Улица исчезнувших

– Гм! – произнесла я вслух, словно бессознательно разговаривая сама с собой. – Не часто мне снятся такие живые сны! Я была уверена, что слышу в коридоре шаги. Боюсь, я становлюсь нервной.

Ничто не шевельнулось. Никто не ответил.

– Мисс Ноулз! – твердо позвала я.

Ни звука.

– Лусетта, дорогая!

Я уже решила, что и этот призыв останется без ответа, но, когда повысила голос в третий раз, по коридору вдруг кто-то стремительно пробежал. В слабом круге света от моей быстро догоравшей свечи появилась взволнованная Лусетта, совершенно одетая.

– Мисс Баттерворт, что случилось? – спросила она, делая движение, будто хотела увлечь меня в комнату; я, разумеется, позаботилась, чтобы это ей не удалось.

Взглянув на ее платье – то самое, в котором она сидела за ужином, – я со смехом возразила:

– Не скорее ли мне следовало бы спросить об этом вас? По моим часам два часа ночи, а вы, при всей своей кажущейся хрупкости, до сих пор не ложились. Что это значит, моя дорогая? Неужели мой приезд так расстроил ваши порядки, что никто из вас не может уснуть?

Она до тех пор прятала от меня глаза, но тут быстро подняла их.

– Простите, – начала она, краснея и пытаясь заглянуть в мою комнату, возможно, чтобы узнать, ложилась ли я вообще. – Мы не хотели вас беспокоить, но… но… Ах, мисс Баттерворт, простите нашу бедность и то, как нам приходится выкручиваться. Мы хотели приготовить вам другую комнату, но стыдились показать, как мало у нас для этого найдется вещей. Поэтому мы сегодня ночью переносили кое-что из своей комнаты, и…

Тут голос ее прервался, и она залилась почти неудержимыми слезами.

– Не надо, – взмолилась она, когда я, порядком устыдившись, принялась оправдываться. – Не надо. Я сейчас успокоюсь. Я привыкла к унижениям. Только… – Она вся дрожала, точно всем телом умоляя меня. – Только прошу вас, говорите потише. Для брата все это еще больнее, чем для нас с Лорин, и если он услышит…

Приглушенное ругательство из дальнего конца коридора убедило меня, что он уже услышал, но я ничем не выдала этого. А Лусетта поспешила добавить:

– Он не простит нам, что мы по неосторожности разбудили вас. Он бывает груб, но сердце у него такое доброе, такое доброе!

Эти слова, вместе с только что упомянутой мелочью, вызвали во мне резкую перемену чувств. Он – добрый? Не верю! Но когда я вопросительно посмотрела ей в глаза, она не отвела взгляда. Мне стало казаться, что, быть может, я несправедлива ко всем троим и что все виденное мной объясняется, как она явно старалась внушить, их попытками при всей своей бедности устроить неожиданную гостью поудобнее. Поэтому я постаралась отнестись к делу как можно благожелательнее и поцеловала это бедное, жалкое, умоляющее лицо. Меня поразило, до чего холоден ее лоб. Обеспокоившись еще сильнее, я заверила ее во всей признательности, какую только могла выразить, и отправила к себе, велев больше не хлопотать о другой комнате для меня.

– Только, – добавила я, заметив, как просветлело ее лицо, – завтра мы сходим к слесарю за ключом. И начиная с завтрашнего вечера будьте так добры распорядиться, чтобы перед сном мне приносили в комнату чашку чая. Без своей чашки чая я ни на что не гожусь, дорогая. Что другим мешает уснуть, меня усыпляет.

– О, чай у вас будет! – воскликнула она с почти неестественным рвением. Потом выскользнула из моих рук, еще раз торопливо извинилась за то, что разбудила меня, и поспешно побежала назад.

Я протянула руку в свою комнату за оплывавшей свечой и подняла ее, чтобы посветить девушке. Лусетта словно съежилась от ее лучей, и последнее, что я успела увидеть в этой удалявшейся фигурке, было то же выражение ужаса на бледном лице, которое заинтересовало меня при нашей первой встрече.

– Пусть она объяснила, отчего все трое не спят в такую пору, – пробормотала я. – Но почему при каждом разговоре на ее лице появляется страх, этого она не объяснила.

С этими мыслями я вернулась в комнату, снова придвинула кровать к двери, легла на нее и от одной лишь досады крепко уснула.

