Улица исчезнувших

– И этой дороги, – рискнула я. – Никогда не ездила по более темной и живописной. Мне казалось, я пробираюсь сквозь дикую глушь.

На мгновение она забыла о своей тревоге и пристально посмотрела на меня; по лицу медленно прошла едва заметная тень сомнения.

– Она пустынная, – согласилась девушка. – Неудивительно, что показалась вам мрачной. Вы не слышали... вам никто не говорил, что... что она считается не вполне безопасной?

– Безопасной? – повторила я с выражением легкого удивления в глазах – да простит меня Бог!

– Да, у нее не лучшая репутация. Здесь происходили странные вещи. Я думала, на станции кто-нибудь любезно предупредит вас об этом.

В голосе ее звучала мягкая насмешка – только и всего, по крайней мере так показалось мне тогда. Я чувствовала, что попадаю в какой-то лабиринт.

– Кто-то, кажется начальник станции, действительно говорил о мальчике, пропавшем где-то в этом лесу. Вы об этом, моя дорогая?

Она кивнула, снова оглянулась через плечо и приподнялась, словно повинуясь желанию бежать.

– Лес достаточно темен, чтобы в его чаще пропал и не один человек, – заметила я, вновь посмотрев на окна с тяжелыми шторами.

– Несомненно, – согласилась она, опять садясь и нервно глядя на меня. – Мы привыкли к ужасам, которые он внушает чужим, но если вы... – Она вскочила с таким порывом, что все лицо ее переменилось, чего сама она едва ли сознавала. – Если вы боитесь спать в такой мрачной обстановке, мы можем найти вам комнату в поселке. Там вам будет удобнее, и навещать вас мы сможем почти так же, как здесь. Найти? Позвать...

Должно быть, лицо мое стало очень суровым: на этом месте слова ее оборвались, а щеки впервые на моей памяти залил румянец, придавший ей крайне огорченный вид.

– Скорее бы пришла Лорин! Предложения у меня совсем неудачные, – сказала она с виноватым движением губ, составлявшим одну из ее тонких прелестей. – Ах, вот и она! Теперь я могу идти! – воскликнула она и, по-видимому ничуть не сознавая неуместности своих слов, выскочила из комнаты почти прежде, чем сестра успела войти.

Однако прежде их глаза успели встретиться в необычайно многозначительном взгляде.

Глава V. Странное семейство

Не заметь я этого понимающего взгляда, впечатление от мисс Ноулз могло бы отчасти сгладить впечатление от более нервной и менее сдержанной Лусетты. Достоинство ее осанки, спокойствие, с которым она подошла, и прежде всего ровный голос приветствия располагали к доверию и обещали непринужденность в доме, где она считалась хозяйкой. Но тот взгляд! Помня его, я могла проникнуть под спокойную поверхность и в самой ее выдержке разглядеть ту же тайную тревогу, которую сестра проявляла так явно и, по-видимому, невольно.

Лицом и фигурой она была красивее Лусетты. В простом черном платье с тонкими батистовыми оборками выглядела еще изящнее. Но ей недоставало мимолетного очарования сестры: всем видом достойная восхищения, при первом знакомстве она меньше располагала к любви.

Однако размышления задерживают рассказ, в котором события важнее рассуждений. Я, естественно, ожидала, что с появлением старшей мисс Ноулз меня отведут в комнату. Но она села и с извиняющимся видом сообщила, что, к сожалению, не может оказать мне привычного гостеприимства. Не зависящие от нее обстоятельства не позволяют предложить мне гостевую спальню. Если я соблаговолю на эту ночь принять другую, завтра она постарается устроить меня лучше.

Убедившись, насколько мучительна для них бедность, и предпочитая терпеть лишения, а не покидать дом, насквозь пропитанный тайной, я поспешила заверить ее, что буду довольна любой комнатой. С выражением добрых чувств, не вполне притворных, я стала собирать дорожные вещи, ожидая, что меня сейчас поведут наверх.

Но мисс Ноулз вновь удивила меня: комната еще не готова, все необходимые приготовления завершить не успели, и она просит меня до вечера чувствовать себя как дома здесь, где я сижу.

Для женщины моих лет, только что перенесшей железнодорожное путешествие и от природы привыкшей к чистоте и порядку, просьба была немалая. Я несколько смутилась, но по уже названным причинам скрыла чувства, положила свертки обратно на стол и постаралась как можно легче перенести довольно тягостное положение.

