Позволь мне остаться

Произнести оказалось хуже, чем прочитать. Он встал, хотя не собирался никуда идти. Джон опустил сюртук на спинку стула.

– Когда?

– В октябре. Это письмо давно должно было прийти.

Камердинер посмотрел на распотрошённый пакет. Роберт увидел, как тот мысленно проследил тот же путь через несколько чужих рук. Однако Джон ничего не сказал о задержке и спросил только, следует ли принести что-нибудь.

– Оставьте меня.

Дверь закрылась. Роберт постоял возле стола, потом снова взял записку. Фостер писал, что вдова остаётся в Брук-Хаусе и что ближайшие друзья помогают ей справиться с делами. Никаких подробностей о Кэролайн не было.

Вдова.

Он успел подумать, что теперь она свободна, раньше, чем осознал, какую мысль допустил. Внутри всё оборвалось. Роберт с силой прижал ладонь к столу и уставился в бумагу, будто можно было заставить строку означать другое.

Чарльз лежал в земле. Кэролайн пережила несколько месяцев, о которых он ничего не знал. А ему понадобилось всего мгновение, чтобы обнаружить в чужой смерти возможность для себя.

Он отодвинул стул так резко, что тот ударился о стену.

Из окна было видно часть улицы и свет в лавке напротив. Мужчина в фартуке закрывал ставни, долго возясь с нижним засовом. Роберт смотрел, как тот приседает, встаёт, проверяет крепление, и не мог заставить себя отвернуться. Работа имела начало и конец. Человек закончит её, погасит свет, отправится домой. Чарльз тоже собирался домой.

Роберт вернулся к столу и прочёл письмо в третий раз.

* * *

Утром он ушёл до завтрака. Спустился к воде, где уже работали грузчики, и долго шёл вдоль причалов. От мокрых канатов пахло пенькой, у стены валялись осколки разбитого ящика. Здесь было достаточно шума, чтобы не слышать собственных шагов.

Роберт пытался вспомнить последний разговор с Чарльзом целиком. В памяти оставались отдельные слова и собственное нетерпение. Ему хотелось скорее уехать. Чарльз задерживал, задавал вопросы, предлагал взять в дорогу какие-то вещи. Роберт отвечал скупо, потому что ещё слышал голос Кэролайн и не мог взглянуть на мужа без мучительного стыда.

Чарльз принял это за огорчение из-за необходимости расстаться. Он был так уверен в расположении родственника, что ни разу не усомнился в причине его мрачности.

Теперь Роберт не мог даже попросить у него прощения за холодное прощание, не касаясь того, чего Чарльз никогда не узнал. Исправить можно было многое, пока существовала возможность следующей встречи. Этой возможности больше не было.

У выхода с причала знакомый моряк окликнул его по имени. Роберт остановился. Человек хотел напомнить об условленной встрече: у него возникло затруднение с деньгами за проданные доли груза, и Роберт обещал поговорить с покупателем.

– Я помню, – ответил он.

Он не помнил. Но пойти следовало сейчас.

В конторе оказалось душно. Покупатель сперва долго искал бумаги, потом принялся объяснять, что товар прибыл с повреждениями и потому полный расчёт невозможен. Моряк сердился и перебивал. Роберт попросил показать опись, установил, к чему относится вычет, и выяснил, что сумма удержана дважды. Это было достаточно простое дело; понадобились терпение и возможность прочесть то, что другой предпочёл бы объяснить устно.

Когда они вышли, моряк благодарил так горячо, будто Роберт сделал нечто особенное.

– Я мог подождать до завтра, – добавил он, наконец разглядев его лицо. – Вы сами не свой.

– Не нужно было ждать.

Роберт отказался от приглашения выпить и пошёл дальше. Двадцать минут он занимался понятным чужим затруднением, и на эти двадцать минут жизнь снова приобрела обычное устройство. Теперь улица казалась слишком яркой. Он вошёл в тень и остановился, чтобы пропустить экипаж.

Кэролайн, должно быть, тоже приходится отвечать на вопросы, выбирать еду, слушать объяснения людей, которым что-то нужно. Он представил её за столом в гостиной. У стены стояло кресло Чарльза. Она непременно оставила его на месте.

Эта мысль была уже иной. В ней не было надежды. Роберт почувствовал, как трудно ей должно быть поднимать глаза от работы и всякий раз видеть пустое кресло.

Он вернулся домой к полудню. Джон не стал спрашивать, где он был. На столе стояли хлеб, яйца и кофейник, укрытый тканью. Роберт сел, но чашку придвинул к себе не сразу.

– Когда ближайшее судно в Англию?

– Я узнавал утром. Одно собирается выйти через несколько дней, если позволит ветер. Есть и другое, позднее.

Роберт кивнул. Джон ждал распоряжения.

– Пока не договаривайтесь.

– Хорошо, сэр.

– У нас остаются незавершённые дела.

Это было верно. Следовало разобраться с вложениями, ради которых он задержался здесь, получить документы, рассчитаться за жильё. Всё можно было закончить за неделю. Он назвал себе две.