Глава VIII. На лестнице

Проснулась я только утром. В комнате было так темно, что я, вероятно, проспала бы и дольше, если бы на помощь моей привычке к строгой пунктуальности не пришел легкий стук в дверь.

– Кто там? – окликнула я: сказать «Войдите» я не могла, пока не отодвинула кровать, чтобы дверь открылась.

– Ханна, принесла теплой воды, – ответил голос, и я поспешила встать. Ханна была той женщиной, что прислуживала нам за обедом.

Ее приятное, хотя и несколько осунувшееся лицо оказалось желанной переменой после мрачных впечатлений ночи. Со своей обычной прямотой, но и с обычной доброжелательностью я спросила, как чувствуют себя нынче утром барышни.

Она ответила с подчеркнутой откровенностью.

– О, все как всегда, – сказала она. – Мисс Лорин на кухне, а мисс Лусетта скоро зайдет узнать, как вы. Надеюсь, и вы хорошо провели ночь, сударыня.

Спала я, пожалуй, даже больше, чем следовало, и поспешила заверить ее, что со мной все благополучно. Затем, заметив, что эта добродушная женщина, возможно до смерти утомленная жизнью в унылом доме, не прочь поболтать, я нашла предлог задержать ее еще на несколько минут и сказала:

– Какое огромное жилище для четырех человек! Или у вас есть еще кто-то, кого я не видела?

Мне показалось, что ее здоровый румянец на мгновение поблек, но, когда она ответила своим громким, добродушным голосом, краска уже вернулась на щеки.

– О, из прислуги я здесь одна, сударыня. И готовлю, и подметаю, и все прочее. Другой возле себя я бы не потерпела. Даже мистер Симсбери, который ухаживает за коровой и лошадью, а в дом приходит только обедать, и тот порой мне докучает. Люблю быть на кухне сама себе хозяйкой – разве уж барышням вздумается зайти. Вам еще чего-нибудь угодно, сударыня? И что вы предпочитаете к завтраку: чай или кофе?

Я сказала, что по утрам всегда пью кофе. Мне хотелось задать еще вопрос-другой, но она не дала мне возможности. Уходя, Ханна взглянула на мой подсвечник. В нем оставался лишь наполовину сгоревший огарок. «И она подсчитывает, до каких пор я бодрствовала», – подумала я.

Когда я вышла, чтобы спуститься вниз, Лусетта стояла наверху лестницы.

– Простите, что оставлю вас на несколько минут, – сказала она. – Я еще не совсем готова, но скоро приду.

– Я пока осмотрю сад.

Мне показалось, что она на мгновение заколебалась, но затем лицо ее просветлело.

– Смотрите, не наткнитесь на собаку! – воскликнула она и поспешно скрылась в боковом коридоре, которого я накануне не заметила.

«Ага, отличный способ удержать меня дома, – рассудила я. – Но сад я все-таки осмотрю, даже если придется отравить эту собаку». И все же выходить из дома я не торопилась. Я не считаю нужным искушать Провидение, особенно когда дело касается собак.

Вместо этого я осталась на месте и принялась оглядывать коридоры, стараясь понять их расположение и выяснить, где находится моя комната относительно остальных.

Главный коридор шел под прямым углом к тому длинному, по которому я только что прошла. Двери, выходившие в него, были гораздо больше и отделаны куда богаче тех, что я миновала по пути. Я заключила, что лучшие спальни расположены в передней части дома, а меня поместили в конце бывшего коридора для прислуги. Справа от меня, если смотреть вниз по лестнице, в стене виднелся проем, похожий на вход в еще один коридор. Впоследствии я узнала, что длинному ряду комнат, из которых моя была последней, соответствовал такой же ряд в другом крыле огромного здания; таким образом, в плане дом напоминал вытянутую букву П.

Условная схема по описанию Амелии; размеры и стороны света не заданы.

Я с некоторым изумлением разглядывала этот проем и размышляла о том расточительном гостеприимстве прежних времен, ради которого в частном доме джентльмена устраивали столько комнат, когда услышала, как открылась дверь и заговорили два голоса. Один, грубый и небрежный, несомненно принадлежал Уильяму Ноулзу. Другой, медлительный и робкий, столь же несомненно принадлежал человеку, который накануне привез меня сюда. Говорили они о некой пожилой особе. Мне хватило здравого смысла, чтобы не позволить негодованию помешать очевидному выводу: под этой пожилой особой они подразумевали меня. Это важно, потому что слова их были небезынтересны.

