Золотая туфелька. Расследования Вайолет Стрейндж

Коронер, человек добросовестный и внимательный, всё же распорядился тщательно обыскать землю под окном. Полиция участвовала в поисках, но безуспешно. Они лишь привлекли внимание окрестных жителей, и пошёл слух: прошлой ночью кто-то видел мужчину, который торопливо пересекал поля. Ни подробностей, ни даже примет этого человека получить не удалось. На рассказ, пожалуй, не обратили бы внимания, если бы не одно обстоятельство. Стоило слуху дойти до миссис Хэммонд — почему всегда находится кто-нибудь, готовый их разносить? — как она очнулась от оцепенения и в крайнем возбуждении воскликнула:

— Я знала! Я так и думала! В него стреляли через окно. Это сделал тот негодяй! Сам он не стрелял в себя!

Бурные заверения перешли в один непрерывный стон:

— О, мой малыш! Мой бедный малыш!

Даже сказанные в бреду, такие слова заслуживали внимания — так считал добрый коронер. И при первой возможности, когда женщина достаточно успокоилась, чтобы отвечать разумно, он спросил: кого она назвала негодяем? И почему считает — или воображает, — что её муж погиб не от собственной руки, разочаровавшись в жизни, а как-то иначе?

Тут-то его сочувствие к ней, уже весьма сильное, начало ослабевать. Женщина ответила холодным взглядом и несколькими двусмысленными фразами, из которых ничего нельзя было понять. Разве она сказала «негодяй»? Не помнит. Не стоит придавать значения тому, что она говорила в первые минуты горя: она тогда едва соображала. Но в одном сомневаться не надо: её муж не застрелился. Для этого он слишком боялся смерти. К тому же он был счастлив. Что бы ни говорили люди, он слишком любил свою семью, чтобы пожелать с ней расстаться.

Ни коронеру, ни другим должностным лицам ничего больше от неё добиться не удалось. Даже когда её с жестокой настойчивостью спрашивали, почему младенец оказался на полу, а не в кроватке, она отвечала одно:

— Отец пытался его успокоить. Ребёнок страшно плакал — вы слышали об этом от людей, которым он в ту ночь не давал спать. Муж носил его на руках, когда раздался выстрел. Джордж упал и, бившись в предсмертных судорогах, придавил малыша.

— Носил ребёнка на руках, держа заряженный револьвер? — сурово возражали ей.

На это ответа у неё не было. Ей сообщили, что пуля, извлечённая из тела, точно такая же, как пули в пяти оставшихся патронах револьвера, найденного в руке погибшего. Она признала: оружие принадлежало мужу, и он обычно спал, положив его под подушку. Но ничего больше не сказала. Эта сдержанность, холодные, отталкивающие манеры говорили против неё.

Присяжные коронерского суда вынесли решение: самоубийство. Страховая компания, где мистер Хэммонд совсем недавно застраховал жизнь на крупную сумму, сослалась на соответствующую оговорку в полисе и объявила, что платить не намерена.

Так обстояли дела — насколько знали Вайолет Стрейндж и читающая публика — в тот день, когда девушку попросили встретиться с миссис Хэммонд. Возможно, та сообщит что-то, способное изменить мнение Вайолет и о справедливости вынесенного решения, и о позиции компании страхования жизни «Шулер».

Часы на камине в розовом будуаре мисс Стрейндж пробили три. Вайолет уже с некоторым нетерпением поглядывала на дверь, когда раздался тихий стук и горничная — одна из пожилых, а не молодых — ввела ожидаемую посетительницу.

— Вы миссис Хэммонд? — спросила Вайолет, невольно оробев перед сплошной чёрной фигурой, так резко выделявшейся на насыщенно-розовом фоне комнаты, похожей на морскую раковину.

В ответ женщина медленно подняла вуаль. До сих пор Вайолет знала скрывавшееся за ней лицо только по газетным рисункам.

