Золотая туфелька. Расследования Вайолет Стрейндж

— Не узнаю, — сказал мистер Дрисколл, беря туфельку. — Чья она? — спросил он тоном, не допускавшим возражений.

Ответа по-прежнему не было. Дрисколл продолжал переводить взгляд с одной девушки на другую, и вдруг раздался голос, который он меньше всего ожидал услышать. Его дочь воскликнула:

— Моя. Но по балкону в ней ходила не я.

— Алисия!

В этом крике звучала вся тревога последнего месяца. Молчание, сдерживаемые чувства, наполнившие комнату, стали невыносимы. И тут тишину нарушил звонкий девичий смех.

— Ах вы! — лукаво воскликнула Вайолет. — Я так и знала, что вы все заодно! Но той, которая надела туфельку и схватила подвеску, спрятаться не удастся. Её выдадут кончики пальцев.

Все лица выразили изумление. Чья-то полускрытая рука судорожно дёрнулась.

— Знаете, — с прежней беззаботностью продолжала Вайолет, — у меня бывают ужасно смешные затеи. Меня всё время за них бранят, а я никак не исправлюсь. Вот, например, я чищу драгоценности одной необычной заграничной пастой. Когда-то в Париже мне её дала старая француженка. Она ярко-красная и, если не поберечься, ужасно красит пальцы. Её следы даже водой не смыть. Взгляните на мои пальцы. Вчера вечером, сразу после вашего ухода, я намазала ею подвеску. Очень хотелось спать, и я не стала стирать пасту. Если кончики пальцев у вас не красные, мисс Дрисколл, значит, вы подвеску не трогали. Ах, посмотрите! Они белые как молоко.

— Но ведь кто-то взял сапфиры! И пожурить надо не только меня, но и эту особу. Это вы, мисс Хьюсон? Или вы, мисс Йейтс? Или… — Тут Вайолет остановилась перед мисс Уэст. — Ах, вы в перчатках! Так это вы виноваты!

Смех её зазвенел колокольчиком, и в следующих словах не прозвучало ни капли язвительности:

— Ну и хитрюга! Как же вы меня провели! Кто бы подумал, что именно вы способны на такую проделку!

В самом деле, кто бы подумал? Из всех пятерых именно она считалась вне подозрений с того вечера, когда пропал платок миссис Барнум: ведь в той ложе её не было. Те, кто прежде косился на мисс Дрисколл, теперь с удивлением посмотрели на мисс Уэст. И уже не могли отвести глаз: её тонко очерченное лицо словно окаменело.

— Мисс Уэст, вы ведь охотно снимете перчатки? — вмешался Дрисколл, стараясь говорить спокойно, хотя облегчение было слышно в голосе. — Мисс Стрейндж, конечно, вправе узнать, кто её так мучил.

Но девушка стояла неподвижно, холодная, словно застывшая. Шутливый тон её не обманул. Она понимала: для всех остальных, пусть и не для странной маленькой дочери Питера Стрейнджа, происходящее означало разоблачение воровки — вот так, под весёлый смех. Взгляд мисс Уэст ожесточился, губы посерели. Все смотрели на её руки, но перчаток она не сняла.

— Вам незачем смотреть на мои руки. Я признаю, что взяла подвеску.

— Кэролайн!

Алисия вскрикнула от потрясения. Мисс Уэст презрительно посмотрела на свою ближайшую подругу.

— Мисс Стрейндж назвала это шуткой, — холодно заметила она. — Зачем же ты намекаешь на что-то более серьёзное?

Та, кому Алисия доверяла больше всех, теперь загнала её в угол. Девушка быстро шагнула вперёд, дрожа от смутных подозрений. Неужели возможно то, о чём она прежде и помыслить не могла? В ужасе она проговорила:

— Но прошлой ночью мы спали не вместе. Чтобы взять мои туфли, тебе пришлось зайти в мою комнату. Зачем ты это сделала? Что ты задумала, Кэролайн?

В ответ Кэролайн пристально посмотрела на неё и тихо рассмеялась; смех прерывался от нахлынувших чувств.

— Ты хочешь, чтобы я ответила, Алисия? Или оставим это?

— Отвечайте!

Это был мистер Дрисколл. Алисия отступила почти к самой Вайолет. Маленькая фигурка съёжилась; широко раскрытые глаза смотрели на разгневанного отца едва ли не с ужасом.

