Позволь мне остаться

Снаружи ветер шевелил листья. У ступеней стоял экипаж, возле колеса ждал Джон. Чарльз задержался, положив ладонь родственнику на плечо.

– Береги себя. И напиши, когда доедешь.

Роберт встретился с ним взглядом.

– Постараюсь.

– Опять это слово. Напиши.

– Напишу.

Чарльз пожал ему руку и обнял коротко, крепко, без неловкости. Роберт успел только ответить. Затем спустился, сел в экипаж и приказал ехать. Он не обернулся, пока деревья не закрыли дом.

В снятых комнатах уже стояли собранные сундуки. Джон оставил снаружи только одежду на ближайшие дни и письменные принадлежности. Роберт проверил отправляемые бумаги, подписал последний счёт. Внизу хозяин жилья что-то объяснял работнику; обычный шум казался неправдоподобно далёким.

Утром они выехали в Лондон. Фостер принял его на следующий день и первым делом спросил, следует ли готовить деньги к переводу или речь опять идёт о предварительных намерениях. Роберт ответил, что уезжает определённо.

Поверенный придвинул к себе чистый лист.

– И надолго?

– Пока не знаю.

– В таком случае часть распоряжений придётся оставить на моё усмотрение.

Роберт согласился. Прежде сама возможность этого раздражала: слишком многое решали без него, пока он находился далеко. Теперь он понимал, что людям требуются ответы, а не его предположения о собственном возвращении.

Они разобрали несколько дел. Нужно было продлить одно соглашение, подтвердить расходы управляющего и решить, стоит ли продолжать ремонт дома до зимы. Фостер назвал сумму. Роберт по привычке начал возражать, потом попросил показать расчёт.

В перечне стояла починка окна в комнате, которую он мысленно уже отдавал Кэролайн. Там утром было светло. Он думал, что ей понравится вид на сад, прежде чем понял, что никакого сада ей здесь не предлагает. Всё смешивалось: дальний дом, английские комнаты, дороги, по которым она могла бы гулять. Каждый предмет успел получить назначение без её участия.

– Здесь можно отложить, – сказал Фостер, заметив, на чём остановился его взгляд. – Если в комнате никто не живёт.

– Нет. Сделайте сейчас. Потом будет дороже.

Поверенный записал распоряжение. Ему было достаточно практической причины. Роберт испытал облегчение: незачем превращать каждое окно в свидетельство того, что произошло.

Закончив, он сообщил адреса, по которым письма смогут найти его в ближайшие месяцы. Фостер перепроверил названия, спросил, кому можно доверять получение денег. Роберт ответил подробно, хотя раньше счёл бы часть вопросов излишней.

– Вы не передумали насчёт прежней консультации? – осторожно спросил поверенный, закрывая папку.

Роберт понял сразу. На мгновение захотелось ответить так, чтобы больше никто никогда не касался этого разговора. Однако Фостер спрашивал по делу: ему могли понадобиться дополнительные действия.

– Ничего не потребуется. Тот вопрос закрыт.

– Хорошо.

Никакого удивления или удовлетворения в голосе не было. Поверенный поднялся и пожелал благополучной дороги. Роберт поблагодарил его за терпение. Это заставило Фостера посмотреть внимательнее, но расспрашивать он не стал.

В комнатах Джон проверял список вещей. Одна из книг не находилась: её записали в отправляемые, а Роберт ещё читал её накануне. Они искали вместе, пока не обнаружили на подоконнике за занавеской. Джон раскрыл сундук, потом остановился, заметив, как хозяин смотрит на пустые полки.

– Эту тоже оставить здесь, сэр?

– Нет, возьму.

Роберт протянул том. На секунду их руки встретились над крышкой; камердинер подхватил книгу, чтобы она не упала. Это маленькое, совершенно обычное движение почему-то помогло. Не все вокруг требовали от него объяснения. Рядом оставался человек, который знал, как укладывать вещи, и готов был продолжать работу.

– Мы сначала отправимся к берегу, – сказал Роберт. – Затем в Португалию. Там я закончу то, что оставил весной.

– Я узнал, где можно взять места.

– Разумеется, узнали.

Джон чуть улыбнулся.

– Вы велели готовиться к отъезду, сэр.

Роберт кивнул. Он хотел поблагодарить ещё за что-то, но не сумел назвать. Вместо этого взял список и сам проверил последние строки.

