Золотая туфелька. Расследования Вайолет Стрейндж

— Наверное.

Мисс Стрейндж ненавидела убийства, и заставить её обсуждать подобные дела было нелегко. Но на этот раз отступать от неё не собирались.

— Понимаете, — настойчиво продолжал он, — для полиции это не только досадно. Пресса тоже разочарована, особенно потому, что мало кто из репортёров верит рассказам о безнадёжном тупике. Они говорят — и мы не можем с ними не согласиться: такая борьба, такие бесконечные переходы по дому не могли не оставить хоть какого-нибудь следа, который связал бы преступление с дерзким убийцей.

Она всё смотрела на свои руки. Маленькие, белые, беспокойные, они казались такими беспомощными под тяжестью многочисленных колец — и всё же были на удивление ловки и умелы.

— Странные у неё, должно быть, соседи, — наконец неохотно произнесла мисс Стрейндж. — Неужели они ничего не слышали и не видели?

— У неё нет соседей. Во всяком случае, после половины шестого. С одной стороны типография, с другой пустующий особняк. Напротив и сзади — одни склады. Когда типография закрывается, некому заметить, что происходит в её домишке. Чтобы оставаться там, как она, надо было быть либо очень храброй, либо очень глупой. Но сдвинуть её с места могла только смерть. Она родилась в комнате, где умерла. Венчалась в той, где работала. Через дверь с веерной фрамугой по очереди вынесли на кладбище её мужа, отца, мать и пятерых сестёр. Эти воспоминания и держали её.

— Вы пытаетесь заинтересовать меня этой женщиной. Не надо.

— Нет. Я лишь стараюсь объяснить её поведение. Была и другая причина, почему она оставалась там так долго после того, как все жильцы уехали из квартала. Она занималась делом.

— Вот как!

— Вышивала вензеля для знатных дам.

— Неужели? Но незачем на меня так смотреть. Для меня она ничего не вышивала.

— Нет? А работала она превосходно. Я видел образцы. Мисс Стрейндж, если бы мне удалось завести вас туда на десять минут — не смотреть на неё, а подхватить ту неуловимую ниточку, которая, я уверен, где-то там ещё тянется, — разве вы отказались бы?

Вайолет медленно поднялась. Он тут же последовал её примеру.

— Мне придётся вслух обозначить границы нашей договорённости? — спросила она. — По причинам, объяснять которые я никогда не считала нужным, я согласилась иногда понемногу помогать вам. В делах, где могут пригодиться женский такт и знание света, причём без ущерба для себя и окружающих. Я не думала, что надо отдельно оговаривать: на этом ваши уговоры должны заканчиваться. Что меня не станут просить браться за грязные, кровавые дела. Но, видимо, ошибалась и теперь вынуждена говорить прямо. Женщина, которую убили во вторник, могла бы очень заинтересовать меня как вышивальщица. Как жертва убийства — нисколько. Что вы во мне находите — или чего не находите, — если пытаетесь втянуть в мир низких преступлений?

— Ничего, мисс Стрейндж. И по природе, и по воспитанию вы весьма далеки от всего подобного. Но позвольте заметить: преступление перестаёт быть низким, если требует от расследующего человека всего его ума и проницательности. Только самые чуткие пальцы могут уловить и удержать ту нить, о которой я говорил. А более чутких, чем ваши, я не знаю.

— Не пытайтесь мне льстить. У меня нет охоты копаться в грязной паутине. А если бы и была, если бы эти ускользающие нити меня привлекали, то как мне, человеку с известным именем и лицом, появиться на месте преступления, не нарушив нашего общего уговора?

— Мисс Стрейндж… — Она уже села, а он всё ещё стоял. Эта невнимательность к тонкому намёку — ведь её, возможно, ещё можно было заинтересовать — словно слегка раздражала девушку. — Я бы и не заговорил об этом, если бы не знал способа привести вас туда без риска и для вашего положения, и для моего. На столе миссис Дулиттл стояли коробки. В основном с готовыми работами, уже подписанные и приготовленные к отправке. На одной я увидел имя… Стоит ли его называть?

— Не моё же? Вы не хотите сказать, что моё? Это было бы слишком странно. До смешного странно! Такого совпадения я бы не поняла. Нет, не поняла бы. Хотя в последнее время я действительно кое-что отдавала вышивать.