— Тогда слушайте, — проговорила загнанная в ловушку девушка, внезапно отчаявшись. — Я надела туфли Алисии и взяла драгоценности, потому что пора было положить конец вашему общему притворству. Всё, что я когда-то к ней чувствовала, она сама, сознательно уничтожила. У меня был любимый человек — она его отняла. Я верила в жизнь, в честь, в дружбу. Она всё разрушила. Воровка — и смеет рассчитывать на его любовь! А вы покрывали её. Вы малодушно возвращали награбленное и думали, что этим всё улажено, что она достойна стать женой человека безупречной чести.

— Мисс Уэст, — таким тоном мистер Дрисколл прежде не говорил никогда, — прежде чем вы произнесёте ещё хоть слово, способное ввести этих девушек в заблуждение, позвольте мне заявить: я ни разу не возвращал похищенных вещей и никак не участвовал в возвращении пропаж. Вы угодили в ловушку, мисс Уэст, и клевета на мою невиновную дочь не поможет вам выбраться.

— Невиновную! — В этом слове вспыхнула вся трагическая сила, таившаяся в натуре этой необычной девушки. — Алисия, посмотри на меня. Ты невиновна? Кто взял кораллы Демпси? А бриллиант с подноса в «Тиффани»?

— Алисии незачем отвечать, — перебил отец с вполне понятным жаром. — Мисс Уэст сама себя уличила.

— А шарф леди Пэджет? Меня в тот вечер там не было.

— Вы изобретательны. Тот, кто задумал столь изощрённую месть, мог устроить и это.

— А платок миссис Барнум за пятьсот долларов могла взять та, что сидела в соседней ложе, — подхватила мисс Хьюсон, отодвигаясь от подруги, за чью честность ещё час назад поручилась бы не задумываясь. — Теперь я вспомнила: она перегнулась через перила, чтобы поправить старой даме шаль.

Кэролайн Уэст вздрогнула и посмотрела на неё с безмерным горем.

— Из-за того, что я сделала прошлой ночью, ты считаешь меня виновной во всём?

— А почему бы и нет?

— И ты, Анна?

— Я сочувствую Алисии, — тихо сказала мисс Бенедикт.

Но Кэролайн, уже не владея собой, продолжала:

— Я ведь сказала, что меня толкнуло на это! Вы не можете поверить, что я виновна в её грехе. Не можете, если посмотрите на неё, как сейчас смотрю я.

Но подруги почти не взглянули туда, куда она указывала. Все они, товарищи её юности, «Неразлучные», связанные тайной клятвой, отстранились от неё. Они лишь начинали постигать всё вероломство случившегося и были потрясены. Отчаяние охватило Кэролайн: ведь эти девушки были всей её жизнью. Одним порывистым движением она бросилась к Алисии и упала перед ней на колени.

— О, скажи же! — начала она. — Прости меня, и…

Горло сжала судорога. Кэролайн умолкла и уронила полуподнятые руки. С террасы донеслись весёлые мужские голоса; мимо прошёл капитан Холлидей. Дрожь, пробежавшая по телу Кэролайн Уэст, передалась Алисии Дрисколл. Кэролайн быстро поднялась. Две девушки посмотрели друг на друга — возможно, впервые с открытой душой и полным пониманием.

— Кэролайн! — прошептала одна.

— Алисия! — взмолилась другая.

— Кэролайн, доверься мне, — сказала Алисия Дрисколл тем проникновенным голосом, который ещё вернее, чем её красота, покорял сердца и удерживал их. — Ты дурно со мной обошлась, но я отчасти это заслужила. Девочки, — продолжала она, глядя то на подруг, то на отца с тоской, от которой разрывалось сердце, — ни Кэролайн, ни я не достойны любви капитана Холлидея. Кэролайн призналась в своём проступке, но мой, пожалуй, ещё хуже. Кольцо, шарф, бриллиантовые булавки — я всё это брала. Брала, хотя и не оставляла себе. Над моей жизнью тяготело проклятие: желание, с которым я не могла бороться. Но любовь меняла меня. С тех пор как я узнала капитана Холлидея… Впрочем, теперь всё кончено. Безумие было думать, что я смогу быть счастлива с такими воспоминаниями. Теперь я никогда не выйду замуж. И никогда больше не прикоснусь к драгоценностям — ни к своим, ни к чужим. Папа, папа, ты ведь не отвернёшься от своей девочки! Я не могла смотреть, как Кэролайн страдает за то, что сделала я. Ты простишь меня и поможешь… Поможешь…

Голос её оборвался. Алисия бросилась в объятия отца; он склонил над ней голову. На мгновение все в комнате замерли. Затем мисс Хьюсон порывисто шагнула к Алисии и взяла её за руку.