Роберт проснулся прежде камердинера, но не стал звать. Оделся сам, подошёл к окну, затем вернулся за оставленной на столе вещью. Это был маленький камень, которым он прижимал письма. Он положил его в дорожный ларец и закрыл крышку.

Джон вошёл с водой и, увидев готового хозяина, поставил кувшин у двери. Спросил, завтракать ли здесь или в дороге.

– Здесь, – ответил Роберт. – Торопиться больше незачем.

Глава седьмая

Обещанное возвращение

В сентябре Чарльз дважды забыл о назначенных визитах и однажды уехал в Лондон, оставив на столе уже запечатанное письмо. Кэролайн заметила это потому, что сама принесла ему сургуч. Вернувшись к обеду на следующий день, он первым делом спросил, где конверт, и рассердился на себя с такой силой, что она даже удивилась.

– Ты мог отправить его завтра.

– Мог бы. Если бы не обещал, что оно будет там сегодня.

Он сунул письмо в карман, потом вынул и посмотрел на адрес. Кэролайн ждала, что он объяснит, кому пишет, но Чарльз спросил, не осталось ли чего-нибудь поесть. Она позвала слугу. Когда принесли холодное мясо и хлеб, муж ел с аппетитом человека, который с утра не успел позавтракать.

– Это опять дела мистера Мортона? – спросила она.

– Наши дела. В этом и затруднение.

– Тогда, может быть, мне следует знать, что произошло?

Чарльз отложил нож. На щеке у него осталось крошечное пятнышко горчицы; ей захотелось стереть его, как она делала, когда они были одни за завтраком. Но он говорил серьёзно, и она удержалась.

– Я пока сам не понимаю. В счетах есть несоответствия. Мне говорят, что всё объясняется расходами и задержкой писем, однако суммы всё равно не сходятся. Я хочу посмотреть бумаги.

– Тебе их не показывают?

– Показывают. Просто нужная всякий раз оказывается в другом месте.

Он попытался улыбнуться и, заметив её выражение, покачал головой.

– Кэролайн, я не собираюсь ничего от тебя скрывать. Но если начну сейчас перечислять цифры, придётся сначала самому понять, какие из них верны.

– Я не прошу перечислять цифры. Я спрашиваю, есть ли причина тревожиться.

Он подумал, прежде чем ответить, и это ей понравилось больше поспешного уверения.

– Есть причина разобраться. Я надеюсь сделать это прежде, чем появится причина тревожиться.

Она передала ему салфетку и показала на щёку. Чарльз вытер не с той стороны; тогда она сама коснулась пятнышка краем ткани. Он поймал её руку и прижал губами к пальцам.

– А теперь расскажи, что я пропустил.

Она рассказала о споре садовника с кухаркой из-за яблок. Чарльз слушал внимательно и даже предложил решение, которое устроило бы всех, кроме садовника. Но когда в передней хлопнула дверь, он сразу повернул голову.

В следующие недели Кэролайн привыкла к этому движению. Не к рассеянности мужа – он по-прежнему помнил, что она сказала за завтраком, замечал новую ленту, откладывал работу, когда она входила. Он просто ждал чего-то извне: человека, письма, ответа, который позволил бы наконец перестать ждать.

Мортон приезжал часто. Однажды Кэролайн застала обоих в кабинете. Чарльз стоял у стола, а старший друг сидел, положив ладони на набалдашник трости.

– Я понимаю, почему ты недоволен, – говорил Мортон. – Однако предположение нельзя принимать за установленное обстоятельство.

Чарльз увидел её и замолчал. Она принесла приглашение соседей, требовавшее ответа до вечера. Мортон поднялся, взял лист, подал ей упавшую перчатку и спросил о прогулках. Отвечая, Кэролайн вдруг ощутила себя посторонней в комнате мужа.

Позже она сказала об этом Чарльзу.

– Я не хотел, чтобы ты так подумала.

– Я знаю. Но мне трудно входить, если при моём появлении все замолкают.

Он положил руки ей на плечи.

– Тогда в следующий раз я продолжу. И ты пожалеешь о своей просьбе, потому что речь пойдёт о расходах на хранение тканей.

– Я готова подвергнуться этому испытанию.

Чарльз улыбнулся, однако вечером сам рассказал ей о намерении съездить во Францию. На несколько недель, не дольше. В Марселе жил человек, способный ответить на вопросы, которые здесь приходилось задавать письменно. Встретиться было бы быстрее.