— Вы… мисс Стрейндж? — запинаясь, спросила гостья. — Та самая молодая девушка, которая…

— Да, — отозвался звонкий и нежный голос. — Я та, к кому вы пришли. И это мой дом. Но оттого я не меньше сочувствую несчастным и не меньше хочу им помочь. Вы понесли две самые страшные потери, какие может понести женщина. Я достаточно знаю вашу историю, чтобы так сказать. Но чем вы докажете, что не должны лишиться ещё и ожидаемых денег? Надеюсь, у вас есть что-то существенное, иначе я бессильна. Что-то, о чём следовало рассказать присяжным коронера… а вы не рассказали.

Молодая вдова только покраснела. От румянца её лицо казалось ещё более утончённым. Вайолет следила, как щёки гостьи то вспыхивают, то бледнеют, и это глубоко трогало её. Почему, она и сама не знала: миссис Хэммонд не пыталась разжалобить её ни взглядом, ни жестом. Вайолет подвинула стул и попросила гостью сесть.

— Здесь мы можем говорить совершенно спокойно, — сказала она. — Когда почувствуете себя в силах, расскажите всё, что хотели. Дальше меня это не пойдёт. Я не могла бы заниматься своей работой, если бы нуждалась в ком-то, с кем можно делиться секретами.

— Но вы так молоды и так… так…

— Так неопытны, хотите вы сказать? И явно принадлежу к тому, что ньюйоркцы называют «высшим обществом». Пусть вас это не смущает. Моя неопытность вряд ли продлится долго, а светские развлечения скорее помогают мне в работе, чем мешают.

Вайолет улыбнулась. Не той сияющей улыбкой, которую у неё видели так часто. Но было в этой улыбке что-то, ободрившее вдову, и та с явным волнением спросила:

— Вы знаете, что случилось?

— Я прочла все газеты.

— Моим показаниям не поверили.

— Вы так себя держали…

— Я ничего не могла с собой поделать. Я кое о чём умалчивала. А поскольку обманывать не привыкла, то и вести себя естественно не могла.

— Зачем же вы умалчивали? Когда увидели, какое неблагоприятное впечатление производит ваша скрытность, почему не рассказали всё начистоту?

— Мне было стыдно. Казалось, заговорив, я наврежу себе больше, чем промолчав. Теперь я так не думаю. Но тогда думала и потому совершила страшную ошибку. Не забывайте: я была не только потрясена двойной потерей, но и мучилась чувством вины. В ту ночь мы с мужем поссорились. Жестоко поссорились. Поэтому я и убежала в другую комнату, а вовсе не потому, что мне нездоровилось и я не могла больше слушать плач капризного малыша.

— Именно так люди и подумали, — сказала мисс Стрейндж с нажимом, пожалуй, даже жестоким. — Вы хотите объяснить причину ссоры? Полагаете, если вы сейчас всё расскажете, это поможет вашему делу?

— Не знаю. Но сначала я должна облегчить совесть, а потом постараюсь убедить вас: ссорились мы или нет, он не мог сам лишить себя жизни. Не такой он был человек. Он до ненормальности боялся смерти. Мне тяжело это говорить, но физической храбрости у него не было совсем. Я видела, как он бледнел при малейшем намёке на опасность. Он не мог бы направить дуло себе в грудь, как не мог бы направить его на ребёнка. Кто-то другой выстрелил в него, мисс Стрейндж. Вспомните открытое окно, разбитое зеркало. И я, кажется, знаю, кто это был.

Она уронила голову на грудь. Её волнение говорило не столько о горе, сколько о глубоком личном стыде.

— Вы думаете, что знаете этого человека? — спросила Вайолет шёпотом. Ведь только что прозвучало обвинение в убийстве.

— К несчастью, да. Когда мы с мистером Хэммондом поженились, — продолжала вдова уже более решительно, — был другой человек. Очень неистовый. Даже у церковных дверей он поклялся, что мы с Джорджем не проживём вместе и двух полных лет. Мы и не прожили. Вторая годовщина свадьбы была бы в ноябре.

— Но…

— Позвольте мне сказать вот что. Наша ссора была слишком ничтожной, чтобы он мог решиться на такой отчаянный шаг. Нужно быть безумцем, чтобы покончить с собой из-за столь мелкого разногласия. Мы поссорились даже не из-за того человека, о котором я только что упомянула. Правда, раньше в тот вечер мы о нём говорили: муж столкнулся с ним лицом к лицу в метро в тот же день, после полудня. До этого с самой нашей свадьбы мы оба ничего о нём не слышали и ни разу его не видели.

