Улица исчезнувших

Глава III. Я уступаю

В ту ночь искуситель добился своего. Он без особого труда убедил меня, что моему пренебрежению детьми Алтеи Берроуз нет оправдания. Долг, который я должна была исполнить, узнав, что они остались без матери и совсем одни, теперь стал настоятельной необходимостью: их поселок был омрачен тайной, неизбежно затрагивавшей благополучие и покой каждого жителя. Медлить нельзя было ни дня. Я вспомнила все, что слышала о коротком и не слишком счастливом замужестве бедной Алтеи. Мне так захотелось увидеть, повторилась ли в дочерях ее хрупкая, но одухотворенная красота – как хорошо я ее помнила! – что я и сама не заметила, как принялась собирать дорожный сундук.

Я давно никуда не выезжала – еще один повод переменить обстановку. И все же, когда я объявила миссис Рэндольф и слугам, что отправляюсь ранним поездом, в доме поднялся настоящий переполох.

Впрочем, объяснение у меня было самое убедительное. Я думала об умершей подруге, и совесть не позволяла больше пренебрегать ее милыми и, возможно, несчастными детьми. Я столько раз собиралась в X. – и вот наконец ехала. Решения я обыкновенно принимаю внезапно и, приняв, уже не знаю покоя.

Чувства мои разгорелись настолько, что я достала старый альбом и стала перебирать фотографии, привезенные из пансиона. Ее портрет был среди них. Вновь увидев тонкие, смелые черты, некогда имевшие надо мной немалую власть, я и вправду испытала угрызения совести. Какой насмешливый чертенок была эта девочка и какой силой воли обладала! Как странно, что, столь близкие в школьные годы, взрослыми мы почти ничего друг о друге не знали. Ее ли в том вина или моя? Ее замужество или мое безбрачие? Трудно было ответить тогда, невозможно теперь. Я и вспоминать об этом не стала бы, если бы не урок, который следовало извлечь. Теперь, когда я вновь вспомнила о ее детях, ничто не должно было разлучать нас.

Нагрянуть совсем без предупреждения я не собиралась. Во всяком случае, не совсем. Приглашение, присланное ими много лет назад, оставалось в силе; мне надо было лишь телеграфировать, что я решила их навестить и приеду полуденным поездом. Если мать в свое время как следует объяснила им характер своей старой подруги, особых затруднений это вызвать не должно. Я не из тех, кто ждет слишком многого. В гостях я не рассчитываю на привычные домашние удобства. Если их средства действительно так скромны, как я имела основания полагать, они только рассердили бы меня, вздумав хлопотать ради моего комфорта в простом домике, соответствующем их достатку.

Итак, телеграмма была отправлена, все приготовления к раннему отъезду завершены.

Но, как ни твердо я решила ехать, моя решимость едва не подверглась испытанию. Когда я выходила из дома – именно в ту минуту, когда извозчик выносил мой сундук, – я увидела человека, явно спешившего ко мне. В руке у него было письмо; приблизившись, он протянул его мне.

– Мисс Баттерворт, – объявил он. – Лично в руки. Срочно.

«Ага, послание от мистера Грайса», – подумала я и на мгновение задумалась, вскрыть ли его сейчас или спокойно прочесть в вагоне. Второе было удобнее: руки мои занимали всевозможные мелочи, которые я считаю необходимыми даже для самого короткого путешествия, а очки, без которых я не могу разобрать ни слова, лежали на самом дне кармана, под другими столь же необходимыми вещами.

Однако выжидательный взгляд посланца убедил меня, что он не уйдет, пока я не прочту записку. Вздохнув, я призвала на помощь Лену и после нескольких неудачных попыток наконец извлекла очки. С их помощью я разобрала следующие торопливо написанные строки:

«Милостивая государыня!

Посылаю это с человеком, который доберется до вас скорее меня. Пусть ничто из сказанного мною вчера не побудит вас покинуть ваш удобный дом. Подобное приключение слишком опасно для женщины. Прочтите вложенное. Г.»

Вложена была телеграмма из X., отправленная ночью и, судя по всему, только что полученная в управлении. Содержание ее не сулило ничего хорошего:

«Пропал еще один человек. Последний раз видели на Улице исчезнувших. Безобидный парень по прозвищу Дурачок Руфус. Как поступить? Телеграфируйте распоряжения. Тром».