Кэролайн прежде всего подумала о дороге. Она спросила, когда он собирается и с кем поедет. Чарльз объяснил, что часть пути проделает с торговым знакомым, потом воспользуется почтовыми экипажами; тяжёлого багажа не будет. Ему хотелось выехать вскоре, пока погода ещё позволяла рассчитывать на удобную переправу.

– А мистер Мортон?

– У него здесь дела. И нет необходимости ехать вдвоём.

Она собиралась предложить свою компанию, но он опередил её:

– Ты возненавидишь меня к третьему дню. Я буду торопиться и беспрерывно менять планы.

– Я умею ходить быстро.

– В этом я никогда не сомневался. Но там придётся больше сидеть.

Они обсудили, куда можно было бы съездить вместе весной. Кэролайн достала карту, и деловой разговор мало-помалу превратился в выбор мест, для которых у них пока не было ни времени, ни определённого намерения. Чарльз заявил, что хочет увидеть настоящие горы. Она спросила, не начнёт ли он жаловаться на подъём. Он ответил, что непременно начнёт, но это не должно мешать ей восхищаться пейзажем.

В день отъезда один ремень на его дорожной сумке оказался надорван. Чарльз сердился, потому что велел проверить вещи заранее, а потом сам же задерживал всех, разыскивая маленькую записную книжку. Кэролайн нашла её среди рисунков.

– Зачем ты положил её сюда?

– Чтобы не забыть.

Она раскрыла книжку. На первой странице была нарисована собака, спавшая под скамьёй; дальше шли цифры и несколько адресов.

– Теперь я понимаю, почему ты так долго собираешься.

– Мне придётся ехать одному. Кто же станет следить, чтобы я не пропустил ничего достойного изображения?

Она вложила книжку в карман его сюртука и разгладила отворот. Чарльз обнял её. Он торопился, в передней ждали, но не отступил сразу и поцеловал её ещё раз, уже медленнее.

– Я напишу из Парижа.

– И не забудь поесть, прежде чем начнёшь рисовать.

– Ты разговариваешь со мной, как с ребёнком.

– Иногда ты даёшь основания.

Он рассмеялся. У экипажа обернулся, чтобы спросить, что привезти ей. Кэролайн подумала о книге с видами, которую они недавно видели у знакомых.

– Только не покупай первую, которую предложат. Посмотри, чтобы рисунки были хорошие.

Чарльз приложил ладонь к груди, будто она нанесла ему обиду.

– Ты поручаешь мне выбрать рисунки и ещё находишь нужным предупредить.

Она стояла на ступенях, пока экипаж не скрылся за деревьями. Было прохладно. Кэролайн вернулась в дом, велела подать себе завтрак и вспомнила, что обещала зайти к жене викария. Надо было послать записку: после утренних сборов она уже не успевала к назначенному часу.

В передней осталась щётка, которой Чарльз наспех провёл по шляпе. Кэролайн убрала её в ящик и проверила, не забыл ли он перчатки. На обычном месте их не было. Значит, взял. Теперь можно было перестать заниматься сборами и вернуться к собственным делам. Она даже испытала удовольствие от свободного утра: никто больше не позовёт из кабинета, чтобы попросить найти вещь, лежащую перед самыми глазами. За завтраком она решила, что вечером начнёт книгу, которую уже дважды откладывала ради гостей.

* * *

Письмо из Парижа пришло позже, чем она ожидала. Чарльз жаловался на тесноту в экипаже и хвалил ужин, которым закончил день. Внизу он набросал профиль попутчика с чрезвычайно выступающим носом. Кэролайн показала рисунок Энн, но текст оставила при себе. Муж писал, что скучает по дому, потом зачеркнул последнее слово и поставил над ним её имя.

Она перечитала эту строку перед сном.

Из Марселя пришло другое письмо – короче. Чарльз был занят, обещал скоро закончить дела, сообщал о жаре и о том, что обещанной книги пока не купил. Он не называл точного дня возвращения. Кэролайн ответила, что в саду сняли последние яблоки и что она распорядилась отремонтировать ворота без его участия, потому что ждать ещё месяц значило бы вовсе остаться без ворот. Затем добавила: «Когда вернёшься, непременно найдёшь, что следовало сделать иначе. Я согласна выслушать тебя, если ты возьмёшься за это сам».