— И вы думаете, этот человек, которого вы лишь вскользь упомянули, так и не забыл старую обиду? Разыскал ваш дом, с намерением убить забрался по решётке к окну и выстрелил в смутную фигуру, которую едва можно было различить при сильно убавленном газовом освещении?

— Когда человек в темноте жаждет мести, ему не нужен яркий свет, чтобы увидеть врага.

Мисс Стрейндж переменила тон.

— А ваш муж? Вы ведь должны признать: из своего револьвера он выстрелил, независимо от того, стрелял ли другой человек.

— Он защищался. Чтобы спасти свою жизнь или жизнь малыша, он бы выстрелил.

— Значит, он должен был услышать или увидеть…

— Человека у окна.

— И выстрелить туда?

— Или попытаться.

— Попытаться?

— Да. Другой выстрелил первым. О, я всё обдумала! Поэтому пуля мужа прошла мимо цели. Именно она разбила зеркало.

Сияющие глаза Вайолет вдруг прищурились.

— А потом? — спросила она. — Почему же пули не могут найти?

— Потому что она вылетела в окно. Отскочила и вылетела в окно.

Миссис Хэммонд говорила торжествующе. Во взгляде появились живость и напряжённая убеждённость.

Вайолет посмотрела на неё с состраданием.

— Разве пуля, отскочившая от зеркала, как бы оно ни висело, легко может попасть в окно так далеко, на противоположной стороне?

— Я не знаю. Знаю только, что попала, — ответила вдова, противореча самой себе и почти доходя до нелепости.

— Из-за чего вы поссорились с мужем? Поймите: чтобы помочь вам, мне нужно знать правду. Точную и полную.

— Из-за… из-за того, как я ухаживала за ребёнком. Или не ухаживала. Мне ужасно тяжело в этом признаваться, но Джордж считал, что я не выполняю своего материнского долга. Он говорил: малыш не должен столько плакать. Если бы я как следует за ним смотрела, он не держал бы пол-ночи без сна ни соседей, ни его. А я… я рассердилась. Стала уверять, что делаю всё, что могу, что ребёнок просто от природы капризный. И если мужу не нравится, как я о нём забочусь, пусть попробует сам. Я была очень неправа и неразумна — доказательством тому страшное наказание, которое последовало.

— А что заставило вас встать и уйти от него?

— Он что-то раздражённо буркнул в ответ. Я вскочила с постели и объявила, что пойду спать в свободную комнату. А если малыш заплачет, пусть сам попробует его успокоить.

— И что он ответил?

— Вот что. Только это. Я до конца жизни не забуду его слов: «Если уйдёшь, можешь не рассчитывать, что я впущу тебя обратно. Что бы ни случилось».

— Он так и сказал?

— И запер за мной дверь. Видите, я не могла всего этого рассказать.

— А может, и следовало. Это ведь такая обычная ссора. Ничто в ней не вело к настоящей трагедии.

Миссис Хэммонд молчала. Нетрудно было заметить: о самом муже она горевала не слишком сильно. Впрочем, он и не был особенно достойным человеком, да и вообще ни в чём ей не ровня.

— Вы не были с ним счастливы, — решилась заметить Вайолет.

— Я не была вполне довольна своей жизнью. Но при всём том, кроме того, о чём я уже сказала, ему не в чем было меня упрекнуть. Я не очень-то умело обращалась с ребёнком. Но если бы малыш сейчас был жив… О, если бы он был жив, с какой преданностью я бы о нём заботилась!

Она уже стояла, подняв руки, вся во власти чувства. Глядя на неё, Вайолет тихонько вздохнула. Возможно, этот вздох относился к происходящему, возможно — к чему-то другому. Но, откуда бы он ни возник, после него девушка переменилась. Больше не сдерживая сочувствия, она очень мягко сказала:

— Ребёнку теперь хорошо.

Мать выпрямилась, словно окаменев, покачнулась и разразилась отчаянными рыданиями.

— Но не мне! — воскликнула она. — Не мне! Я одна. У меня никого не осталось. Даже дома нет, где можно спрятать своё горе. И надеяться не на что.