– Мистер Грайс велел передать, что зайдет к вам до полудня, – сказал посланец, заметив, с каким недоумением я читаю эти слова.

Больше ничего не понадобилось, чтобы я вновь обрела самообладание. Я сложила письмо и убрала его в сумку.

– Передайте мистеру Грайсу, что отложить намеченный визит я не могу, – ответила я. – Я известила друзей о приезде, и лишь чрезвычайное происшествие могло бы заставить меня их разочаровать. Буду рада видеть мистера Грайса по возвращении.

Без дальнейших разговоров я забрала у Лены свои свертки и направилась к экипажу. С какой стати мне терять мужество из-за события, повторяющего именно те, ради которых я и собралась ехать? Разве легко мне стать жертвой тайны, о существовании которой я предупреждена? Разве я недостаточно наслышана об опасностях Улицы исчезнувших, чтобы держаться подальше от угрожающего места? Я еду навестить детей некогда преданной мне подруги. Если ради этого предстоит столкнуться с необычайной опасностью, не тем ли настоятельнее мой долг поддержать их своим присутствием?

Да, мистер Грайс, теперь уже ничто меня не удержит. Мне даже сильнее захотелось поскорее добраться до места таинственных событий, и я несколько досадовала на долгую дорогу, оказавшуюся утомительнее, чем я ожидала. Не лучшее начало для дела, требующего терпения наряду с нравственной отвагой! Но о том, что мне предстояло, я еще почти ничего не знала и думала лишь, что каждая минута в душном, пыльном поезде отдаляет меня от объятий детей Алтеи.

Впрочем, по мере приближения к X. спокойствие вернулось. Виды были по-настоящему прекрасны. Мысль, что я скоро сойду на горной станции, игравшей немалую роль в рассказе Грайса, пробуждала приятное волнение. Это уже должно было предупредить меня: дух расследования, столь торжественно проведший меня через дело по соседству, вновь овладел мною и сулил такую же поглощенность, если не такой же успех.

При выходе из вагона множество моих свертков доставило мне достаточно хлопот. Но едва ноги мои благополучно коснулись твердой земли, я поспешила оглядеться: не встречает ли меня кто-нибудь из детей Алтеи?

Мне казалось, я должна узнать их с первого взгляда. Красота матери была столь своеобразна, что хотя бы некоторые из прелестных черт непременно должны были передаться детям. Однако среди двух или трех деревенских девушек, стоявших у небольшого павильона, который здесь называли Горной станцией, не оказалось никого, в ком самое смелое воображение могло бы увидеть кровь или воспитание Алтеи Берроуз.

Несколько разочарованная – от своей телеграммы я ожидала иного результата, – я подошла к начальнику станции и спросила, трудно ли будет найти экипаж до дома мисс Ноулз. Прежде чем ответить, он смотрел на меня, как мне показалось, неоправданно долго.

– Что ж, – произнес он, – обычно здесь бывает Симмонс, да нынче его что-то не видать. Может, кто из фермерских парней вас подвезет.

Но все отступили с испуганным видом. Я уже стала подбирать юбки, собираясь идти пешком, когда подъехал маленький старичок с чрезвычайно кроткой наружностью в весьма старомодной карете. Нерешительно – как видно, исключительно от застенчивости – он спросил, не мисс ли я Баттерворт. Я поспешила подтвердить, что перед ним именно эта особа. Тогда он пробормотал что-то о мисс Ноулз: она очень сожалеет, что не смогла приехать сама. Указав на карету, он дал понять, что мне следует сесть и отправиться с ним.

Это не входило в мои расчеты: по дороге мне хотелось как можно больше увидеть и услышать. Выход оставался один. К изумлению старика, я настояла, чтобы вещи положили внутрь, а сама села на козлы.

Для и без того сомнительного приключения начало было не из счастливых. Я поняла это, заметив, как наблюдавшие за нами люди сбиваются в кучки и с любопытством разглядывают то нас, то наш экипаж. Но смутить меня теперь было нелегко. Я взобралась на козлы со всем доступным мне изяществом и приготовилась ехать в поселок.

