибудь меняет.

Фраза прозвучала спокойно.

Анна не сразу нашла ответ.

— Если никогда его не говорить, то точно ничего не изменится.

На этот раз Павел совсем немного улыбнулся.

— Возможно.

— Тогда скажите отцу.

— И что именно вы предлагаете написать?

Анна задумалась.

— Что вы собирались ехать пятнадцатого и поедете пятнадцатого, — придумала она.

— Прекрасно.

— Вы издеваетесь.

— Нисколько. Я пытаюсь представить продолжение.

— И какое же?

— Отец получит письмо. Решит, что я окончательно потерял рассудок. Напишет снова. Я повторю, что не поеду. Он, вероятно, отправит кого-нибудь вместо меня, а затем при первой возможности объяснит, что Княжинские не отказываются от обязательств из-за того, что одному из них захотелось провести день иначе.

Последние слова зацепили сильнее остальных. Анна вгляделась в Павла.

Он тоже понял, что сказал, потому что замолчал.

Ей опять стало слишком тепло. Вот теперь можно было спросить: как именно? И опять она не спросила.

— После чего, — продолжил он уже спокойнее, — я всё равно выполню следующее его поручение. Но к этому добавится ещё одна бессмысленная ссора.

— Значит, вы будете делать всё, что он говорит?

— Нет.

— Но сейчас делаете.

— Сейчас я не вижу причины превращать перенос поездки на два дня в войну с собственным отцом.

— Потому что для вас это всего два дня?

Анна тут же пожалела о вопросе, прозвучавшем не так, как она собиралась, а слишком лично.

— Нет, — ответил Павел после короткой паузы. — Не поэтому.

Анна отвернулась.

«Вот и прекрасно».

Если он решил говорить загадками, она не обязана их разгадывать. Несколько секунд она рассматривала ветви ближайшего дерева, хотя ничего интересного там не было и быть не могло — ветви как ветви.

— Вы сказали, что я могу не думать о последствиях отказа, — напомнила она. — Почему?

Павел явно тоже был рад вернуться к безопасной части разговора.

— Потому что вы дочь Императора. И очень немногие люди могут позволить себе заставить вас сделать то, чего вы действительно не хотите.

Анна рассмеялась.

— Вы плохо знаете моего отца.

— Напротив. Думаю, именно поэтому и говорю.

— Отец вполне способен запретить мне что угодно.

— Разумеется. Но если вы откажетесь?

— Он рассердится.

— И? — спросил он.

Теперь Павел вернул ей её собственное слово.

— Вас лишат содержания? — продолжил он. — Отправят куда-нибудь одну? Вы перестанете быть его дочерью? Ваша фамилия станет значить меньше?

— Это нечестно.

— Почему?

— Потому что я не выбирала, кем родиться.

— Я тоже.

Это остановило её.

Павел говорил по-прежнему спокойно, но теперь в голосе не было ни тени насмешки.

— Возможность сказать «нет» и заставить остальных считаться с этим «нет» — тоже привилегия, Анна. Вы можете ею не пользоваться. Можете даже не замечать, что она у вас есть. Но от этого она никуда не исчезает.

— Вы говорите так, будто я делаю всё, что хочу.

— Нет. Я говорю, что цена вашего отказа может оказаться другой.

Анна хотела возразить, но не смогла сообразить чем. В памяти начали появляться неуместные вещи: отец решает, когда семья возвращается в Андреевский дворец, матушка сообщает, что в конце сентября Анна прекращает ежедневную работу в госпитале. Никто из них не спрашивает, хочет ли она возвращаться. Но ведь это нормально — они всегда переезжали вместе.

Она не могла одна остаться в Весеннем потому, что ей нравилось работать в госпитале, и это не имело никакого отношения к Павлу.

— А вы часто говорите им «нет»? — спросил он.

— Кому? Родителям?

Анна чуть не ответила сразу: «Конечно!»