— А между тем там было ваше имя. Полное имя, мисс Стрейндж, написанное очень чётко и аккуратно. Я сам его видел и прочитал.

— Но я сделала заказ у мадам Пиро на Пятой авеню. Как мои вещи попали в дом женщины, о чьей ужасной смерти мы говорим?

— Вы полагали, мадам Пиро занимается такой работой сама? Или хотя бы держит вышивальщиц у себя? К миссис Дулиттл обращались все. Она работала на дюжину фирм. На большей части её свёртков вы найдёте самые громкие имена. Но на вашем — я говорю о коробке, подписанной вам, — было не только имя. Другим почерком там приписали: «Отправить не вскрывая». Полиции это показалось подозрительным. Достаточно подозрительным, чтобы попросить вас приехать в дом, как только вам будет удобно.

— Вскрыть коробку?

— Совершенно верно.

Надо было видеть, как презрительно изогнулись губы мисс Стрейндж.

— Вы сами это написали, — хладнокровно заметила она. — Кто-то отвернулся, вы тут же выхватили карандаш и…

— Прибег к вполне простительной уловке, весьма полезной для общества. Но оставим это. Вы поедете?

Мисс Стрейндж вдруг приняла смиренный вид.

— Видимо, придётся, — неохотно согласилась она. — Как бы вы этого ни добились, вызовом полиции нельзя пренебречь. Даже дочери Питера Стрейнджа.

Другой выдал бы торжество улыбкой или жестом. Но этот человек слишком хорошо усвоил свою роль. Он только сказал:

— Прекрасно. Сейчас? У дверей такси.

Но она не увидела причин так торопиться. Внезапно напустив на себя достоинство, Вайолет ответила:

— Нет, так не годится. Если уж я еду в этот дом, всё должно быть устроено как следует. Придётся попросить брата меня сопровождать.

— Брата!

— О, на него можно положиться. Он… он знает.

— Ваш брат знает? — На этот раз гость сдержался хуже обычного и явно выдал тревогу.

— Знает и… одобряет. Но сейчас важно лишь то, что с ним я могу без нарушения приличий отправиться в этот ужасный дом.

В ответ — официальный поклон и слова:

— Значит, вас могут ждать. Скажите, когда?

— В течение часа. Хотя толку от моей уступки всё равно не будет, — капризно пожаловалась она. — Если по дому прошлась дюжина сыщиков, вся паутина там наверняка сметена. Даже если когда-то и была.

— В этом-то и трудность, — признал он и не решился добавить ни слова. В эту минуту она была слишком важной светской дамой и слишком мало походила на его тайную помощницу.

Впрочем, внезапная перемена в её манерах, пожалуй, не так впечатлила бы его, если бы он увидел, на что она потратила испрошенные три четверти часа.

Вайолет читала заброшенные газеты. Особенно ту, где поместили следующее живописное описание страшного преступления:

«Приоткрытая дверь, пустая прихожая, цепочка зловещих пятен, отмечавших по диагонали каменных плит путь преступника, тишина и безошибочно узнаваемый запах, отвратительный всякому человеку… Вот что обнаружил полицейский О’Лири вчера вечером во время первого обхода. Это и привело к раскрытию убийства, которое ещё долго будет волновать город своей таинственностью и ужасом.

И дом, и жертва хорошо известны».

Дальше следовали описания дома и образа жизни миссис Дулиттл. Вайолет поспешно их пропустила и перешла к следующему:

«Судя по тому, что удалось установить, всё произошло так. Миссис Дулиттл была на кухне: на плите ещё шумел кипящий чайник. Она возвращалась через спальню, когда негодяй, незаметно проникший через парадную дверь, набросился на неё со спины и с размаху ударил кочергой, схваченной у очага. К несчастью, хозяйка, чтобы лишний раз не ходить открывать, обычно не запирала входную дверь, пока ещё могли прийти заказчики.