— Мы ведь Неразлучные, — сказала она, поцеловала руку и тихо добавила: — Вот теперь и надо это доказать.

Затем и другие подруги стали целовать холодные, дрожащие пальцы Алисии. От этих поцелуев они словно согревались. И вдруг на руку упала слеза: даже суровая Кэролайн не смогла её сдержать. Об этой слезе знали только они двое.

— Подвеска у вас?

Мистер Дрисколл смотрел на поднятое к нему лицо Вайолет Стрейндж. Во взгляде, всё ещё исполненном боли, светилась теплота. Девушка подошла проститься перед отъездом.

— Да, — призналась она. — Но вашей благодарности я, боюсь, всё-таки не заслужила.

Ответ Дрисколла её удивил.

— Возможно, настоящая Алисия сделает меня счастливее, чем та, какой она мне казалась.

— А капитан Холлидей?

— Может быть, и капитан почувствует себя счастливее, узнав Алисию по-настоящему.

— Значит, вы на меня не в обиде?

— Вы уезжаете с моей благодарностью.

Когда одному господину доложили об успехе последней уловки мисс Стрейндж, тот заметил:

— Малышка делает успехи. Следующее дело надо поручить ей по-настоящему важное.

Конец первого дела

Вторая пуля

«Вы должны её увидеть»

— Нет. Нет.

— Это глубоко несчастная женщина. В одно мгновение она потеряла и мужа, и ребёнка. А теперь лишилась ещё и средств к существованию. Разве что вам придёт в голову удачная мысль, какое-нибудь блестящее озарение… Тогда мы найдём способ добиться страховой выплаты, в которой ей отказали из-за этих разговоров о самоубийстве.

Но Вайолет Стрейндж всё так же медленно и решительно качала головой.

— Мне очень жаль, — возразила она, — но это совсем не по моей части. Я слишком молода, чтобы вмешиваться в такие серьёзные дела.

— Даже ради того, чтобы помочь женщине, потерявшей семью, получить единственное возмещение, которое ещё оставила ей жестокая судьба?

— Пусть этим займётся полиция.

— Полиция ничего не добилась.

— А вы?

— Я тоже.

— И вы рассчитываете…

— Да, мисс Стрейндж. Рассчитываю, что вы найдёте пропавшую пулю и тем самым докажете: Джорджа Хэммонда убили, а не он сам свёл счёты с жизнью. Если вам это не удастся, бедной вдове предстоит долгая тяжба. А такие тяжбы обычно заканчиваются в пользу сильнейшего. Вот что поставлено на карту. Если бы вы хоть раз её увидели…

— Именно этого я и не хочу. Увижу её, поддамся мольбам и возьмусь за дело, которое кажется невозможным. А чутьё подсказывает мне отказаться. Дайте мне что-нибудь полегче.

— За лёгкие дела столько не платят. Если мы заставим страховую компанию раскошелиться, здесь можно хорошо заработать. Я мог бы предложить вам…

— Сколько?

Она старалась держаться беззаботно, но голос выдал живой интерес. Собеседник едва заметно улыбнулся и назвал сумму.

Больше, чем она ожидала. Гость понял это по тому, как Вайолет опустила веки и на мгновение замерла, сдержав свою обычную живость.

— И вы думаете, я смогу их заработать?

Она смотрела ему прямо в глаза с искренним, нескрываемым пылом.

Он едва сумел скрыть удивление: её желание было очевидно, а причину понять никак не удавалось. Он знал, что ей нужны деньги: ради них, по её собственным словам, она и взялась за эту неприятную работу. Но чтобы нуждаться в них настолько! Он оглядел её наряд — простой, но очень дорогой. Насколько дорогой, ему по роду занятий полагалось знать. Затем обвёл взглядом комнату. И здесь простота, но доведённая до высокого искусства. Так могла выглядеть гостиная человека, достаточно богатого, чтобы позволить себе последнюю роскошь утончённого вкуса: неброское изящество, где каждая тщательно выбранная вещь подчинена общему впечатлению.