Но слово остановилось. Она попыталась вспомнить хотя бы одно её настоящее «нет». Решение отца или матери, которое касалось её жизни и которому она отказалась подчиниться. Как назло, ничего не приходило в голову.

— Просто мне никогда не было необходимости, — сказала Анна и тут же заметила его взгляд. — Не смотрите на меня так.

— Как?

— Будто я только что подтвердила вашу правоту.

— Но я ничего вам не сказал.

Павел всё-таки улыбнулся.

Анна тоже едва заметно улыбнулась, но неприятное ощущение не исчезло.

От конюшен донёсся голос слуги:

— Павел Викторович, всё готово.

— Мне нужно закончить, — сказал Павел.

— Конечно.

Анна сделала шаг назад.

Павел словно собирался что-то добавить, но передумал.

— Если всё пройдёт нормально, вернусь семнадцатого.

— А если ненормально?

— Тогда позже.

И хотя его ответ ей не понравился, Анна кивнула.

Она могла уйти, но, помедлив, спросила:

— Значит, сегодня после госпиталя вас не ждать?

Слова вырвались прежде, чем она успела решить, стоит ли их произносить.

Павел замер.

Анна почувствовала, как щёки начинают гореть. Можно было исправить и срочно добавить что-нибудь про ящики или про документы. Да про что угодно наконец.

— Боюсь, сегодня не получится, — сказал он.

Теперь Анна окончательно поняла, что вчерашний вопрос у ступеней действительно был приглашением.

Никакого госпиталя или ящиков. Он собирался увидеть её.

Это оказалось одновременно приятным и настолько неудобный, что Анна не знала, куда деться.

— Тогда счастливого пути, Павел, — прошептала она.

— Спасибо.

Анна развернулась и пошла к резиденции.

Дойдя до края двора, она поняла, что улыбается. Это было ни к месту, потому что они спорили, Павел уезжал, а она была недовольна его отцом, и самим Павлом, и вообще всем устройством семьи Княжинских.

Улыбаться было решительно нечему.

***

Анна стояла у окна малой гостиной и без особого интереса рассматривала сад.

Наталья сидела рядом и читала вслух письмо сестры, в котором подробно описывалась болезнь какого-то незнакомого Анне ребёнка, затем внезапное выздоровление и последовавшая за ним семейная ссора из-за гувернантки.

Анна мученически старалась слушать. Ещё недавно она бы расспросила Наталью о мнении врача и течении болезни, а уж про гувернантку и вовсе устроила бы допрос, но сейчас не хотелось ничего из перечисленного.

Во дворе послышались голоса. Анна присмотрелась и увидела Павла.

Он уже сидел в седле. Рядом были слуга и ещё двое мужчин. Ольга Владимировна вышла проводить сына и что-то говорила, придерживая одной рукой Мими.

Павел наклонился к матери, и она, едва коснувшись, поцеловала его в щёку.

Потом он выпрямился, взял поводья и неожиданно поднял голову к окнам.

Анна не успела отойти.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через стекло и расстояние между дворцом и дорогой. Павел слегка склонил голову, и Анна ответила тем же.

Лошади тронулись, и она проследила, как всадники пересекли двор, миновали ворота и скрылись за деревьями.

— Вы так и будете стоять у окна? — спросила Наталья.

Анна обернулась слишком быстро.

— Что?

Наталья глядела на неё с лёгким недоумением, но без всякого подозрения.

— Я говорю, ваш кузен всего на четыре дня уехал.

— Я знаю.

Анна вернулась к креслу, делая вид, что абсолютно к этому равнодушна, и взяла оставленную книгу. Но вместо текста увидела другую картину: Павел возле конюшен, осёдланные лошади и его спокойное:

«Потому что не всякое «нет» что-нибудь меняет».

Их разговор не давал покоя совсем не по той причине, по которой следовало. Конечно, было приятно узнать, что Павел тоже рассчитывал на сегодняшнюю встречу. Настолько приятно, что думать об этом становилось опасно. Поэтому значительно разумнее было сосредоточиться на другой части разговора.