Началась ли борьба сразу после нападения или позднее, предстоит решить врачам. Но о том, с какой яростью она велась, говорят и следы стиснувших горло пальцев, и кровь по всему дому. Если бы злодей тащил женщину в рабочую комнату, оттуда на кухню, а потом снова к месту нападения, картина не могла бы быть страшнее. На полу повсюду валяются клочья её одежды, разорванной безжалостной рукой. В спальне, где она наконец испустила последний вздох, среди них обнаружены крупные, но ничего не стоящие стеклянные бусы. У самого плинтуса лежит нитка, на которой они держались: это видно по нескольким оставшимся на ней бусинам. Если, срывая бусы с шеи, убийца надеялся поживиться чем-то ценным, то, разочаровавшись, он пришёл в ярость. Почти видишь, с каким бешенством он швырнул это жалкое подобие ожерелья в стену, а потом пинал и топтал раскатившиеся бусины.

Нажива! Вот что его влекло: отыскать и унести предполагаемые накопления бедной рукодельницы. Сцену трудно описать. Некоторые полагают, что он таскал ещё живую женщину с места на место, требуя выдать тайники под угрозой новых ударов. Не добившись ответа, прикончил её и продолжил поиски один. Едва ли можно сильнее разорить дом и имущество бедной женщины. При всём том преступник настолько заботился о собственной безопасности, что не оставил ни отпечатка пальца, ни иного следа, по которому его можно опознать. Даже следы шагов, позволяющие восстановить его передвижения примерно в изложенном порядке, столь бесформенны и расплывчаты, что мало о чём говорят следователю.

Эти пятна — следами ног их не назовёшь — не только пересекают прихожую, но и видны в нескольких местах на лестнице. Значит, убийца не ограничился нижним этажом. Пожалуй, одна из самых любопытных особенностей дела — путь, который, судя по этим пятнам, он проделал в ярости по верхним комнатам. Как видно на прилагаемом плане [план мы опускаем], сначала он прошёл в большую переднюю комнату, затем в заднюю часть дома, где находятся ещё две. Одна не отделана, забита скопившимися вещами, и большую часть их он оставил разбросанной по полу. Другая оштукатурена, с окном в боковой проулок, но без всякой мебели и даже без ковра на голых досках.

Зачем он вошёл в эту последнюю комнату и подошёл к окну, поймёт всякий, кто знаком с обстановкой. В передней комнате окна плотно закрыты ставнями. На чердаке они заставлены ящиками; подойти мешают старые комоды и выброшенные стулья. Только это окно оставалось свободным. Соседний дом через проулок заслонял свет, и всё же лишь здесь, в поздний час, можно было разглядеть предмет, в ценности которого убийца сомневался. Что он действительно нашёл такой предмет и принёс к окну для осмотра, весьма убедительно показывает старая, потёртая кожаная бумажница, обнаруженная на полу прямо перед окном. Она говорит и о его алчности, и о неудаче. Когда бумажницу подняли и раскрыли, внутри оказалось не меньше двухсот долларов старыми банкнотами. Даже если это не все сбережения трудолюбивой хозяйки, сумма стоила того, чтобы её забрал человек, рисковавший шеей ради одной лишь кражи.

Эта бумажница и бегство убийцы, бросившего её, придают делу, которое иначе было бы только жестоким, особый драматический интерес. Его оценят и опытные сыщики, уже идущие по горячему следу, и все пытливые умы, желающие разгадать тайну гибели столь достойной женщины. Перед полицией встаёт задача…»

Здесь Вайолет остановилась.

Вскоре великолепный лимузин Питера Стрейнджа остановился у маленького дома на Семнадцатой улице. Его появление произвело настоящую сенсацию: и среди зевак на тротуаре, и среди двух находившихся внутри людей — дежурного полицейского и задержавшегося репортёра.

Хотя Вайолет Стрейндж надела самый простой костюм, она выглядела слишком модной, слишком юной и беззаботной, чтобы её появление на месте отвратительного, жестокого преступления можно было встретить равнодушно. Молодой человек, сопровождавший девушку, тоже казался совершенно чуждым этому миру вины и ужаса. Как шепнул дежурный сыщик своему спутнику, такого гостя куда лучше было бы оставить в автомобиле.

Но Вайолет свято чтила приличия, и юный Артур вошёл вслед за ней.