– Как бы нам спровадить старуху из дому, пока все не кончится? – услышала я угрюмый голос Уильяма.

– Лусетта что-то придумала, – последовал едва различимый ответ. – Я должен отвезти…

Больше я ничего не разобрала: дверь закрылась и отрезала конец фразы. Значит, в доме действительно творилось нечто мрачное, если не таинственное, а объяснения, которыми две милые, преданные друг другу девушки пытались прикрыть происходящее, ссылаясь на бедность, все-таки оказались уловками. Огорченная за них, но в душе благодарная безрассудству их донельзя неосторожного брата за эту несомненную крупицу правды, я медленно спустилась с лестницы с тем полным самообладанием, какое дает тайное знание направленных против нас замыслов людей, чьи поступки уже внушили нам подозрение.

Отныне передо мной стояла одна задача: проникнуть в тайну этого семейства. Та ли это тайна, которую подозревал мистер Грайс, или другая, менее зловещая и опасная, для меня почти не имело значения. Пока на семье лежала эта тень, при упоминании их имени люди будут опускать глаза и качать головами. Если я могла этому помешать, так продолжаться не должно. Если за всем этим страхом скрывалась вина, ее следовало обнаружить; если же невиновность… Я вспомнила хмурое лицо брата и подумала, что с невиновностью оно несовместимо. Но тут же припомнила слова мистера Грайса на этот счет и немедленно прочла себе небольшую нотацию. Отложив все выводы, я посвятила несколько минут, в течение которых оставалась одна в столовой, тщательной подготовке ума к предстоящему делу. Оно едва ли обещало быть простым, если против моего ума выступит изобретательность Лусетты.

Глава IX. Новое знакомство

Когда сомнения меня покидают и образ действий окончательно выбран, я способна проявить немало добродушия и кажущейся простоты. Поэтому за завтраком мне довольно успешно удавалось держаться как ни в чем не бывало, и трапеза прошла без неприятных сцен, подобных вчерашним. Возможно, тут отчасти помогло то, что у кофейника сидела Лорин, а не Лусетта. Ее спокойный, ровный взгляд, по-видимому, несколько сдерживал шумные выходки, к которым Уильям был слишком уж склонен. А если ему все-таки случалось разразиться одним из своих грубых раскатов хохота и нарушить благопристойную тишину, ее менее возбудимая натура страдала от этого не так сильно.

Ем я медленно, но тут пришлось торопиться, иначе я осталась бы за столом одна. Настроения это мне не улучшило: я вовсе не желала рисковать несварением именно теперь, когда от моих умственных способностей требовалась особая острота. Я нашла выход, встав из-за стола голодной, но сделала это с такой улыбкой, что мисс Ноулз вряд ли догадалась: уже много лет мне не приходилось оставаться столь недовольной едой.

– Оставляю вас на несколько минут с братом, – сказала она, поспешно выходя из комнаты. – Очень прошу, не поднимайтесь к себе, пока мы не успеем там прибрать.

Я немедленно решила ослушаться этого указания. Но прежде следовало выяснить, чего я могу добиться от Уильяма.

Он повернулся и повел меня к передней части дома; вид его не сулил ничего обнадеживающего.

– Я подумал, вам, может, охота поглядеть сад, – проворчал он, явно не в восторге от назначенной ему роли. – До чего же он хорош! – прибавил он с усмешкой. – Здешние ребятишки зовут его джунглями.

– А кто в этом виноват? – спросила я, лишь отчасти потакая его дурному расположению духа. – У вас у самого пара крепких рук. Подрежьте здесь, расчистите там – и эти заросли примут совсем иной вид. Джентльмен обычно гордится своим имением.

– Да, когда оно все его. А тут у сестер столько же прав, сколько у меня. С какой стати мне хлопотать?

Этот человек был настолько себялюбив, что даже не сознавал, как откровенно себя выдает. Более того, он, по-видимому, гордился тем, что, вероятно, называл независимостью. Во мне стало расти сильнейшее отвращение к нему, и лишь с величайшим трудом я могла продолжать разговор спокойно.