Чего недоставало этой баловнице судьбы? Почему обещание денег могло её прельстить, если всё её существо восставало против предложенного дела? Он задавался этим вопросом и прежде, но ответа не получил ни разу. Едва ли получит и теперь. Одно было ясно: он надеялся склонить её к согласию сочувствием, а щедрый гонорар, казалось, действовал куда вернее. Открытие было полезным, но в глубине души разочаровало его.

Впрочем, если он и испытал удовлетворение от своей догадки, то ненадолго. Почти сразу Вайолет переменилась. Блеск её глаз, в глубину которых ему так и не удавалось проникнуть, словно растворился в слезе. И девушка заговорила твёрдым, энергичным голосом, который слышал от неё только он:

— Нет. Сумма хорошая, и она бы мне пригодилась. Но я не стану тратить силы на дело, в которое не верю. Этот человек застрелился. Он играл на бирже и, вероятно, имел на то вескую причину. Даже жена признаёт: в последнее время он чаще проигрывал, чем выигрывал.

— Встретьтесь с ней. Она расскажет вам кое-что, о чём не писали в газетах.

— Вы это утверждаете? Вы знаете наверняка?

— Даю слово, мисс Стрейндж.

Вайолет задумалась и вдруг уступила.

— Хорошо, пусть приходит. Но точно к назначенному часу. Я приму её в три. Потом у меня чаепитие и ещё два визита.

Гость поднялся. Он сумел ничем не выдать огромной радости и теперь снова принял официальный вид. Прощаясь с посетителями, мисс Стрейндж неизменно оставалась светской красавицей — и только. К этому он уже успел привыкнуть.

Дело, о котором в то время много говорили, вкратце сводилось к следующему.

Душной сентябрьской ночью молодые супруги, жившие в большом многоквартирном доме на самом севере Манхэттена, никак не могли заснуть: в соседней квартире без умолку плакал ребёнок. Наконец оба встали. Муж закурил, жена устроилась у окна в надежде поймать хоть дуновение прохладного воздуха. Они уже поздравляли себя с разумным решением отказаться от сна — малыш всё не унимался, — когда где-то поблизости резко и несколько необычно хлопнул выстрел. Было около двух часов, а может быть, немного позже.

Мужу показалось, что стреляли наверху, жене — что со стороны двора. Они растерянно смотрели друг на друга и вдруг заметили тишину. Ребёнок перестал плакать. В соседней квартире стало так же тихо, как у них. Слишком тихо. До ужаса тихо. Теперь они переглянулись уже со страхом.

— Это оттуда, — прошептала жена. — С мистером или миссис Хэммонд что-то случилось. Нам надо пойти…

Её дрожащий голос прервал окрик снизу. Оба стояли у окна; очевидно, их заметил проходивший по улице полицейский.

— У вас там всё в порядке? — крикнул он.

Мистер Сондерс тут же высунулся наружу.

— У нас всё хорошо, — ответил он. До тротуара было всего два этажа. — А вот за квартиру со стороны двора не ручаюсь. Нам послышался выстрел. Не подниметесь ли вы, офицер? Жена тревожится. Я встречу вас на лестнице и покажу дорогу.

Полицейский кивнул и вошёл в дом. Супруги торопливо накинули на себя одежду и к его появлению уже были готовы идти вместе с ним.

До тех пор в доме было спокойно. Но стоило полицейскому позвонить в квартиру Хэммондов, как сверху и снизу послышались голоса и начали открываться двери. Лишь дверь перед ним оставалась закрытой.

Он позвонил снова, на этот раз настойчивее. Ответа не было. Полицейский уже поднял руку в третий раз, когда за дверью, к которой он приложил ухо, послышалось какое-то беспокойное движение, а затем сдавленный голос произнёс невнятные слова. Кто-то стал возиться с замком. Дверь медленно открылась, и показалась женщина в наскоро наброшенном халате, страшно испуганная.

— Ах! — воскликнула она, замечая только сочувственные лица соседей. — Вы тоже слышали? Выстрел оттуда… оттуда… из комнаты мужа. Я не посмела пойти. Я… я… Ради бога, посмотрите, не случилось ли чего! Там так тихо… так тихо, а ещё минуту назад малыш плакал. Миссис Сондерс, миссис Сондерс, почему там так тихо?