Вайолет появилась эффектно, как на сцене. Ещё на тротуаре она подняла вуаль; необычное лицо и робкий вид были очень привлекательны. Человек, придерживавший дверь, заметил впечатление, произведённое на его товарища, и лукаво пошутил вполголоса:

— Думаете, ничего ей не покажете? Ставлю пятёрку: она захочет увидеть всё, а вы ей покажете.

Сыщик пожал плечами, стараясь отделаться этим жестом, но усмешка вышла весьма выразительной.

А Вайолет? Даже в лучшие дни эту прихожую нельзя было назвать приветливой — пусть бы и с величавой сдержанностью старого дома. После яркого солнечного света она казалась особенно мрачной. Сквозь цветные стёкла по обеим сторонам входа лился зловещий зеленоватый свет, словно обещая впереди ещё больше уныния.

— Мне надо туда? — спросила она, великолепно разыгрывая нервное волнение и указывая на полузакрытую дверь слева. — Это случилось там? Артур, как ты думаешь, это случилось там?

— Нет, нет, мисс, — поспешил заверить её полицейский. — Если вы мисс Стрейндж… — Вайолет кивнула. — Вам, конечно, известно, что женщину ударили в спальне. А эта дверь ведёт в гостиную. Или, как она сама сказала бы, в рабочую комнату. Входить туда не бойтесь: ничего не увидите, кроме беспорядка среди коробок. Их основательно перетряхнули. Впрочем, не все, — добавил он, наблюдая за ней так внимательно, как позволял полумрак. — Одну, кажется, не трогали. Она завёрнута в бумагу и подписана вам. Само по себе это не привлекло бы нашего внимания, если бы мужской рукой на ней не приписали: «Отправить не вскрывая».

— Как странно! — воскликнула маленькая притворщица, широко раскрыв глаза с видом простодушной невинности. — Что бы это могло значить? Уж наверняка ничего серьёзного: ведь эта женщина даже не была со мной знакома. Работу ей поручила мадам Пиро.

— А вы не знали, что её будут делать здесь?

— Нет. Я думала, вышивают девушки, которые служат у самой мадам Пиро.

— Значит, вы удивились…

— Ещё бы!

— Когда получили наше сообщение.

— Я не знала, что и думать.

Серьёзный, чуть обиженный взгляд, с которым она произнесла эти слова, сделал своё дело. Сыщик принял её за ту, кем она казалась, и, не заметив насмешливого жеста репортёра, подошёл к двери рабочей комнаты. Распахнув её, он сказал:

— Будьте добры, вскройте коробку при нас. Несомненно, всё в порядке, но мы хотели бы убедиться. Вы знаете, что там должно быть?

— О да, конечно. Наволочки и простыни с большой вышитой буквой S.

— Хорошо. Развязать вам бечёвку?

— Буду очень признательна, — ответила она. Её взгляд быстро обежал комнату и лишь затем остановился на узле, который полицейский ловко распускал.

Брат, равнодушно заглядывавший из дверей, едва заметил этот взгляд. А стоявший за его спиной репортёр заметил — только проницательности в нём не распознал.

— Ваше имя на другой стороне, — сказал сыщик, снимая бечёвку и переворачивая свёрток.

Уголки её губ чуть приподнялись. Но не в ответ на эти слова: под своим именем она узнала почерк нанимателя. «Отправить не вскрывая». Она его разгадала верно.

— Крышку, пожалуй, снимете сами? — предложил полицейский, освободив коробку от обёртки.

— О, отчего же нет. Стыдиться вышитого белья нечего. Или вы ищете вовсе не его?

Никто не ответил. Все смотрели, как она сдёрнула крышку и вынула стопку простыней и наволочек, которыми коробка была набита доверху.

— Развернуть их? — спросила она.

Сыщик кивнул.

Она взяла верхнюю простыню и встряхнула, расправляя. Потом следующую, ещё одну — пока не добралась до самого дна коробки. Ничего подозрительного не обнаружилось. Ни коробка, ни её содержимое не таили никакой загадки. Разумеется, именно этого и ожидали. Но улыбка, с которой Вайолет принялась складывать бельё и бросать его обратно, открыла одну ямочку на щеке. Даже одна бывала для случайного наблюдателя почти так же опасна, как обе сразу.