На той, где он несправедливо решил, будто Анна не понимает, что такое чужая воля. Она прекрасно понимала. Вот, например...

Анна задумалась.

Несколько лет назад отец решил, что ей больше не следует ездить верхом без сопровождающего. После падения Ивана он внезапно сделался особенно строг ко всему, что касалось лошадей. Верховую езду Анна никогда особенно не любила, но прямые запреты любила ещё меньше. Ей было пятнадцать, она считала себя достаточно взрослой и несколько дней заранее представляла, как объяснит отцу, что это безумное ограничение.

Их разговор состоялся за ужином, и Император сообщил решение. Анна, открыв рот, посмотрела на него и сказала: «Хорошо, папа».

Воспоминание оказалось неудачным.

Она порыскала в памяти ещё.

В один из раз матушка решила, что Анне следует прекратить занятия с преподавателем живописи. Уроки отнимали слишком много времени, а успехи всё равно оставались чуть лучше среднего. Анне нравилось рисовать, хотя собственные картины нравились значительно меньше.

Она расстроилась, но согласилась — тоже плохой пример.

Всё это ничего не доказывало. Она ведь действительно не умела рисовать, а ездить верхом одной было опасно, и отец был прав.

Павел говорил о совершенно другом. Его заставили изменить планы ради прихоти Княжинского.

Её родители никогда так не поступали. И даже если принимали решения за неё, то исключительно потому, что знали лучше.

Анна остановилась на этой мысли.

«А Княжинский, вероятно, считает то же самое».

Она тут же нашла возражение:

Но отец не Княжинский, отец любит её, и матушка любит. Они никогда не потребовали бы от неё чего-нибудь действительно ужасного. Следовательно, сравнение не имело смысла.

Анна снова открыла книгу.

Через несколько минут Наталья закончила письмо и спросила, что она думает о гувернантке.

Анна понятия не имела, о какой гувернантке идёт речь.

***

События следующего дня были одно лучше другого: сначала Ольга Владимировна сообщила, что Мими отвратительно спала всю ночь, затем Наталья получила новое письмо за завтраком, а к приезду Анны в госпиталь нашлись даже два потерянных ящика.

Как и предполагалось, они остались на промежуточном складе и должны были приехать завтра.

— Вот и всё, — удовлетворённо сказала сестра. — А столько шуму было.

Анна перевела взгляд на исправленную накладную.

— Да. Столько шуму, — согласилась она.

Она провела в госпитале несколько часов. Помогла сменить повязки, отнесла книги в дальнюю палату, выслушала историю пожилого солдата о его дочери и дважды ходила за сестрой.

Работы хватало, но день всё равно казался каким-то неправильным.

Анна долго не могла понять почему, ведь всё было на своих местах. Кроме человека, который ещё вчера вообще не входил в число обязательных составляющих её дня.

После этой мысли она занялась работой усерднее.

К выходу из госпиталя Анна устала достаточно, чтобы рассчитывать на полное отсутствие ненужных размышлений.

Наталья осталась внутри поговорить с сестрой.

Анна спустилась с крыльца одна и сразу взглянула к ограде — там не было никого. Она знала, что Павла нет в Весеннем, видела вчера, как он уехал, и знала даже предполагаемый день возвращения.

И всё равно посмотрела.

Анна постояла секунду, затем пошла к саду.

На первой развилке свернула налево, сделала несколько шагов и остановилась. Дальняя дорога уходила между деревьями и делала крюк, который ещё несколько дней назад казался ей совершенно бессмысленным.

Сегодня он снова был бессмысленным.

Справа короткая дорожка вела прямо к резиденции. Можно было сэкономить добрых двадцать минут, но Анна продолжила идти налево.

«Мне просто некуда торопиться».

Вчера Павел был рядом. Вот здесь они спорили о книге, а чуть дальше он придержал ветку.

Она помнила даже места, и это было уже совсем нелепо.

Четыре дня, а не четыре месяца. Не война, не неизвестность, а уехавший выполнить поручение собственного отца человек. И если всё пойдёт по плану, семнадцатого он вернётся.