— Но ведь муж наверняка что-нибудь вам оставил? — возразила Вайолет. — Вы не могли остаться совсем без денег!

— Муж ничего не оставил, — ответила женщина без горечи, просто излагая факты. — У него были долги. Я их выплачу. Когда я расплачусь с долгами и покрою прочие необходимые расходы, останется совсем немного. Он и не скрывал, что тратит почти всё, что получает. Потому и согласился застраховать жизнь. Все его друзья знают, как он был непредусмотрителен. У меня… у меня даже драгоценностей нет. Есть только решимость и полная уверенность в том, как на самом деле погиб мой муж.

— Как зовут человека, которого вы втайне подозреваете в том, что он застрелил вашего мужа с решётки за окном?

Миссис Хэммонд назвала имя.

Вайолет слышала его впервые. Она так и сказала, а потом спросила:

— Что ещё вы можете о нём сообщить?

— Только то, что он очень смуглый и у него косолапая нога.

— Ах, какую же ошибку вы совершили!

— Ошибку? Да, я это признаю.

— Я о том, что вы сразу не сообщили полиции эту последнюю подробность. По такому увечью человека можно опознать. Даже следы его ног можно отыскать. Его могли найти в тот же день. А за что нам теперь ухватиться?

— Вы правы. Но я не ожидала никаких затруднений со страховыми деньгами и думала, что великодушнее будет промолчать. К тому же это всего лишь моя догадка. Я уверена, что муж погиб от чужой руки, а не от собственной. Но как это доказать, не знаю. А вы?

Тогда Вайолет серьёзно объяснила ей: единственная надежда — найти в комнате вторую пулю. В той самой комнате, которую уже всю обыскали именно ради этого и не нашли ни малейшего следа.

Чаепитие, музыкальный вечер и танцы до конца дня кружили Вайолет Стрейндж в светском вихре. Ни у кого не было таких сияющих глаз; ничьи шутки не оживляли эти собрания столь заразительно. Но после полуночи никто из видевших её в блеске электрических огней не узнал бы баловницу судьбы в сосредоточенной девушке, сидевшей в полумраке квартиры на севере города. При тусклом свете убавленного газового рожка она изучала стены, потолок и пол. Светская Вайолет Стрейндж совсем не походила на Вайолет Стрейндж, всецело занятую своей странной тайной работой.

Дома она сказала, что останется ночевать у подруги. Но кто эта подруга, знал только её старый кучер. Поэтому к волнению от пребывания в комнате, где произошла страшная загадочная смерть, примешивалось вполне понятное чувство вины. Разгадать тайну можно было, лишь вжившись в эту обстановку и представив себя человеком, который здесь погиб.

Отбросив мысли о себе, Вайолет старалась думать и действовать, как он, в ту ночь, когда остался здесь один с нездоровым ребёнком — сам человек отнюдь не храбрый.

Не в ладах с собой, с женой и, возможно, даже с малышом, надрывающимся в кроватке, как он мог повести себя в таком затруднении? Сначала ничего бы не предпринял. Но плач не утихал. Тогда он вспомнил бы старые рассказы об отцах, которые ночами ходят по комнате, укачивая детей, и поспешил бы последовать их примеру.

Вайолет подошла к месту, где стояла кроватка. Стараясь понять самые сокровенные мысли погибшего, она начала оттуда ходить по комнате и искать точку, из которой пуля могла бы попасть в зеркало, а затем отскочить в сторону окна. Не то чтобы она уже верила в догадку миссис Хэммонд. Просто не хотела отбрасывать её, не проверив.

Такая точка нашлась в неожиданной части комнаты, гораздо ближе к изголовью кровати, чем место, где обнаружили тело. Это, казалось бы, только запутывало дело. На деле же помогало снять одно из самых серьёзных затруднений. Отсюда Хэммонд мог дотянуться до подушки, под которой лежал револьвер. Если, как считала жена, его испугал шум у противоположного конца комнаты, достаточно было пригнуться и протянуть руку назад, чтобы оказаться вооружённым и готовым к появлению чужака.