Я сразу завела разговор, начав, как и с Лусеттой, с ее матери. Я знала лишь в самых общих чертах, почему миссис Ноулз отправилась в путешествие, окончившееся смертью и погребением на чужбине. Говорили, что она уехала поправить здоровье, пошатнувшееся после рождения Лусетты. Но молва не объясняла, почему ее не сопровождали ни муж, ни дети. Оставалось многое, о чем девушки, возможно, охотно рассказали бы и что глубоко меня интересовало. Однако мисс Ноулз – намеренно или нет – встретила мои доброжелательные вопросы с такой холодностью, что я не стала настаивать. Вместо этого заговорила о себе, надеясь установить подлинно дружеские отношения. Тогда, пусть не сейчас, а позднее, она сможет объяснить, что за тяжесть легла на их дом: войти сюда и не почувствовать окутывающего всех тайного ужаса было невозможно.

Но мисс Ноулз, слушая внимательнее сестры, все же безошибочно давала понять: сердцем и мыслями она где угодно, только не здесь. Усмотреть в этом недостаток собственного умения нравиться я не могла – при полном старании оно редко меня подводило. И все-таки ее манера действовала удручающе. Я продолжала болтать, уже без прежней связности, отмечая странности этого необъяснимого приема, но не выдавая, как твердо полагаю, ни беспокойства, ни все растущего любопытства.

Замеченные мною при первом знакомстве особенности этих интересных, но отнюдь не простых сестер сохранялись весь день. Одна входила – другая уходила. Когда объявили обед и по голому мрачному коридору меня провели в столь же голую и непривлекательную столовую, стулья стояли на четверых, но за столом сидела лишь Лусетта.

– Где Лорин? – с удивлением спросила я, садясь на место, указанное одной из ее слабых, быстро исчезающих улыбок.

– Сейчас она прийти не может, – запнулась молодая хозяйка, бросив явно огорченный взгляд на крупную, здоровую с виду женщину, позвавшую меня обедать.

– Ага, – произнесла я, подумав, что Лорин, возможно, понадобилась на кухне. – А ваш брат?

С первых моих расспросов о нем больше не упоминали. Из чистого сострадания я не решалась возобновить эту тему; они тоже не сочли нужным ввести его имя в разговор. Поэтому ответа я ждала с некоторой тревогой, втайне предчувствуя, что странный прием каким-то образом связан с ним.

Поспешный ответ, не вызвавший, однако, нового смущения, несколько рассеял это предположение.

– Он скоро придет, – сказала она. – Уильям никогда не отличался пунктуальностью.

Но, когда он появился, я невольно заметила, как сразу переменилась ее манера: тревога стала почти мучительной. Это была моя первая встреча с настоящим главой дома, но она дождалась, пока они обменяются взглядами, и лишь затем представила нас. Когда же он сел за стол, мысли и внимание ее так прочно сосредоточились на нем, что обычные обязанности хозяйки почти забылись. Если бы не упомянутая женщина, чья добродушная забота с избытком возмещала рассеянность госпожи, я пообедала бы плохо, хотя еда была хороша и обильна, особенно при средствах хозяев.

Казалось, она боится, что он заговорит, едва ли не пошевелится. С полуоткрытыми губами она следила за ним, словно готовая пресечь любое неосторожное выражение, которое могло сорваться, когда он попытается быть любезным. Даже левую руку она оставляла свободной, явно намереваясь протянуть ее к нему, если в своей тяжелой тупости он скажет что-нибудь, способное открыть мне глаза на то, что она так страстно желала скрыть. Все это было мне так же ясно, как его непроницаемое равнодушие к ее тревоге. По опыту я знала: именно в таких тупых увальнях нередко таятся худшие страсти. Пользуясь правами возраста, я заставила его поддержать разговор, надеясь, что сквозь бдительность сестры хоть на миг проглянет его истинная натура.

Не желая снова заводить речь о дороге, я с вполне естественным интересом спросила, кто их ближайший сосед. Поднял глаза Уильям и ответил тоже Уильям.

– Ближе всех старая матушка Джейн, – сказал он, – да от нее никакого толку. Мы о ней и не вспоминаем. Из соседей мне нравится только мистер Тром. Какие персики у старика! Какой виноград! Какие дыни! Он дал мне сегодня утром две такие, каких вы не видывали. Клянусь Юпитером, до сих пор вкус чувствую!