Она упала в объятия соседки. Рука, указывавшая на одну из дверей, бессильно опустилась. Казалось, женщина вот-вот лишится чувств.

Полицейский строго посмотрел на неё. Он отметил и её вид: по всему было понятно, что она только что вскочила с постели.

— А вы где были? — спросил он. — Не с мужем и ребёнком, иначе знали бы, что там произошло.

— Я спала в другой комнате, дальше по коридору, — с трудом выговорила она. — Мне нездоровится… Я… О, почему вы стоите и ничего не делаете? Там мой ребёнок! Идите! Идите же!

Внезапно обретя силы, она выпрямилась. Глаза горели, широко раскрытые; маленькое, правильное лицо было белым, как бельё, которое она старалась прикрыть халатом.

Полицейский больше не медлил. Через мгновение он уже пробовал открыть дверь, на которую женщина вновь указывала.

Она оказалась заперта.

Он оглянулся на женщину, съёжившуюся почти у самого пола, забарабанил в дверь и велел мужчине, находившемуся внутри, открыть.

Ответа не было.

Полицейский резко повернулся к жене.

— Вы говорите, муж в этой комнате?

Она кивнула и еле слышно выдохнула:

— И ребёнок!

Он снова повернулся к двери, прислушался и подозвал мистера Сондерса.

— Придётся ломать, — сказал полицейский. — Упритесь плечом как следует. Теперь!

Петли заскрипели, замок не выдержал — на следующий день выяснилось, что полицейский весил двести семьдесят пять фунтов, — и долгий грохот падающей двери довершил дело.

Миссис Хэммонд тихо вскрикнула. Скорчившись от ужаса на полу, она подалась вперёд и вгляделась в лица мужчин, пытаясь понять, что они увидели в полутёмной комнате. Что-то страшное: мистер Сондерс бросился назад с криком:

— Уведи её! Дженни, уведи к нам! Ей нельзя видеть…

Нельзя видеть! Стоило ему взглянуть на молодую женщину, как он понял всю бесполезность своих слов. При его приближении она поднялась и теперь стояла, глядя на него, безмолвная, неподвижная. Такой ужас застыл в её глазах, что Сондерс впервые в жизни понял, каким бывает человеческое горе.

Он отвёл взгляд. Если бы мог поступить по первому порыву, то скорее убежал бы из дома, чем ответил на вопрос, застывший в её глазах и во всём оцепеневшем теле.

Может быть, щадя его безмолвный страх, а может, себя, она первой нашла слово, выразившее их общую муку.

— Умер?

Ответа не было. Он и не требовался.

— А мой малыш?

О, этот крик! У всех, кто его услышал, похолодело сердце. Он потряс мужчин и женщин и в квартире, и за её дверями. Но уже в следующее мгновение женщина рванулась вперёд, забыв обо всём. Жена и мать ворвалась в комнату. Рядом с полицейским, тоже глубоко взволнованным, она смотрела на то, как одно роковое мгновение опустошило её дом и сердце.

Они лежали рядом, оба уже мёртвые. Помочь было нельзя ни одному. Ребёнка задушила тяжесть отцовской руки, лежавшей поперёк запрокинутой шейки. Сам отец погиб от выстрела, который услышали соседи. На груди была кровь; в руке — револьвер.

Самоубийство! Страшная правда казалась очевидной. Недаром молодую вдову хотели удержать. Миссис Сондерс на цыпочках подошла к ней и обняла: та пошатнулась, готовая упасть в обморок. Сказать было нечего. Совершенно нечего.

По крайней мере, им так казалось. Но женщина опустилась на пол — не возле мужа, а возле ребёнка, — вытащила малыша из-под задушившей его руки, прижала к себе, стала целовать и отчаянно звать врача. Полицейский хотел помешать ей, но не смог решиться. Он знал: ребёнок мёртв, и по правилам тело нельзя трогать до прибытия коронера. Но разве можно убедить мать в подобном? Он оставил её сидеть на полу и всеми известными ей способами пытаться вернуть малыша к жизни, а сам отдал распоряжения смотрителю дома и стал ждать врача и коронера.