Подражая его движениям, как и прежде, Вайолет низко пригнулась у постели и уже собиралась вынуть руку из-под подушки. Но тут неожиданное открытие остановило её. Она замерла, глядя прямо на соседнюю стену. Там, в зеркале, отразились тёмные переплёты противоположного окна. Это и должен был увидеть Хэммонд, повернувшись так же. Вайолет сразу поняла, что произошло. В испуге и растерянности он принял отражение за настоящее окно и поспешно выстрелил в человека, который, несомненно, целился в него с решётки снаружи.

Но если теперь было понятно, почему разбилось зеркало, то куда затем делась пуля? Этот вопрос был ещё важнее. Мог ли угол выстрела оказаться настолько острым, чтобы пуля ушла в окно, расположенное по диагонали напротив? Нет. Даже если Хэммонд держал револьвер ближе к себе, чем она предполагала, пуля всё равно отскочила бы к дальней стене.

Но следов удара на той стене не обнаружили. Значит, пуля потеряла силу раньше. А когда упала…

Тут её взгляд, медленно скользивший по полу, внезапно остановился. Вайолет смотрела на место, где нашли оба тела. Невольно перед ней возникла картина: истекающий кровью отец и задушенный малыш. Как страшно, как жалко! Если бы только понять…

Вдруг она выпрямилась и застыла в тусклом свете, пристально глядя перед собой. Неужели наконец пришла догадка? Объяснение — единственно возможное, вмещающее все обстоятельства?

По-видимому, так. Лицо Вайолет выражало убеждённость. Но вместе с ней проступил ужас, от которого девушка казалась совсем маленькой и беспомощной, хотя за короткое время успела повидать немало.

Через полчаса миссис Хэммонд, встревоженная тем, что от мисс Стрейндж всё нет известий, открыла дверь своей комнаты. На краю порога лежала визитная карточка маленькой сыщицы. Поперёк неё были торопливо написаны слова:

Я чувствую себя неважно и потому позвонила своему кучеру, чтобы он забрал меня домой. Через несколько дней я повидаюсь с вами или напишу. Но не позволяйте себе надеяться. Прошу вас, не давайте себе ни малейшей надежды: исход всё ещё очень сомнителен.

На следующее утро, войдя в свой кабинет, наниматель Вайолет увидел ожидавшую его фигуру под вуалью и сразу узнал свою маленькую помощницу. Она не торопилась открывать лицо. Когда наконец подняла вуаль, он на мгновение усомнился, разумно ли поступил, поручив ей именно такое дело. А увидев, как она осунулась и как жалко выглядит, уже не сомневался: он совершил ошибку.

— Вы потерпели неудачу, — сказал он.

— Вам судить, — ответила она, подошла ближе и что-то шепнула ему на ухо.

— Нет! — изумлённо воскликнул он.

— Подумайте, — тихо сказала она. — Подумайте. Только так можно объяснить все факты.

— Я проверю. Непременно проверю, — серьёзно ответил он. — Если вы правы… Но сейчас не об этом. Поезжайте домой, а потом покатайтесь верхом в парке. Как только что-нибудь узнаю, сообщу вам. А до тех пор забудьте всё. Слышите? Я настаиваю: не думайте ни о чём, кроме своих балов и приёмов.

Вайолет послушалась.

Через несколько дней все газеты напечатали следующее сообщение:

«Благодаря замечательной работе известного частного сыскного агентства —— и —— требование миссис Джордж Хэммонд к компании страхования жизни „Шулер“, вероятно, будет удовлетворено без дальнейшей тяжбы. Как помнят наши читатели, истица с самого начала настаивала: пулю, убившую её мужа, выпустили не из того револьвера, который нашли зажатым в его руке. Оснований для этого утверждения хватало. Но кроме спорного следа второй пули ничего обнаружить не удалось. В результате было вынесено решение о самоубийстве, и компания отказала в выплате.