— Вот, видите! — воскликнула она. — Домашнее бельё, как я и говорила. Теперь мне можно домой?

— Разумеется, мисс Стрейндж.

Сыщик украдкой лукаво взглянул на репортёра. Значит, ужасами она всё-таки не заинтересовалась.

Но репортёр ничуть не утратил понимающего вида. Заговорив об уходе, она и не думала двигаться к выходу: всё оглядывала комнату, пока наконец не остановилась взглядом на длинной тёмной шторе, закрывавшей соседнее помещение.

— Наверное, она лежит там, — прочувствованно сказала Вайолет. — И никто из вас не знает, кто её убил. Не понимаю я этого. Почему вы не знаете, если вам за это платят?

Простодушие, с которым она произнесла эти слова, было поразительным. Сыщик смутился, а репортёр отвернулся, пряча улыбку. Заговорил бы кто-нибудь из них в следующую минуту, сказать нельзя. Вайолет уже сделала вид, будто поняла, что сболтнула глупость, схватила со стола свой зонтик и направилась к двери.

Но, разумеется, оглянулась.

— Я вот думаю, — снова заговорила она, отчасти задумчиво, отчасти с любопытством, — не попросить ли разрешения взглянуть на место, где всё случилось.

Репортёр хмыкнул, прикрывшись кончиком карандаша, который грыз. Полицейский сохранил серьёзный вид — и через минуту наверняка был благодарен себе за сдержанность. Вайолет вдруг резко вздрогнула, и дрожь эта была не совсем притворной.

— Но я не вынесу такого зрелища! — горячо добавила она. — Нет, не вынесу. В таких вещах я ужасная трусиха. Ни за что на свете не соглашусь смотреть ни на женщину, ни на её комнату. А вот… — Обе ямочки обозначились на щеках, хотя улыбкой это не назовёшь. — Мне бы одним глазком взглянуть наверх. Туда, где он столько времени рылся и, кажется, нисколько не боялся, что ему помешают. С тех пор как я об этом прочла, всё вижу его мерзкую фигуру: крадётся из комнаты в комнату, вытаскивает ящики, выбрасывает вещи из шкафов. И всё ради каких-то денег. Каких-то жалких денег! Сегодня не усну, буду гадать, как на самом деле выглядят эти комнаты под крышей.

Кто мог догадаться, что за смесью ребячества и дерзости скрываются цель, ум и тонкое понимание людей? Только не двое мужчин, слушавших её будто бы беспечную болтовню. Для них она была ребёнком, которому следует потакать. И они потакали. Маленьким ножкам, уже добравшимся до мрачной лестницы, позволили подняться. Правда, следом пошёл полицейский. Улыбнуться репортёру в ответ он не решался: брат девушки смотрел насторожённо и отнюдь не дружелюбно.

Наверху она остановилась и оглянулась.

— Я не вижу тех ужасных следов, которые, как пишут газеты, тянутся по всей нижней прихожей и по лестнице.

— Нет, мисс Стрейндж. Они постепенно истёрлись. Но кое-что наверху ещё видно.

— О! Где? Вы меня пугаете. Ужасно пугаете! Но… но, если вы не против, я бы посмотрела.

Почему бы человеку на скучном дежурстве немного не развлечься? Он проводил её в маленькую заднюю комнату и указал на доски. Вайолет взглянула и осторожно переступила порог.

— Вы только посмотрите! — воскликнула она. — Целая цепочка прямо от двери к окну. Совсем без формы, правда? Одни пятна. Интересно, почему одно намного больше остальных?

Вопрос был не новым. Его задавал почти каждый, кто входил в комнату: ближайшее к окну пятно так сильно отличалось от прочих и величиной, и видом. А причина… Тут мнения расходились. Убедительного объяснения не нашлось ни у кого, и сыщик благоразумно промолчал.

Мисс Стрейндж, кажется, нисколько не обиделась. Напротив, получила возможность вдоволь поболтать.

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, — посчитала она, вздрагивая при каждом слове. — И одно больше остальных.

Она могла бы добавить: «Это следы одной ноги, к тому же странно перемешанные». Но не добавила. Хотя, можно не сомневаться, это обстоятельство заметила.

— А старая бумажница где лежала? Где именно? Здесь? Или здесь?