– Можно подумать, вам доставило бы удовольствие хоть настолько помочь сестрам. Уж они-то, кажется, не жалеют сил, стараясь вам угодить.

Он щелкнул пальцами, и я испугалась, что из-за угла дома сейчас выскочит одна собака, а то и две. Но оказалось, так он выражал пренебрежение.

– О, девчонки ничего, – проворчал он. – Только никак отсюда не уберутся. Лусетта раз шесть могла замуж выйти, и однажды я уж думал, что дело на мази, да вдруг она взяла и повернула назад, а жениху дала от ворот поворот. Я тогда взбесился донельзя. Чего ей цепляться за меня, как репей, когда другие готовы взять эту обузу?

Столь явного и столь отвратительного себялюбия мне еще не доводилось встречать. Оно так возмутило меня, что я высказалась без особой осторожности.

– Быть может, она думает, что может быть вам полезна, – сказала я. – Я знала сестер, жертвовавших своим счастьем и без более веской причины.

– Полезна? – усмехнулся он. – Такая польза человеку вроде меня не нужна. Знаете, чего бы мне хотелось?

Мы стояли на одной из заросших дорожек лицом к дому. Говоря это, он поднял глаза и небрежно махнул в сторону унылых пустых окон без занавесок.

– Хотелось бы, чтобы весь этот дом был моим и я мог устроить в нем одно большое холостяцкое жилье. Чтобы я мог топать из конца в конец и не слышать в ответ ни звука, которого слышать не желаю. Мне бы он не показался ни слишком большим, ни слишком пустынным. Мы с собаками сумели бы его заполнить, правда, Сарацин? Ах да, я забыл, Сарацин заперт.

Последнюю фразу он пробормотал недовольно, но на это я почти не обратила внимания. То наслаждение, с каким он сказал, что они с собаками сумеют заполнить дом, потрясло меня. Этот человек начал внушать мне уже не просто отвращение, а нечто похожее на ужас.

– В ваших желаниях, – произнесла я как можно более бесстрастно, – сестрам, по-видимому, места не остается. Что сказала бы ваша матушка, если бы могла видеть вас оттуда, куда она ушла?

Он обернулся ко мне с такой злобой, что лицо его стало прямо-таки безобразным.

– Это вы к чему о моей матери заговорили? Разве я вам о ней говорил? Есть какая-то причина приплетать ее к этому разговору? Если есть, так скажите, и…

Он не выругался в мой адрес, не посмел, но был к этому до крайности близок, и одного этого оказалось достаточно, чтобы я отшатнулась.

– Она была моей подругой, – сказала я. – Я знала и любила ее еще до вашего рождения. Вот почему я о ней заговорила и сама нахожу это совершенно естественным.

Он, кажется, устыдился. Пробормотал какое-то подобие извинения и беспомощно огляделся – возможно, ища собаку, которую явно привык постоянно видеть у своих пяток. Я воспользовалась его минутной рассеянностью, чтобы вернуть собственному лицу спокойное выражение.

– Она была прекрасной девушкой, – заметила я, следуя тому правилу, что, раз лед уже проломлен, нечего медлить с прыжком в воду. – А ваш отец был столь же красивым мужчиной?

– Мой отец… да, давайте об отце. Вот уж кто знал толк в лошадях. Когда он умер, в конюшне стояли три кобылы – лучше во всей округе до самого Олбани не сыскать. Но эти черти-душеприказчики продали их, а мне… Впрочем, вчера вы могли испытать резвость старой Бесс. Боялись, небось, как бы из повозки не выкинуло? Черт побери, подумать только: человек с моими вкусами, и ни одной лошади, кроме этой!

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – заметила я, поворачивая его и направляясь к калитке.

– А, вы про то, как отец выглядел! Какая разница? Хотя он был красив. Говорят, все, что у меня есть недурного во внешности, – от него. Был здоровенный, еще больше меня, а пока он был жив… Ну зачем вы заставили меня говорить?

Зачем – я и сама не знала, но результат меня несомненно удивил. Эта огромная себялюбивая глыба и впрямь проявила чувство, которого тут же устыдилась, как и подобает неотесанному мужлану.

– Вчера, – сказала я, желая переменить разговор, – мне с трудом удалось войти в эту калитку, к которой мы идем. Не могли бы вы ее поправить? Ведь усилий тут требуется совсем немного.