* * *

Письмо Кэролайн он начал тем же вечером.

Написал обращение, выразил соболезнование и остановился. Получалось холодно, будто речь шла о человеке, с которым он несколько раз обедал. Он взял другой лист и попытался вспомнить Чарльза мальчиком. Тот боялся, что Роберт уедет без него к морю, и спрятал его дорожные перчатки. История могла бы заставить её улыбнуться. Но, написав половину, Роберт понял, что описывает собственную роль в чужом детстве.

Он разорвал лист.

На третьем сумел сказать лишь то, что знал наверняка: Чарльз был дорог ему, известие пришло поздно, и он глубоко сожалеет о своём отсутствии. Приписал, что готов помочь, если когда-нибудь потребуется помощь. Прочёл и увидел предложение, которым мог навязать себя под видом заботы.

Роберт отложил перо. Нельзя было просить её теперь ещё и отвечать на его сдержанное послание, решать, какие слова позволительны, вспоминать объяснение перед его отъездом. Она однажды вполне определённо сказала, чего хочет от него. Смерть мужа не отменяла этого разговора.

Он написал Фостеру. Попросил сообщить всё, что известно о происшествии, и, если представится уместный случай, передать его соболезнование семье. Затем сел перед незапечатанным конвертом и долго смотрел на подпись.

У себя в дорожном ларце он хранил несколько старых писем. Большинство касалось дел; два были от Чарльза. В одном родственник рассказывал о женитьбе и настойчиво требовал приехать. Роберт тогда ответил поздно. Сначала предполагал попасть в Англию к зиме, потом маршрут изменился, затем нашлись новые причины задержаться.

Он достал письмо. Бумага была сложена неаккуратно, на последней странице чернила слегка расплылись. Чарльз писал, что Кэролайн непременно понравится ему, потому что умеет слушать и никому не позволяет говорить глупости без возражения. Внизу стояла приписка: «Только не вздумай рассказывать ей, каким я был в четырнадцать лет. Я сам выберу, что она может знать».

Роберт помнил, как смеялся, прочитав это впервые. Теперь на последней строке пришлось остановиться.

Он положил письмо обратно, закрыл ларец и погасил одну из свечей. Вторую оставил. В темноте было бы слишком легко представлять вещи, которых он не видел и никогда уже не сможет проверить: последний час Чарльза, лицо Кэролайн, чужую руку, передавшую ей известие.

* * *

В начале марта Роберт всё-таки пообедал у Алленов. Хозяин принял его без расспросов о пропущенном ужине и посадил рядом с собой. За столом было ещё несколько человек, обсуждали задержку груза и чью-то неудачную покупку. Роберт слушал достаточно внимательно, чтобы отвечать, когда обращались к нему, но почти не вступал в разговор сам.

После обеда двое гостей остались играть. Роберт собирался уйти, когда миссис Аллен попросила его помочь отыскать рисунок в большой папке. Она обещала показать дочери вид английского побережья и помнила, что он когда-то подарил ей этот лист.

– Вероятно, вы имеете в виду рисунок моего родственника, – сказал он.

– Возможно. Вы привезли его вместе с письмами.

Она поставила папку на стол, и Роберт вдруг узнал её потёртый корешок. Несколько лет назад Чарльз послал ему свои работы, попросив отдать одну знакомой женщине, которая любила рисовать. Роберт выбрал морской берег: ему казалось, что он понравится англичанке, давно живущей вдали от дома. Остальные листы остались среди вещей, отправленных в Лондон.

– Вот он, – сказала миссис Аллен.

Вид был неточным. Чарльз слишком увеличил скалы, чтобы оставить на переднем плане больше места для фигур. Две женщины сидели на камнях, мужчина держал шляпу и, судя по наклону тела, безуспешно пытался рассмотреть что-то в воде. Роберт вспомнил день, когда получил письмо. Тогда рисунок показался ему забавным.

– Он умер, – сказал он, не успев придумать другого объяснения своему молчанию. – Осенью. Я узнал недавно.

Миссис Аллен прикоснулась к его рукаву.

– Мне очень жаль. Он был молод?

– Двадцать восемь.

Она посмотрела на лист внимательнее.

– Значит, когда он рисовал это, совсем юноша.

– Да. Он решил, что непременно станет художником. Потом отец сказал, что прежде ему следует научиться складывать расходы.

Роберт услышал собственную улыбку в голосе и замолчал. Ему показалось неприличным рассказывать историю привычным тоном, будто Чарльз мог позднее возразить и поправить подробности. Однако хозяйка продолжала смотреть на рисунок без той тяжёлой осторожности, которой он боялся.

– Он продолжал рисовать?

– Да. Его жена сохраняла даже то, что он сам хотел выбросить.

– Умная женщина.

Роберт осторожно взял лист за края. На обороте сохранилось название места и число, написанные торопливой рукой. Внизу Чарльз начал было выводить ещё какую-то фразу, потом зачеркнул. Было мучительно приятно обнаружить его небрежность здесь, в чужом доме, куда он никогда не приезжал.