Лицо Лусетты, которому следовало бы вспыхнуть от унижения, необъяснимым образом побледнело. Впрочем, не так сильно, как несколькими минутами раньше, когда он начал: «Лорин просила оставить этого супа для...» – и неловко оборвался, возможно сообразив, что при мне упоминать просьбы Лорин не следует.

– Мне казалось, ты обещал больше никогда не просить у мистера Трома фруктов, – с упреком сказала Лусетта.

– А я и не просил! Постоял у забора, поглядел через него. Мы с мистером Тромом хорошие приятели. Почему мне его фруктов не есть?

Взгляд, который она ему послала, тронул бы камень, но он, казалось, остался совершенно бесчувствен. Убедившись в этом, она опустила голову и не ответила ни слова. И все же мне почему-то казалось: даже теперь, явно страдая от глубокого унижения, она думала не только о нем. Было что-то еще, чего она боялась. Надеясь облегчить ее положение и разрядить обстановку, я заставила себя улыбнуться молодому человеку:

– Почему вы сами не разводите дыни? Будь у меня такая земля, я постаралась бы выращивать все, что на ней может расти.

– Еще бы, вы ведь женщина! – почти грубо возразил он. – Для женщин дело подходящее. Да, пожалуй, и для тех мужчин, которым нравится смотреть, как фрукты висят на ветках. А я их люблю только есть.

– Не надо, – вмешалась Лусетта, но не с той силой, какой я ожидала.

– Я люблю охотиться, учить собак да лакомиться чужими плодами, – засмеялся он, кивая раскрасневшейся Лусетте. – Не понимаю, зачем человеку надрываться ради того, что дают по первой просьбе. Жизнь слишком коротка для такой глупости. Пока я на этом благословенном шаре, намерен жить в свое удовольствие.

– Уильям!

Возглас вырвался неудержимо, но я ожидала иного. Как ни мучительно было видеть его тупость и полное бесчувствие, это все же не то, чего она страшилась. Иначе почему протест оказался столь слабым в сравнении с тем, что обещало ее лицо?

– Ага! – закричал он с огромным удовольствием, тогда как она отпрянула в ужасе. – Лусетте не нравится, когда я так говорю. По ее мнению, мужчина должен трудиться, пахать, боронить, копать, надрываться как раб, лишь бы поддержать усадьбу, от которой все равно никакого проку. А я ей говорю: работать она меня никогда не заставит. Я родился джентльменом и буду жить джентльменом, хоть бы дом над нами рухнул. Может, так от него и избавиться лучше всего. Тогда я поселюсь у мистера Трома и стану есть дыни с раннего утра до позднего вечера. – И снова зазвучал его грубый смех.

То ли этот смех, то ли слова взволновали ее сильнее всего прежнего. Протянув руку, она зажала ему рот и почти безумно, умоляюще взглянула на женщину, стоявшую у него за спиной.

– Мистер Уильям, как вы можете! – запротестовала та. Он уже собирался сердито повернуться к ней, но она наклонилась и прошептала на ухо несколько слов. Они, казалось, усмирили его: сквозь дрожащие пальцы сестры вырвалось короткое хмыканье, затем он пожал тяжелыми плечами и умолк.

Я была лишь зрительницей, но ни одной подробности этой сцены нескоро забыла.

Остальная часть обеда прошла тихо. Уильям и я ели с большим или меньшим аппетитом; Лусетта не прикоснулась ни к чему. Щадя ее, я отказалась от кофе, и, едва брат показал, что насытился, мы поспешили встать. Никогда в жизни мне не доводилось обедать с таким неудобством.

Глава VI. Невеселый вечер

Вечер, как и день, я провела в гостиной с одной из сестер. Записать стоит лишь одно происшествие. Беседа, на какую бы тему мы ни заводили ее, всякий раз замирала, и это меня чрезвычайно утомило. Заметив в углу старое фортепьяно, я села за него – когда-то я играла очень недурно – и, повинуясь внезапному порыву, взяла несколько аккордов на пожелтевших клавишах. Лусетта – в тот час со мной была именно она – тотчас подскочила ко мне с ужасом на лице.