Он остановился, взглянул на меня, проверяя, серьезно ли я говорю, а затем с угрюмой покорностью шагнул к калитке, на которую я все еще указывала решительной правой рукой. Но прежде чем он успел до нее дотронуться, что-то на пустынной, зловещей дороге заставило его вздрогнуть от неожиданности.

– Тром, это вы? – воскликнул он. – Ну и давно же вы в последний раз сворачивали за этот угол к нам в гости!

– Да, порядочно времени прошло, – ответил приятный, добродушный голос. Я еще не успела согнать с лица суровое выражение, которым пыталась пристыдить молодого человека и пробудить в нем хоть какое-то приличное внимание к собственному имению. Не успела и принять более подобающий вид дамы, которую ранним утром неожиданно застали за собиранием цветов с чахлого куста чубушника. По другую сторону ограды появился джентльмен; в его взгляде и поклоне было столько приветливости и так мало таинственности, что впервые с той минуты, как я очутилась в мрачных пределах этого городка, я испытала несомненное удовольствие.

– Мисс Баттерворт, – пояснил мистер Ноулз, несколько принужденно махнув в мою сторону. – Гостья моих сестер.

При этом вид у него был такой, словно он надеялся, что я удалюсь. Однако мистера Трома он не пригласил войти; напротив, довольно демонстративно облокотился на калитку, как бы показывая, что и помыслить не может о каких-либо намерениях соседа, кроме обмена несколькими словами через ограду.

Я люблю угождать молодым, даже если они не приятнее моего угрюмого хозяина. И будь только что появившийся джентльмен столь же юн, я непременно оставила бы их поговорить без помех. Но он был старше. Он даже достиг тех лет, когда суждения вполне созревают, а все способности получают полное развитие. Поэтому я не видела, почему мое общество должно казаться ему помехой, и осталась. Следующие слова он обратил ко мне.

– Счастлив лично познакомиться с мисс Баттерворт, – сказал он. – Не ожидал такой чести, и оттого сюрприз тем приятнее. Я рассчитывал лишь передать служанке этот сверток и письмо. Они адресованы вам, сударыня, но по ошибке попали ко мне.

Я не сумела скрыть удивления.

– Я живу в следующем доме ниже по дороге, – сказал он. – Мальчишка, доставивший все это с почты, оказался глупым малым: я так и не смог уговорить его пройти дальше. Надеюсь, вы простите нынешнего посыльного и поверите, что задержки не произошло.

Я поклонилась с вежливостью, которая, должно быть, показалась рассеянной. Письмо было из Нью-Йорка и, как я сильно подозревала, от мистера Грайса. Почему-то это вызвало у меня явное смущение. Убрав письмо и сверток в карман, я постаралась встретить взгляд джентльмена с той непринужденностью, какую обычно сохраняю при незнакомцах. Но, странное дело, едва я это сделала, как заметила: он чувствует себя не свободнее моего. Он улыбнулся, посмотрел на Уильяма, вскользь заметил что-то о погоде, однако обмануть глаза, изощренные таким опытом, как мой, ему было не под силу. Что-то его тревожило, и это что-то было связано со мной. Даже признаться в этом самой себе было слегка неловко, и щеки мои потеплели; однако все было так очевидно, что я стала искать способ избавиться от Уильяма. Тут этот бестолковый юнец внезапно заговорил:

– Небось побоялся идти по нашей улице. Знаете, Тром, я считаю, вы храбрец, раз решились сюда прийти. Тут ведь репутация у нас неважная.

И с внезапностью, совершенно неестественной, он разразился одним из своих громовых раскатов хохота. Старая калитка, на которую он опирался, затряслась так, что я решила: сейчас она рухнет вместе с ним у нас на глазах.

Я увидела, как мистер Тром вздрогнул и бросил на него взгляд, в котором мне почудились одновременно изумление и ужас. Затем он повернулся ко мне и с тревогой, стараясь учтиво сгладить неловкость, сказал:

– Боюсь, мисс Баттерворт не поймет ваших намеков, мистер Ноулз. Я слышал, она у нас впервые.

В его тоне было даже больше чувства, чем, казалось, требовал случай. Я поспешила ответить, что хорошо знакома с преданием об этой улице: одно ее название говорит о том, что здесь произошло.

Облегчение в его облике сказалось немедленно.