– Вы можете взять его, если хотите, – сказала миссис Аллен.

Роберт покачал головой.

– Он предназначался вам.

– Но теперь…

– Оставьте. Прошу вас.

Она не стала настаивать. Вернула рисунок в папку, отделив от остальных чистым листом, и спросила, надолго ли он ещё в Лиссабоне. Роберт ответил, что собирается уехать, и впервые это прозвучало как намерение, а не как возможность.

Домой он шёл медленно. Встреча не утешила его; утешение вообще казалось пока чем-то недостижимым. Но в памяти вернулся Чарльз, каким он бывал до последнего прощания: нетерпеливый, увлечённый, уверенный, что сестра или друг непременно заинтересуются его новой работой. Роберт слишком долго видел только собственную вину рядом с ним. Теперь сумел вспомнить и другое.

У себя он нашёл старый перечень отправленных вещей. В конце значилась папка с рисунками, принятая лондонским хранителем вместе с книгами. Роберт обвёл строку. Возвращаясь, следовало забрать её и передать в Брук-Хаус. Это можно было сделать через Фостера, не тревожа Кэролайн визитом.

К середине марта дела были завершены. Роберт получил причитающиеся средства, проверил бумаги и распорядился отправить часть вещей в Лондон. Он мог уехать в любую неделю, но находил причины переждать ещё несколько дней.

Однажды Джон принёс письмо с предложением места на судне. Хозяин прочитал его, отложил и стал спрашивать о ремонте дорожного сундука.

– Сундук готов, сэр.

– Замок опять заедал.

– Теперь открывается.

Роберт взял бумагу со стола.

– Вы полагаете, мы здесь засиделись?

– Я полагаю, вещи готовы к отъезду. Остальное вам известно лучше.

Он хотел раздражённо ответить, однако камердинер говорил без всякой выразительной осторожности. Просто сообщал о сундуке. Роберт усмехнулся краем рта.

– И всё же вы считаете, что пора.

– В Англии понадобится привести в порядок дом. Вы сами говорили об этом осенью.

Осенью. Роберт тогда строил планы, чтобы иметь чем заняться вдали от Кэролайн. Теперь даже они казались принадлежащими другому человеку.

– Я не знаю, что стану там делать, Райт.

Джон посмотрел на него прямо.

– Для начала можно посмотреть дом.

Это был настолько простой ответ, что Роберт не нашёл возражения. Ему предлагали не решить всю дальнейшую жизнь, а приехать и посмотреть, в каком состоянии крыша. Крыша действительно требовала внимания: Фостер писал об этом второй год.

– Договоритесь о месте, – сказал он. – На нас обоих.

Однако выбранное судно задержалось, а затем пришлось ждать подходящей погоды. Теперь ожидание раздражало. Роберт занялся отъездом с той нетерпеливой точностью, которая обычно помогала ему в дороге: проверил расчёты, написал хозяину жилья, составил перечень отправленных вещей. Джон, получив очередное распоряжение, впервые за долгое время позволил себе замечание, что сундук всё-таки стоило оставить неисправным, раз починка повлекла столько хлопот.

Роберт ответил ему почти обычным тоном.

Накануне отплытия он снова открыл ларец с письмами. Прежде важным казалось оставить их в надёжном месте; теперь непременно хотелось взять с собой. Джон уже перевязал вещи и, увидев, что хозяин достаёт бумаги, молча подал небольшой кожаный чехол.

– Этот не пропустит воду, сэр. Если закрыть как следует.

Роберт вложил туда оба письма Чарльза вместе с документами. Затем вынул и положил сверху, чтобы не разыскивать среди расчётов. Джон придержал крышку ларца, дожидаясь, пока он закончит.

– У вас в Англии кто-нибудь остался, Райт?

– Сестра. Она живёт с мужем в Лондоне.

– Вы предупредили её?

– Написал, что возвращаюсь. Точного дня пока не назвал.

Роберт кивнул. За годы совместных путешествий он привык считать возвращение таким же служебным перемещением Джона, как собственный отъезд. Теперь впервые подумал, что другой человек тоже приезжает к кому-то и может не хотеть опять уезжать через месяц.

– Когда устроимся, навестите её.

– Благодарю, сэр.

Джон закрыл ларец и проверил застёжку. На этот раз Роберт не нашёл ничего, что следовало бы переложить.

* * *

В Лондон они прибыли в мае. В городе пахло мокрым камнем и дымом, на улицах было тесно. Роберт снял комнаты, отправил записку Фостеру и, пока ждал ответа, прошёл пешком больше, чем требовалось для знакомства с окрестностями.

Он знал, что Брук-Хаус находится достаточно близко. Это знание сопровождало каждое деловое решение. Можно было заказать экипаж, добраться за несколько часов, послать карточку. Никто не счёл бы странным визит родственника покойного. Для всех остальных существовали привычные, простые объяснения.