Когда приехал врач, она всё ещё сидела там, обезумевшая от горя: то ласкала маленькое тельце, то отстранялась и вглядывалась в неподвижное личико, ища хоть какой-то признак жизни. Врач посмотрел на ребёнка, осторожно взял его из материнских рук и тихо положил в кроватку, откуда отец, по-видимому, совсем недавно его вынул.

Он обернулся к женщине. Та уже стояла, поддерживаемая соседями. Она поняла этот жест и без единого стона приняла свою участь. Казалось, у неё не осталось сил ни говорить, ни двигаться. Теперь она смотрела на тело мужа, словно лишь впервые увидела его по-настоящему. Было ли в этом взгляде горе или обида за то, что он, сам того не желая, стал причиной гибели ребёнка? Трудно сказать. Женщина медленно подняла руку и указала на револьвер, зажатый в другой, вытянутой руке мертвеца. Комната к тому времени наполнилась людьми, но никто не мог угадать, что она скажет, когда наконец вновь обретёт дар речи.

А сказала она вот что:

— Там не хватает пули? Он стрелял из этого револьвера?

Вопрос настолько походил на бред, что никто не ответил. Её это, кажется, удивило. Но она молчала, обводя взглядом стены комнаты, пока не остановилась на распахнутом в ночную темноту окне: нижняя рама была поднята до самого верха.

— Туда! Смотрите туда! — властно воскликнула женщина, вскинула руки и без чувств повисла на руках у тех, кто её поддерживал.

Никто не понял, что она имела в виду, но несколько человек, разумеется, бросились к окну. Впереди простиралось открытое место: поля, ещё не разделённые на участки и не застроенные. Однако смотрели они не на поля, а на прочную решётку для вьющихся растений. Ничем не оплетённая, она служила настоящей лестницей от земли к этому окну.

Не на неё ли женщина хотела указать? Не означали ли её слова, что, вопреки очевидному, она думает не о самоубийстве?

Если так, то до чего же способно довести женщину воображение! По крайней мере, об этом, казалось, говорили взгляды присутствующих. Но тут ко всеобщему удивлению полицейский, до той минуты сохранявший спокойствие, отошёл в сторону, издал изумлённое восклицание и указал на кусок стены, едва видневшийся из-за полуотдёрнутого полога кровати. Висевшее там зеркало было разбито: от одного места лучами расходились трещины, какие оставляет удар пули или с силой брошенного камня.

— Он выстрелил дважды. Первый раз промахнулся, второй — попал куда целил.

Таково было заключение полицейского.

Мистер Сондерс вернулся из дальней комнаты, куда помог отнести миссис Хэммонд, посмотрел на разбитое зеркало и решительно сказал:

— Я слышал только один выстрел. И ведь я не спал: бедный малыш всё плакал. Дженни, ты слышала больше одного? — спросил он, повернувшись к жене.

— Нет, — ответила она, но не так уверенно, как он, видимо, ожидал. — Я слышала один. Правда, звук был необычный. Я знакома с оружием, — пояснила она полицейскому. — Отец был военным и с детства учил меня заряжать револьвер и стрелять. Этот выстрел как будто затянулся. Почти сразу за первым хлопком послышалось что-то вроде его отголоска. Ты не заметил, Уоррен?

— Помню что-то такое, — признал муж.

— Он выстрелил два раза подряд, — назидательно вставил полицейский. — За зеркалом мы найдём пулю.

Но когда прибыл коронер и зеркало со стеной за ним осмотрели, пули там не оказалось. Во всей комнате нашли лишь ту, что вошла в грудь погибшего. Из револьвера тоже стреляли только один раз: в пяти остальных каморах оставались патроны. Казавшееся простым дело таило загадки. Однако словам миссис Сондерс уже не придавали значения, а разбитое зеркало больше не считали бесспорным доказательством второго выстрела в этой комнате.

И всё же было ясно: в биржевика стреляли не в упор, как следовало бы ожидать, судя по зажатому в его руке револьверу. Ни на пижаме, ни на коже под ней не нашли следов пороха. Одна странность противоречила другой. Оставалась единственная версия: пуля, убившая мистера Хэммонда, влетела в окно, а выпущенная им — вылетела обратно. Но тогда ему пришлось бы стрелять совсем не там, где нашли тело. А рана была такой, что едва ли позволила бы ему далеко отойти — если он вообще мог сделать хоть шаг.