Запечатывая письмо, она улыбалась.

Октябрь принёс сырую погоду. Кэролайн стала реже уходить далеко от дома: возвращаться с прогулки в пустую гостиную было неприятнее, чем проводить там весь день. Она сердилась на себя за эту слабость и однажды всё-таки прошла до мельницы. По дороге обратно думала, что Чарльзу надо будет заказать более тёплый дорожный плащ. Старый он считал вполне пригодным, но у ворота ткань уже протёрлась.

Вечером приехал Мортон.

Она услышала экипаж и поднялась прежде, чем слуга успел доложить. Первое движение было совершенно радостным: Чарльз мог вернуться раньше письма. Потом шаги в передней оказались медленнее, и вошёл Мортон, не снимая перчаток.

– Вы получили известия? – спросила она.

Он посмотрел на стоявший возле неё стул.

– Кэролайн, сядьте, прошу вас.

Она осталась стоять. Впоследствии ей казалось странным, что она запомнила перчатки: на большом пальце одной кожа потемнела от влаги. Всё остальное в первые мгновения ускользнуло. Мортон говорил о дороге, о происшествии, о человеке, которого послали за врачом. Она пыталась соединить слова и всякий раз возвращалась к началу.

– Он ранен?

Мортон снял перчатки.

– Мне очень жаль.

– Но где он?

Он назвал место. Чарльз переправился во Франции на судно, добрался до английского берега и ехал дальше в лёгком экипаже. Лошадь понесла на трудном участке дороги. Когда его нашли, помочь уже было нельзя.

Кэролайн слушала и думала, что ехать нужно сейчас. Она могла взять Энн, велеть подать дорожный экипаж. Если Мортон не знал, как сказать, насколько плохо дело, следовало избавить его от этого труда и самой увидеть мужа.

– Сколько отсюда? – спросила она.

– Вам не нужно туда ехать. Всё уже устроено.

– Я спрашиваю, сколько времени займёт дорога.

Он подошёл ближе. Теперь она заметила за его плечом Энн, хотя не слышала, как та вошла. Камеристка держала шаль. Это показалось невыносимым: они оба знали, что ей потребуется шаль, раньше, чем она сама узнала, что произошло.

– Я хочу к нему, – сказала Кэролайн.

Голос прозвучал достаточно уверенно, и на мгновение ей стало легче. Она ещё могла чего-то хотеть и добиваться исполнения. Мортон ответил, что Чарльза привезут домой, что он всё распорядился сделать. Он говорил тихо, без поспешности. Энн накинула ей шаль на плечи.

Тогда Кэролайн села.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы задать следующий вопрос. Она хотела знать, был ли кто-нибудь рядом с ним. Мортон сказал, что его нашли скоро. Она спросила ещё раз, иначе: успел ли он что-нибудь сказать?

Ответ был отрицательным.

Она опустила глаза на свои руки. На указательном пальце осталась полоска чернил от письма, написанного днём. Кэролайн потёрла её большим пальцем. След не исчезал.

* * *

Потом в доме всё время кто-то ходил. Двери открывались осторожно, однако от этого каждый звук становился заметнее. Говорили тише обычного. Переставляли стулья. Однажды Кэролайн проснулась утром и несколько мгновений сердилась, что Чарльз опять встал, не разбудив её.

Тело привезли на следующий день. Она настояла, чтобы её впустили к мужу. Энн хотела остаться рядом, но Кэролайн попросила подождать за дверью.

У него была повреждена одна сторона лица. Она смотрела на другую – на знакомый висок, линию брови, короткие волосы возле уха. Ей казалось, что, если рассматривать достаточно внимательно, непременно найдётся движение. Чарльз никогда не лежал так неподвижно. Даже во сне он поворачивался, хмурился, протягивал руку к краю постели.

Она коснулась его пальцев. Этого оказалось достаточно, чтобы понять то, чего не позволяли понять слова Мортона. Руку она всё же не отпустила сразу.

Плакать при нём не получилось. Слёзы пришли позже, когда ей принесли его вещи. Среди них не было книги с видами, которую он обещал. Зато нашлись перочинный нож, несколько монет и чистый носовой платок. Кэролайн раскрыла его на коленях и вдруг подумала, что никто больше не отдаст этот платок в стирку. Эта нелепая, маленькая мысль причинила такую боль, что она согнулась, прижав ткань ко рту.