Теперь же пуля найдена. И где? В самом неожиданном месте — в гортани ребёнка, лежавшего мёртвым на полу рядом с отцом. До сих пор считали, что малыша задушила тяжесть отцовской руки. По всей видимости — и другой версии, кажется, не остаётся, — отец, услышав у окна подозрительный шум, опустил ребёнка, которого старался успокоить, и направился к кровати за револьвером. Приняв отражение убийцы за самого убийцу, он выстрелил в сторону зеркала как раз в тот миг, когда другой человек нажал на спуск и такая же пуля вошла ему в грудь. Одна пуля пролетела прямо и оказалась смертельной. Другая, ударившись в зеркало под косым углом, отскочила и упала на пол. Там её подобрал ползавший малыш и, как это вполне естественно, тут же сунул себе в рот. Может быть, пуля обожгла маленький язычок. А может, ребёнок испугался судорожного движения отца, который, очевидно, в последние мгновения старался до него добраться. Какова бы ни была причина, малыш резко вдохнул, пуля попала в гортань, и он задохнулся.

То, что рука отца в последней судороге упала поперёк шейки ребёнка, — одна из тех странностей, которые сбивают с толку рассудок и вводят правосудие в заблуждение. Они останавливают расследование как раз там, где открывается истина и исчезает тайна.

Миссис Хэммонд можно поздравить: нашлись сыщики, которые не слишком доверяют внешним признакам».

Вскоре, надо полагать, мы услышим и о поимке человека, выпустившего роковую пулю.

Конец второго дела

Неуловимая улика

«Вы изучили это дело?»

— Я — нет.

— Не изучили дело, которому газеты последние несколько дней посвящают такие кричащие заголовки?

— Я не читаю газет. За целую неделю ни в одну не заглянула.

— Мисс Стрейндж, должно быть, светские обязанности сейчас совсем не оставляют вам времени?

— Именно так.

— А деловая хватка куда делась?

— Это почему?

— Прочли бы газеты — не спрашивали бы.

В ответ она лишь слегка вскинула хорошенькую головку. Если нанимателя и задело такое равнодушие, то выдала его только торопливая речь. Без дальнейших предисловий — и, возможно, не имея на это достаточных оснований — он принялся излагать дело.

— В прошлый вторник вечером в нашем городе убили женщину. Старуху, которая много лет жила одна в уединённом доме. Возможно, вы помните этот дом? Он стоит на довольно заметном месте на Семнадцатой улице. Старинный такой дом.

— Нет, не помню.

Тон мисс Стрейндж был до крайности небрежным — в обществе такая манера погубила бы её репутацию. Но в обществе она никогда себе этого не позволяла. Оба это знали, и он улыбнулся с привычной снисходительностью.

— Тогда я его опишу.

Она огляделась в поисках кресла и опустилась в него. Он тоже сел.

— Над входной дверью веерная фрамуга.

Она осталась невозмутима.

— А по бокам — две старинные узкие полосы разноцветного стекла.

— И дверной молоток между филёнками. Когда-нибудь за него дадут хорошие деньги.

— А, значит, всё-таки помните! Я так и думал, мисс Стрейндж.

— Да. Веерные фрамуги над дверями в Нью-Йорке теперь редкость.

— Так вот, во вторник трагедия произошла именно там. Женщину, которая столько лет жила в одиночестве, зверски убили. Как я узнал впоследствии, люди, хорошо её знавшие, давно предсказывали ей подобный конец. После пяти часов вечера она никому не позволяла оставаться в доме: ни прислуге, ни друзьям. А деньги там хранила всегда. Некоторые полагают — немалые.

— Меня интересует дом, а не она.

— И всё же это была примечательная особа. Причуд и странностей в ней было не меньше, чем ядра в орехе. Смерть её ужасна. Она сопротивлялась: платье разорвано в клочья. Произошло это, как видите, до того, как она легла спать. Некоторые считают, что уже около шести вечера. И вот… — Тут он быстро взмахнул рукой, пытаясь вернуть ускользавшее внимание Вайолет. — Несмотря на борьбу, несмотря на то что её волокли из комнаты в комнату, обыскали и её саму, и весь дом, прямых улик против убийцы так и не нашли. Из комодов вытащили ящики, у шкафов выломали дверцы, посуду разбили об пол, опустошили целые полки. От подвала до чердака не осталось необследованного уголка. И ничего, что могло бы указать на личность преступника! Ясно лишь: он силён и чрезвычайно алчен. Полиция даже снизошла до совета со мной — случай необычный, — но и я ничего не обнаружил. Следов чудовищного умысла и беспощадных поисков сколько угодно. А кто это сделал — ни единой зацепки. Необычно, не правда ли? Совсем никаких зацепок.