– Рад, что вы так хорошо осведомлены, – сказал он. – Я опасался… – Тут он снова бросил на Уильяма очень странный взгляд. – Я опасался, что ваши молодые друзья из деликатности не решились сообщить вам то, что отпугнуло бы большинство гостей от такой уединенной дороги. Поздравляю вас с их предусмотрительностью.

Уильям поклонился, словно в этих словах не было ничего, кроме их прямого смысла. Неужели он так туп? Или он… Я не успела закончить догадку даже мысленно: позади нас раздался короткий возглас, и появилась легкая фигурка Лусетты, которая бежала к нам в сильном волнении.

– А, ваша сестра, мистер Ноулз, – пробормотал мистер Тром с видом глубокого почтения. – Мне лучше идти. Доброе утро, мисс Баттерворт. Сожалею, что обстоятельства лишают меня возможности оказать вам любезности, которых вы вправе ожидать от столь близкого соседа. У нас с мисс Лусеттой разногласия по одному делу, в котором я по-прежнему считаю ее неправой. Видите, как она потрясена тем, что я хотя бы стою у ее калитки.

Потрясена! Я бы сказала – перепугана. Только страх, ее прежний страх, усилившийся настолько, что его стало невозможно скрыть, мог объяснить это белое, осунувшееся лицо и дрожь во всем теле. Весь ее облик словно выражал одну мысль: «Успела ли я?»

– Чему… чему мы обязаны честью этого визита? – спросила она, становясь рядом с Уильямом, точно хотела вместе с ним преградить дорогу незваному гостю, прибавив свою хрупкую фигурку к его грузной фигуре.

– Ничему, что могло бы вас встревожить, – ответил тот с многозначительной ноткой в добром, звучном голосе. – Сегодня утром мне довольно неожиданно поручили письмо для вашей любезной гостьи, и я лишь пришел его передать.

Ее удивленный взгляд перешел с него на меня, и я сунула руку в карман и достала только что полученное письмо.

– Из дому, – сказала я, не подумав как следует о том, что это не совсем правда.

– А! – пробормотала она, словно поверив лишь наполовину. – Уильям мог бы за ним сходить, – добавила она, продолжая смотреть на мистера Трома с мучительной тревогой.

– Я был только рад, – ответил он с глубоким успокаивающим поклоном. Затем, словно поняв, что лишь его уход избавит ее от мучений, он приподнял шляпу и отступил на дорогу. – Больше я не стану вам навязываться, мисс Ноулз, – сказал он на прощание. – Если вам что-нибудь понадобится от Обадайи Трома, вы знаете, где его найти. Его двери всегда для вас открыты.

Лусетта вздрогнула и положила руку на руку брата, словно желая удержать слова, которые он с трудом собирался произнести. Подавшись вперед и затаив дыхание, она следила за статной фигурой этого безупречного сельского джентльмена, пока тот совсем не скрылся из виду. Потом повернулась и, внезапно утратив всякую власть над собой, воскликнула, жалобно протянув руку к брату:

– Я думала, все кончено! Я боялась, что он войдет в дом!

И упала к нашим ногам неподвижная, словно безжизненная.

Глава X. Тайные наставления

Несколько мгновений мы с Уильямом смотрели друг на друга поверх лежавшей у наших ног хрупкой фигурки. Потом он наклонился и с неожиданной заботливостью поднял сестру на руки и понес к дому.

– Лусетта – дура! – вдруг воскликнул он, останавливаясь и бросая на меня быстрый взгляд через плечо. – Оттого что люди боятся нашей дороги и редко к нам заходят, она сама начала без всякого толку бояться гостей. Она даже против вашего приезда была, пока мы ей не объяснили, какая это глупость – думать, будто мы вечно будем жить тут отшельниками. А еще она мистера Трома не любит: считает, что он слишком уж со мной дружен. Какое ей дело? Я что, идиот? Головы на плечах нет? Мне нельзя доверить самому вести свои дела и хранить свои тайны? Слабая, глупая девчонка, взяла да и грохнулась, когда у нас, черт возьми, и без того забот хватает, еще ее выхаживай, и… Я хочу сказать, – поправился он с такой учтивой предупредительностью, столь несвойственной его обычному грубиянству, что не заметить ее было невозможно, – такие случаи едва ли прибавляют удовольствия вашему гостеванию.