Однако, по-видимому, мне не суждено было покинуть станцию без еще одного предостережения. Пока старик ходил за сундуком, начальник станции весьма учтиво спросил, намерена ли я провести у мисс Ноулз несколько дней. Я ответила утвердительно и, желая сразу обозначить свое положение в глазах всего поселка, с не меньшей вежливостью прибавила, что давно дружна с семьей, много лет собиралась погостить и лишь теперь нашла возможность приехать. Надеюсь, все здоровы и будут рады меня видеть.

Ответил он с заметным смущением.

– Может, вы не слышали, что над нашим поселком теперь туча нависла?

– Я слышала, что отсюда загадочным образом исчезли один или два человека, – ответила я. – Вы это имеете в виду?

– Да, сударыня. Один, мальчишка, пропал всего два дня назад.

– Скверно, – сказала я и с улыбкой прибавила, заметив, что он еще не все высказал: – Но какое это имеет отношение ко мне?

– Да никакого, – поспешил он. – Только я подумал, вдруг вы боязливы...

– О, я вовсе не боязлива, – поспешила заверить я. – Иначе вообще сюда не приехала бы. Такие вещи меня не тревожат.

Я расправила юбки и устроилась для поездки столь тщательно и аккуратно, словно рассказанные им ужасы произвели на меня не больше впечатления, чем разговор о погоде.

Возможно, я перестаралась. Он еще немного смотрел на меня странным, пристальным взглядом, затем отошел к кучке сплетников на перроне. Пока мы оставались в виду, я видела, как он качает головой.

Мой спутник, застенчивее которого я никого не встречала, за все время спуска с холма не произнес ни слова. Я болтала, стараясь побудить его последовать моему примеру, но в ответ получала лишь ворчание и обрывки слогов, не сообщавшие ничего. Когда мы выбрались из зарослей, он все же позволил себе несколько восклицаний, указывая на красоты пейзажа. Те вполне заслуживали и его восхищения, и моего, будь мои мысли свободны. Однако появившиеся по обе стороны дороги дома отвлекли меня от гор. До поселка было еще далеко, но мы быстро приближались ко входу на ту зловещую дорогу, чья страшная история сейчас занимала все мои мысли. Я так боялась проехать мимо, не заглянув в ее мрачные глубины, что все поворачивала голову в ту сторону, пока не почувствовала: спутник заметил мое любопытство. Это было нежелательно, и я приняла беззаботный вид, заговорив о том, что видела вокруг. Но он вновь замкнулся и, казалось, всецело погрузился в попытки снять концом кнутовища лоскут, каким-то образом запутавшийся в спицах переднего колеса. Освободив лоскут, он украдкой взглянул на меня. Тогда это показалось мне странным, но мелочь была слишком незначительна, чтобы надолго задержать внимание или прервать поток болтовни, которой я старалась оживить нашу поездку.

Однако желание говорить ослабело, когда впереди поднялись темные ветви сосновой чащи. Мы приближались к Улице исчезнувших. Мы поравнялись с ней. Мы... да, мы сворачивали на нее!

Я не смогла подавить испуганного возгласа.

– Куда мы едем? – спросила я.

– К мисс Ноулз, – нашелся он с ответом и бросил на меня тревожный вопросительный взгляд.

– Разве они живут на этой дороге? – воскликнула я, с неприятным потрясением припомнив подозрительное описание Грайса: две молодые девушки с братом, обветшавший особняк под буквой A на плане.

– А где ж еще? – последовал лаконичный ответ. Мне пришлось удовольствоваться этой кратчайшей из реплик. Я выпрямилась и лишь раз с тоской оглянулась на веселую большую дорогу, которую мы так быстро покидали. Взгляд упал на домик с открытым окном: из него ко мне жадно тянулась детская головка. Мне стало как-то не по себе, когда я поняла, что привлекла внимание одного из маленьких калек, которые, по словам Грайса, постоянно наблюдали за этим входом на Улицу исчезнувших. Еще мгновение – и сосны скрыли окно. Но детское лицо и указывающую руку я забыла нескоро: меня словно отметили как возможную жертву ужасов этой дороги. И все же перед приключением, в которое я погружалась, душа моя не отступала. Напротив, я ощутила странный, почти неистовый восторг: меня сразу бросали в самое сердце тайны, к которой я рассчитывала подступать постепенно. Предостережение Грайса приобрело новый, более глубокий смысл, как и взгляды начальника станции и его сплетников на склоне холма. Но в моем тогдашнем настроении эти признаки серьезной опасности лишь подстегивали отвагу. Голова прояснилась, на душе стало просторно. Еще не увидев лиц этих молодых людей, я уже сознавала: они стали жертвами такой трагической и непостижимой цепи обстоятельств, что только женщина вроде меня способна разорвать ее и вернуть девушкам доверие соседей.