Говоря это, она двигалась по комнате, и при последнем «здесь» оказалась прямо перед окном. То, что она увидела, едва не заставило её забыть свою роль. По освещению в комнате Вайолет ожидала обнаружить напротив близкую стену, но никак не окно в ней. А увидела именно окно. Через старинный узкий проулок, разделявший два дома, на неё смотрели двенадцать ничем не закрытых стёкол: ни ставен, ни занавесок. За ними темнела комната, почти такая же пустая и унылая, как та, где она сейчас стояла.

Когда Вайолет снова вполне овладела собой, то позволила части удивления отразиться на лице.

— Вы только посмотрите! Отсюда видно прямо в соседний дом. Какое унылое место! Судя по запустению, я бы решила, что там вообще никто не живёт.

— Так и есть. Это старый дом Шафферов. Уже год стоит пустой.

— Ах, пустой!

Она отвернулась с самым легкомысленным видом. Снизу донёсся зов, и Вайолет тут же откликнулась:

— Это Артур меня зовёт. Наверное, считает, что я здесь достаточно пробыла. Я вам очень признательна, офицер. Ночью я бы глаз не сомкнула, если бы не заглянула сюда. Комнаты-то я представляла совсем другими!

Ещё один взгляд через плечо — словно сквозь оба окна в пустое пространство за ними, — и она быстро выбежала и спустилась, отвечая на повторный зов брата.

— Поезжайте скорее! Как можно скорее, не нарушая правил, в контору Хайрама Брауна на Дуэйн-стрит.

У названного дома она вышла и одна отправилась к мистеру Брауну. Он был адвокатом её отца и другом семьи.

Едва дождавшись его ласкового приветствия, она торопливо заговорила:

— Скажите, как мне что-нибудь узнать о старом доме Шафферов на Семнадцатой улице? Только не смотрите так удивлённо. У меня есть очень веская причина спрашивать, и… и я ужасно спешу.

— Но…

— Знаю, знаю. Рядом произошла страшная трагедия. Но я хочу узнать о самом доме Шафферов. Кто им занимается? Есть у него управляющий, какой-нибудь…

— Разумеется, есть. Вот его имя.

Мистер Браун протянул ей карточку, на которой наскоро написал имя и адрес.

Она поблагодарила, сделала шутливый и очень милый реверанс, шепнула: «Только не говорите отцу» — и исчезла.

Со следующим собеседником Вайолет держалась совсем иначе. Увидев его, она вернулась к обычным светским манерам. С лёгким самомнением дебютантки, привыкшей к успеху, представилась мисс Стрейндж с Семьдесят второй улицы. Хотела она поговорить о возможности снять дом Шафферов. Одна её пожилая подруга желала бы поселиться в нижней части города.

Проезжая по Семнадцатой улице, Вайолет заметила, что старый дом Шафферов пустует, и сразу подумала, как удобно было бы там её пожилой подруге. Уж не сдаётся ли он? Объявления об этом нет, но… И так далее.

Ответ не оставил надежды.

— Его собираются сносить, — сказал управляющий.

— Ах, как жаль! Настоящий колониальный стиль, правда? Хотела бы я взглянуть на комнаты, прежде чем дом тронут. Какие там, должно быть, двери! Какие прелестные старинные камины! Обожаю колониальный стиль. Сразу представляешь давние времена: свадьбы, приёмы… Совсем не такие, как у нас, и гораздо интереснее.

Бывает ли, что случайный выстрел попадает в цель? Бывает. Вайолет сказала это только как вступление к намеченной просьбе, но ничто не помогло бы ей больше одного слова — «свадьбы». Управляющий засмеялся и впервые посмотрел на неё снисходительно и добродушно.

— Романтика не осталась в давних временах. Попадите вы сегодня в этот дом, обнаружили бы следы свадьбы ничуть не менее романтической, чем любая другая за семьдесят с лишним лет его существования. Позавчера там обвенчались мужчина и женщина, которые сорок лет назад впервые полюбили друг друга под этой крышей. За это время он успел жениться дважды, она — один раз. Но старая любовь не угасла. Теперь, когда обоим уже за шестьдесят, они соединились, чтобы дожить дни в мире и счастье. Будем надеяться, так и выйдет.