Она не помнила, сколько времени просидела так. Когда подняла голову, Энн стояла у окна, отвернувшись, чтобы не мешать ей. Кэролайн позвала её по имени. Камеристка сразу подошла.

– Его записная книжка была там?

Энн сказала, что посмотрит. Книжки среди вещей не оказалось.

За обедом Кэролайн смогла проглотить только несколько ложек бульона. Всё имело слишком сильный запах. Она попросила унести еду, потом рассердилась на Энн за то, что та осталась стоять у стола. Через минуту позвала обратно и извинилась.

– Не надо, мэм.

– Надо. Ты ничего не сделала.

Энн села возле неё, хотя раньше никогда не садилась в этой комнате без приглашения. Кэролайн заметила это и была благодарна, что ей не пришлось просить.

Мортон приезжал каждый день. Объяснял, какие письма требуют её подписи, какие могут подождать. Уводил посетителей, принимал решения, о которых она пока не могла думать. Когда приехала двоюродная сестра Чарльза, именно он встретил её и предупредил, что Кэролайн не следует расспрашивать. Это избавило её от рассказа, который и без того беспрерывно повторялся у неё в голове.

На третий вечер она спустилась в кабинет. На столе лежали чужие бумаги, кто-то отодвинул чернильницу. Кэролайн переставила её на прежнее место, потом взяла модель судна, которую Роберт починил весной. Она уже почти забыла о нём. Воспоминание было неприятным, но далёким; теперь принадлежало жизни, где ещё можно было считать неприятность большим несчастьем.

Она поставила модель обратно. На стуле висел старый сюртук Чарльза, оставленный до поездки. Кэролайн села, положив руки на потёртый рукав.

Здесь её и нашёл Мортон.

Он не заговорил сразу. Сначала закрыл окно: в комнате гулял холодный воздух, шевеля край бумаги. Потом снял с соседнего кресла плед и укрыл ей колени. Только после этого спросил, желает ли она, чтобы он ушёл.

– Нет, – ответила Кэролайн.

Ей было стыдно, что она не заметила холода, и одновременно страшно хорошо от того, что кто-то заметил за неё. Мортон сел на другом конце стола. Долго ничего не говорил. Она смотрела на лежавший между ними рукав и наконец спросила, получили ли её последнее письмо во Франции.

Он ответил, что выяснит.

Кэролайн кивнула. Она хотела знать, успел ли Чарльз прочесть шутку о воротах. Теперь шутка казалась ей жестокой, хотя она понимала, что в ней не было ничего жестокого. Ей хотелось вернуть письмо, приписать ещё несколько строк, сказать прямо то, о чём в обычной жизни не думалось каждую минуту.

Мортон подвинул к ней стакан воды.

Она взяла его обеими руками. Вода была комнатной температуры. Кэролайн выпила немного, поставила стакан и впервые за эти дни позволила другому человеку остаться с ней в молчании.

* * *

В день похорон с утра было сухо. Энн расправляла складки чёрного платья, а Кэролайн следила за её руками и пыталась вспомнить, надевала ли уже перчатки. Они лежали перед ней на туалетном столике. Она сама положила их туда минуту назад.

– Вы хотите остаться здесь после возвращения, мэм? – спросила Энн. – Или приготовить малую гостиную?

Кэролайн посмотрела на постель.

– Гостиную.

Ей казалось, что она сумеет провести день, если каждое решение будет таким же маленьким. Какую комнату приготовить. Нужна ли шаль. Куда убрать щётку. Стоило подумать о вечере или о следующей неделе, и даже поднять руку становилось трудно.

На лестнице её ждал Мортон. Он предложил руку; Кэролайн оперлась, хотя могла спуститься сама. В передней стояла родственница Чарльза, миссис Уэстон. Она держала большой платок и смотрела на молодую вдову с тем испуганным сочувствием, от которого Кэролайн всякий раз хотелось извиниться.

Дорогу до церкви она помнила отдельными подробностями. Мальчик возле ворот снял шапку. На изгороди сохранились мокрые листья. Один из мужчин, пришедших проводить Чарльза, хромал и старался, чтобы этого не заметили. Кэролайн захотела спросить, предложили ли ему место в экипаже, но служба уже началась.