Я забыла, что у девушек есть брат и что... Но ни слова, которое опередило бы истину. Пусть эта история раскрывается перед вами так же, как передо мной, и столь же неожиданно.

Фермер, который вез меня и которого, как я узнала позднее, звали Симсбери, следил за моим поведением с упрямым любопытством. При менее волнующих обстоятельствах это позабавило бы меня или по крайней мере вызвало презрение. Я видела, как его взгляд с некоторым изумлением скользит по моей фигуре – возможно, державшейся чуть прямее необходимого – и наконец останавливается на лице. Будь мне до того, я могла бы счесть этот взгляд лестным. Он отвел глаза лишь после того, как мы миновали тропу, ответвлявшуюся через лес к горе. Но у маленькой хижины старухи, которую Грайс считал столь безобидной, я вновь заметила его пристальное внимание.

Возможно, у него имелись на то основания: хижина и ее обитательница, относительно которой я оставляла за собой право на тайные сомнения, очень меня интересовали. Я бросила туда острый взгляд и обрадовалась, что успела сквозь открытую дверь увидеть старую каргу: в ту минуту она шамкала хлеб.

– Матушка Джейн, – пояснил спутник, нарушив долгое молчание. – А вон дом мисс Ноулз, – прибавил он, приподнимая кнут и указывая на наполовину скрытый фасад большого, некогда представительного дома в нескольких родах1 дальше по дороге. – Очень она вам обрадуется, мисс. Гости в наших местах редкость.

Изумленная внезапной разговорчивостью человека, чью сдержанность до сих пор не удавалось преодолеть, я дала приветливый ответ, которого он явно ждал, и жадно посмотрела на дом. Он выглядел, как и намекал Грайс, чрезвычайно неприветливо даже издали. Подъехав ближе и увидев весь его обветшалый, потемневший фасад, я вынуждена была признать: никогда мне не попадалось жилища более заброшенного и менее обещающего гостеприимство.

Если бы не тонкая струйка дыма над одной из разбитых труб, я решила бы, что люди уже много лет сюда не заглядывали. Двор заполонили кусты, по стенам пустынного крыльца беспорядочно свисали спутанные плети вьющихся растений. Разрушенные пилястры и прогнившие оконные рамы имели тот покинутый вид, который становится живописным лишь тогда, когда природа вытеснила человека и целиком завладела пустыми стенами и обваливающимися окнами бывшего жилья. Мысль, что здесь еще кто-то живет и что я, не способная без острого неудобства видеть криво поставленный стул или перекошенную занавеску, сама собираюсь поселиться за этими дверями, показалась столь невероятной, что я сошла с кареты словно во сне. Я уже направилась к одному из проломов высокого старинного забора между двором и подъездом, когда мистер Симсбери остановил меня и указал на калитку.

Извиняться за ошибку я не сочла нужным: через сломанный забор пройти было ничуть не хуже, чем через калитку, соскочившую с петель и приоткрытую всего на несколько дюймов. Однако я последовала указанию, подбирая юбки и осторожно ступая, чтобы не задеть улиток и жаб на участках дорожки, еще не скрытых сорняками. Тут меня поразила тишина. Не слишком ли я впечатлительна? Или в полном отсутствии звуков и движения в столь огромном доме действительно было что-то жуткое? Впрочем, о движении я сказала поспешно: в ту самую минуту наверху что-то мелькнуло, словно занавеску украдкой отвели и так же украдкой опустили. Это обещало хоть какую-то встречу, но в жесте была такая скрытность, так точно соответствовавшая подозрениям Грайса, что я сразу собралась с духом, поднимаясь по шести неприветливым ступеням к парадной двери.