Анна сорвала с куста маленький лист и покрутила его между пальцами.

Мысли опять вернулись к их разговору.

«А вы часто говорите им «нет»?»

Нет, не часто. Если быть честной — почти никогда.

Но Павел всё равно был неправ. Её родители не давали ей повода. Если отец или матушка что-то решали, на то обычно имелась причина.

Анна покрутила лист между пальцами и раздражённо отбросила его.

Во всяком случае, до сих пор имелась.

Дорожка сделала поворот, и впереди между деревьями показалась крыша резиденции.

До возвращения Павла оставалось три дня.

Глава 10. Великая княжна

К полудню шестнадцатого Весенний приобрёл вид, который появлялся всякий раз, когда в резиденции ожидали официальных гостей. Лакеи быстрее двигались по коридорам, стараясь при этом не производить лишнего шума, двери малой гостиной стояли распахнутыми, а на столе уже второй раз меняли приборы, хотя Анна не видела между первым и вторым вариантом никакой разницы.

Представителей попечительского совета ожидали к часу.

Новый председатель совета, Алексей Сергеевич Воронцов, вступил в должность в начале месяца и пожелал лично ознакомиться с положением госпиталя. Вместе с ним должны были приехать секретарь совета Мельников и старший врач окружного госпитального управления доктор Соколов. После встречи управляющий собирался отвезти их в госпиталь, а до этого гостям предстояло обсудить в Весеннем зимнее снабжение, расходы и судьбу госпиталя после возвращения императорской семьи в Андреевский дворец.

Присутствие Анны в первоначальный порядок встречи не входило. Однако Воронцов сам выразил желание поблагодарить великую княжну за участие в работе госпиталя, после чего управляющий счёл её присутствие не столько желательным, сколько необходимым.

Анна не возражала. За лето она успела узнать о нуждах госпиталя больше, чем собиралась, и по крайней мере могла отличить реальную нехватку белья от той, которая возникала исключительно на бумаге.

— Жаль, что Павел Викторович не успел вернуться, — сказала Наталья, пока горничная поправляла последнюю складку на её платье. — Ольга Владимировна говорила, ему тоже хотелось познакомиться с новым председателем.

— Он вернётся семнадцатого.

Ответ прозвучал раньше, чем Анна успела решить, стоит ли отвечать настолько точно.

Наталья повернулась к ней.

— А мне казалось, шестнадцатого. Я всё время путаю эти два дня.

Закончив с платьем, Лиза отошла. Анна мельком посмотрела на Наталью. За время отсутствия Павла та уже не в первый раз упоминала его возвращение. Позавчера она спрашивала Ольгу Владимировну, не прислал ли он вестей из города, а накануне интересовалась, успеет ли он к приезду Воронцова.

Странно, что Наталью так занимало его возвращение.

— Нам пора, — сказала Анна.

В малой гостиной их уже ждала Ольга Владимировна. Мими сидела у неё на коленях с розовым бантом на шее и выглядела единственным существом в Весеннем, которого предстоящий визит нисколько не волновал.

— Наконец-то, — обрадовалась княгиня. — Я уже боялась, что придётся принимать их одной. Алексей Сергеевич, говорят, человек очень серьёзный. Мне всегда трудно с серьёзными людьми, я начинаю говорить ещё больше обычного.

Анна улыбнулась. Большего обычно представить было сложно.

Ольга Владимировна оказалась права – как только Анна подошла к окну, она заметила прибывшую карету.

Воронцов оказался высоким мужчиной лет пятидесяти пяти, плотным, седым, с тяжёлым лицом, но неожиданно мягким голосом. Он представил Мельникова, хотя тот, по всей видимости, уже был знаком с управляющим, а затем поклонился Анне.

Доктор Соколов держался проще. Сухощавый, с аккуратно подстриженной бородой, он производил впечатление человека, привыкшего больше слушать, нежели говорить. Узнав, сколько времени Анна проводит в госпитале, доктор одобрительно кивнул, но расспрашивать подробнее не стал.