Она слушала знакомые слова. Раньше они относились ко всем людям сразу, теперь – к одному человеку, которого она видела за завтраком и знала сердитым из-за плохо очинённого карандаша. Ей было трудно вместить его в торжественное общее обещание. Хотелось вспомнить лицо таким, каким оно бывало, когда он, с трудом скрывая удовольствие, показывал удавшийся рисунок.

У могилы Кэролайн вдруг стало страшно уходить. До этого всё время предстояло ещё какое-то действие: приехать, войти, выслушать. Теперь люди начали двигаться назад, и она поняла, что следующего действия для Чарльза больше не будет. Мортон стоял рядом, не торопя. Она сама шагнула к дорожке только тогда, когда смогла отвести глаза.

Дома говорили о доброте мужа. Вспоминали случаи, которых Кэролайн не знала, и она ловила каждое слово. Один сосед рассказал, как Чарльз однажды вернулся за ним после неудачной охоты, хотя сам промок и замёрз. Другой долго объяснял подробности покупки лошади. Рассказ был запутанным и, вероятно, не слишком интересным для остальных. Кэролайн попросила закончить.

К вечеру гости разъехались. Миссис Уэстон осталась в своей комнате с головной болью. Мортон попрощался, пообещав приехать утром. Кэролайн вышла в коридор и остановилась перед кабинетом.

Внутри было прибрано. Сюртук со стула убрали. Она вошла, открыла ящик стола и нашла небольшую коробку с карандашами. Один лежал отдельно, почти новый, с обкусанным концом. Чарльз уверял, что никогда не делает этого, и каждый раз смеялся, когда она показывала ему следы зубов.

Кэролайн села за стол. Теперь здесь можно было сидеть сколько угодно: никто не войдёт и не попросит освободить край для бумаги. Она взяла чистый лист, потом отложила. Ей не требовалось ничего записывать.

Через некоторое время появилась Энн. В руках у неё был подсвечник.

– Можно поставить здесь?

Кэролайн кивнула.

– Вы ничего не ели с утра, мэм. Я принесла бы хлеба и чаю.

– Хорошо.

Камеристка удивилась такому лёгкому согласию, но промолчала. Пока её не было, Кэролайн закрыла коробку и убрала в ящик. Только один карандаш оставила снаружи. Когда Энн вернулась с подносом, она отодвинула бумаги, освобождая место для чашки.

Глава восьмая

Чужая весть

Лиссабон, февраль 1827 года

Пакет принесли к вечеру, когда Роберт уже собирался уходить. На обёртке было несколько адресов, перечёркнутых разными чернилами. Фостер отправил бумаги в Кадис, оттуда их переслали к человеку, у которого Роберт больше не жил, и теперь пакет наконец догнал его в Лиссабоне. У одного угла бумага протёрлась насквозь.

– Если внутри счёт, – сказал Роберт, принимая его у Джона, – надеюсь, мне не придётся оплачивать все эти путешествия.

– Мистер Фостер мог заранее включить их в сумму, сэр.

Роберт положил перчатки на стол и разрезал бечёвку. Поверенный прислал отчёт о поступлениях с земли, два письма, требовавших подписи, и записку, написанную отдельно. На ней стояла ноябрьская дата.

Первые строки касались ремонта дома. Роберт прочёл их быстро, думая, что опять опоздает к ужину и хозяин непременно обратит на это внимание всех гостей. Потом взгляд остановился на имени Чарльза.

Он вернулся к началу абзаца.

Фостер считал необходимым сообщить о трагической гибели мистера Уитмора в октябре, хотя полагал, что известие, вероятно, уже дошло до адресата другим путём. Дальше говорилось о дорожном происшествии и о похоронах, состоявшихся в Суррее.

Роберт положил лист на стол. Прежде чем снова взять его, поправил край остальных бумаг: под тонкой обёрткой одна страница загнулась и мешала. Движение получилось тщательным, почти бережным.

Чарльз не мог погибнуть в октябре. В конце августа они стояли у экипажа, и он уговаривал Роберта хотя бы написать, куда тот направляется. Просил не исчезать снова. Ему было двадцать восемь лет; он говорил о переделке конюшни и о том, что следующей весной заставит родственника остаться дольше. Между этим разговором и ноябрьским письмом не помещалось ничего окончательного.

– Сэр?

Джон держал сюртук. Роберт поднял голову.

– Отправьте извинение мистеру Аллену. Я сегодня не приду.

– Вы нездоровы?

– Нет. Умер Чарльз Уитмор.