Но едва я поднялась с видом, который охотно считаю наилучшим своим видом, как вдруг пала духом от страха – вполне понятного и, смею надеяться, простительного. Перед людьми я не робею и большую часть телесных и нравственных опасностей встречаю с достаточной стойкостью, но перед разъяренной лающей собакой я не вполне владею собой. Это единственная моя слабость. Обычно, в большинстве подобных обстоятельств, мне удается скрыть внутреннюю дрожь. И все же я всегда думаю: какое облегчение принес бы день, когда эти так называемые домашние животные навсегда лишились бы и человеческой любви, и места в человеческих домах! Тогда я, пожалуй, начала бы жить по-настоящему и получать удовольствие от загородных поездок, которые сейчас, при всем моем внешнем бесстрашии, кажутся мне скорее покаянием, чем наслаждением.

Представьте же, как трудно мне было сохранить самообладание или хотя бы видимость достоинства, когда в ту минуту, как я протянула руку к дверному молотку этого негостеприимного дома, неведомо откуда раздался такой резкий, пронзительный и долгий вой, что даже птицы над моей головой испугались и целыми стаями вырвались из вьющихся зарослей.

Трудно было придумать для меня менее счастливую встречу. Я не знала, донесся вой снаружи или из дома. Когда после мгновения нерешительности дверь наконец открылась, я не уверена, что в улыбке, призванной украсить встречу, оставалось хоть что-нибудь от настоящей Амелии Баттерворт. Так сильно меня разрывали желание произвести хорошее впечатление и решительный, уже не скрываемый страх перед собакой, встретившей мой приезд столь зловещим воем.

– Уберите собаку! – воскликнула я, почти не успев разглядеть, к кому обращаюсь.

Когда позднее я увидела мистера Грайса, он заявил: более многозначительным образом представить себя при вступлении в особняк Ноулзов я не могла бы.

Глава IV. Мрачный дом

В передней, куда я вошла, было так темно, что несколько минут я различала лишь смутную фигуру молодой женщины с очень белым лицом. В ответ на мои слова она что-то пробормотала, но затем почему-то странным образом умолкла. Если глаза меня не обманывали, она скорее оглядывалась через плечо, чем смотрела на приближавшуюся гостью. Это было необычно. Но прежде чем я успела понять причину ее рассеянности, она вдруг опомнилась, распахнула дверь соседней комнаты и впустила поток света. Теперь мы смогли разглядеть друг друга и обменяться подобающими случаю приветствиями.

– Мисс Баттерворт, давняя подруга моей матери, – пробормотала она, с почти жалким усилием стараясь придать голосу радушие, – как мы рады вашему приезду! Не хотите ли... не присядете ли?

Что это значило? Она указала на стул в гостиной, но лицо ее снова отвернулось, словно неудержимо притягиваемое чем-то тайным и страшным. Был ли кто-нибудь – или что-нибудь – наверху тускло видневшейся вдали лестницы? Спрашивать не следовало; показывать, что прием кажется мне странным, тоже было бы неразумно. Я вошла в указанную комнату и подождала. Она последовала за мною с явной неохотой. Но, покинув переднюю или перестав видеть и слышать то, что ее пугало, улыбнулась. Эта улыбка сразу расположила меня к ней, придав ее очень хрупкому облику, до той минуты ничуть не напоминавшему мать, живую прелесть и тонкое очарование, вполне достойные дочери Алтеи Берроуз.

– Простите, что встречаем вас так бедно, – сказала она, оглядевшись с полугордым, полуизвиняющимся видом, который голые стены и убожество комнаты вполне оправдывали. – После смерти отца и разлуки с матерью мы живем не слишком хорошо. Если бы у нас было время, мы написали бы, что после вашего дома наш едва ли покажется вам привлекательным. Но вы приехали так неожиданно, и...

– Полно, полно, – остановила я ее, заметив, что смущение скоро совсем ею овладеет. – Не говорите об этом. Я приехала не любоваться вашим домом, а повидать вас. Вы старшая, моя дорогая? Где ваши сестра и брат?

– Я не старшая. Меня зовут Лусетта. Сестра... – Тут голова ее невольно вновь повернулась, словно прислушиваясь. – Сестра скоро придет. Брата в доме нет.