За столом разместились семеро: Анна, Ольга Владимировна, Наталья, трое приехавших и управляющий Весеннего. У двери остался дежурный офицер охраны, вдоль стены стояли два лакея.

Первые четверть часа Анне пришлось слушать о себе.

Воронцов говорил о милосердии и прекрасном примере, который участие великой княжны подавало молодым дамам столицы. Анна вежливо благодарила и старалась не смотреть на Наталью. Ей было трудно соотнести эти слова с тем, чем она занималась последние месяцы: считала простыни, носила лекарства, читала солдатам письма и однажды целое утро выясняла, куда исчезли пять пар шерстяных носков.

Когда разговор наконец перешёл к делам, стало легче.

— С двумя ящиками вопрос решён, — сообщил управляющий, раскладывая перед Воронцовым ведомости. — Они прибудут с ближайшей поставкой. Недостачи, насколько нам известно, нет.

— Я видел соответствующую запись, — подтвердил Мельников. — Вопрос скорее в том, как избежать подобных задержек зимой. При нынешнем порядке груз проходит через три склада, прежде чем попадает сюда.

Заметив улыбку Анны, Воронцов слегка повернулся в её сторону.

— Ваше Императорское Высочество, полагаю, вам эта история известна лучше нашего?

— Достаточно хорошо, Алексей Сергеевич. Некоторое время мы даже опасались, что ящики решили начать самостоятельную жизнь.

Мельников засмеялся, а Воронцов впервые за весь разговор позволил себе улыбнуться.

— В таком случае постараемся впредь не предоставлять казённому имуществу подобной свободы.

Разговор продолжился.

Обсуждали расходы на отопление, лекарства и зимнюю одежду. Ближе к концу управляющий вспомнил о ведомостях, которые утром доставили из госпиталя. Доктор Соколов заинтересовался ими, и управляющий предложил показать ему остальные документы, хранившиеся в канцелярии. Они вышли из гостиной.

Воронцов тем временем продолжал говорить о финансировании.

Анна слушала вполуха. В комнате было душно. Сентябрьское солнце било в высокие окна, и один из лакеев уже успел незаметно приоткрыть створку, но прохладнее не стало.

Воронцов дважды провёл пальцами по воротнику.

На третий Анна это заметила.

— Алексей Сергеевич, вам не жарко? — спросила она.

— Благодарю, Ваше Высочество, со мной всё в порядке.

Он потянулся за стаканом воды, но рука остановилась на полпути.

Мельников первым поднялся со стула.

— Алексей Сергеевич?

Воронцов посмотрел на него так, словно не разобрал собственного имени. Лицо его за считаные секунды стало серым. Он попытался встать, опёрся ладонью о край стола и пошатнулся.

Кто-то вскрикнул.

Воронцов сделал шаг и рухнул вместе с маленьким приставным столиком, на котором стоял графин. Стекло разлетелось по ковру.

Анна поднялась.

— Позовите доктора.

Мельников уже опустился рядом с Воронцовым. Один из лакеев бросился к двери, второй попытался отодвинуть разбитый графин.

Анна увидела кровь.

Она шла из длинного пореза на предплечье Воронцова и быстро пропитывала светлый рукав.

Двинувшись к нему, Анна почти дошла до края ковра, но Наталья поймала её за руку.

— Ваше Высочество, не подходите. Здесь стекло.

Дежурный офицер оказался рядом прежде, чем Анна успела освободить руку.

— Прошу вас отойти к окну, Ваше Высочество. Доктор сейчас придёт.

— Он порезал руку.

— Я вижу. Но прошу вас.

Ещё раз взглянув на Воронцова, Анна всё же отошла.

Так было правильнее. Её просили не вмешиваться, потому что никто ещё не знал, отчего Воронцов потерял сознание, под ногами лежало разбитое стекло, а за доктором уже послали. В комнате хватало людей, способных помочь без участия дочери Императора.