– Вы хорошенькая девушка, – заметила я, удивляясь, почему мне не предлагают снять дорожные вещи, – но выглядите не слишком крепкой. Вы здоровы, моя дорогая?

Она вздрогнула, на мгновение посмотрела на меня жадно, почти с тревогой, затем выпрямилась; рассеянность стала понемногу исчезать.

– Большой крепостью я не отличаюсь, – улыбнулась она, – но и не так уж слаба. Я всегда была маленькой. Как и мама, вы знаете.

Мне было приятно, что она заговорила о матери. Я ответила так, чтобы продлить эту тему.

– Да, ваша мать была маленькой, – согласилась я, – но никогда ни худой, ни бледной. Среди нас, школьниц, она казалась феей. Не странно ли вам слышать, как такая старая женщина, как я, говорит о себе как о школьнице?

– О нет! – сказала она, но без всякого чувства.

– Я почти забыла те дни, пока на днях случайно не услышала имя Алтеи, – продолжала я, поняв, что иначе мы будем сидеть в полном молчании. – Тут вспомнилась наша ранняя дружба, я сразу вскочила – так я всегда поступаю, моя дорогая, когда на что-нибудь решусь, – и отправила телеграмму. Надеюсь, я не последовала за ней нежеланной гостьей.

– О нет, – повторила она, на этот раз с некоторым чувством. – Нам нужны друзья. Если только вы простите наши недостатки... Но вы до сих пор в шляпке! Что скажет Лорин!

С внезапной нервной стремительностью, так же заметной, как прежняя вялость, она вскочила и захлопотала вокруг меня: развязала ленты шляпки, отложила свертки, которые я до сих пор держала в руках.

– Я... я такая рассеянная, – бормотала она. – Я не подумала... Надеюсь, вы меня простите. Лорин встретила бы вас гораздо лучше.

– Тогда Лорин следовало быть здесь, – с улыбкой ответила я. Не смогла удержаться от легкого упрека, хотя девушка мне нравилась. Вопреки всему услышанному и ее собственному странному, необъяснимому поведению, в лице ее, когда она улыбалась, появлялось нечто неотразимо милое. И потом, при всей рассеянности, какая это была леди! Ни простое платье, ни сдержанность манер не могли этого скрыть. Благородство сказывалось в каждой линии тонкой, грациозной фигуры, в каждом переливе музыкального, хотя и стесненного голоса. Увидь я ее в собственной гостиной, а не среди голых, заплесневелых стен, я сказала бы то же: «Настоящая леди!» Но тогда все это лишь мелькнуло у меня в голове. Я не изучала ее характер, а пыталась понять, почему мой приезд так ее встревожил. Бедность? Смущение от внезапных хлопот, к которым не были готовы? Едва ли. К такому чувству не примешивался бы страх, а именно страх я увидела на ее лице еще до того, как за мной закрылась парадная дверь. Но этот страх – вызван ли он мною или чем-то, угрожающим ей из другой части дома?

Последнее казалось вероятнее. То, как она прислушивалась, как слегка вздрагивала при каждом звуке, убедило меня: источник тревоги не я и потому он заслуживает самого пристального внимания. Болтая и всячески стараясь вызвать доверие, я между фразами невольно спрашивала себя, боится ли она за сестру, за брата или дело совсем в другом, связанном с той страшной загадкой, которая привела меня в X. А может быть, это лишь признак постоянного недомогания, которое Грайс неверно истолковал и которое породило подозрения, рассеять их, возможно, и было моей здешней задачей?

Желая несколько ускорить события, я взглянула на мрачные ветви, почти врывавшиеся в открытые окна, и заметила:

– Что за вид для таких молодых глаз! Не надоедают вам эти сосны и густые тени? Неужели маленький дом в более солнечной части поселка не лучше всего этого унылого великолепия?

Она подняла глаза; внезапная тоска сделала ее улыбку жалкой.

– Здесь прошли и самые счастливые, и самые печальные мои дни. Не думаю, что мне хотелось бы покинуть этот дом ради любого солнечного домика. Мы не созданы для веселых жилищ. Мрачность старого дома нам подходит.