– Не надо! – воскликнула она, накрывая мою руку своей, чтобы остановить меня. Затем, заметив мое исполненное достоинства изумление, добавила с умоляющей улыбкой: – Простите, пожалуйста, но сегодня от всякого звука меня точно пронзает насквозь.

– Вы нездоровы? – спросила я.

– Я никогда не бываю вполне здорова, – ответила она, и мы вернулись на диван, где возобновили наши жалкие, вымученные попытки поддержать разговор.

Ровно в девять вошла мисс Ноулз. Она была очень бледна и, прежде чем обратиться ко мне, бросила на сестру свой обычный печальный и тревожный взгляд. Лусетта тотчас поднялась и, тоже сильно побледнев, поспешила к двери, но сестра остановила ее.

– Ты забыла пожелать нашей гостье спокойной ночи.

Лусетта мгновенно обернулась и, поддавшись внезапному, неудержимому порыву, схватила мою руку и судорожно стиснула ее.

– Спокойной ночи! – воскликнула она. – Надеюсь, вы будете хорошо спать! – И исчезла, прежде чем я успела ответить.

– Почему Лусетта уходит, когда вы приходите? – спросила я, решив выяснить причину столь странного поведения. – У вас в доме есть еще гости?

Она ответила с неожиданной горячностью:

– Нет! Почему вы так решили? Здесь нет никого, кроме нашей семьи.

И отвернулась с достоинством, которое, должно быть, унаследовала от отца: Алтея Берроуз обладала многими привлекательными качествами, но только не этим.

– Вы, должно быть, очень устали, – заметила она. – Если позволите, я провожу вас в вашу комнату.

Я немедленно встала, обрадованная возможностью осмотреть верхний этаж. Она взяла на руку мои верхние вещи, и мы тотчас вышли в переднюю. Тут до меня донеслись голоса; один был пронзительным и полным страдания. Но хлопнувшая дверь так быстро заглушила их, что я не успела разобрать, кому принадлежал этот мучительный возглас – мужчине или женщине.

Шедшая впереди мисс Ноулз тревожно оглянулась, но, поскольку я ничем не показала, что заметила нечто необычное, вскоре снова направилась к лестнице. Голоса доносились сверху, и я с готовностью последовала за ней. Однако мой пыл несколько остыл, когда мы пошли по длинному коридору мимо одной двери за другой, к комнате, расположенной как можно дальше от той части дома, которая, по-видимому, была жилой.

– Неужели непременно нужно поселить меня так далеко? – спросила я, когда юная хозяйка остановилась и подождала меня на пороге самой неприветливой комнаты, в какую мне когда-либо доводилось входить.

Краска, залившая ее лоб, показывала, как остро она чувствует неловкость своего положения.

– Поверьте, мне очень жаль, что приходится предложить вам такое убогое помещение, – сказала она. – Но остальные комнаты у нас не в порядке, и сегодня я не могу устроить вас лучше.

– А поближе к вам ничего нет? – настаивала я. – Мне было бы приятнее устроиться на кушетке у вас в комнате, чем здесь, в таком отдалении.

– Я… надеюсь, вы не из робких, – начала она, но я поспешила ее разуверить.

– Из всего, что есть на свете, я боюсь только собак! – горячо заявила я. – Но одиночества я не люблю. Я ведь приехала ради общества, моя дорогая. Право же, мне хотелось бы спать в одной комнате с кем-нибудь из вас.

Я говорила так, чтобы увидеть, как она встретит мою настойчивость. А встретила она ее отказом, чего, впрочем, и следовало ожидать.

– Мне очень жаль, – снова повторила она, – но это совершенно невозможно. Я была бы рада предоставить вам удобства, к которым вы привыкли, однако нам с сестрой не везет, и…

Она не договорила и принялась хлопотать по комнате, где лишь один предмет хоть сколько-нибудь радовал глаз. То был мой сундук, аккуратно поставленный в углу.

– Вы, вероятно, не привыкли к свечам, – заметила она и от своей свечи зажгла другую, показавшуюся мне совсем коротким огарком.

– Дорогая моя, – сказала я, – я могу приспособиться ко многому, к чему не привыкла. Стародевических причуд у меня почти нет. Вы еще убедитесь, что я вовсе не трудная гостья.

Она вздохнула, а затем, заметив, как медленно скользит мой взгляд по серым, покрытым пятнами стенам, на которых не висело даже самой захудалой гравюры, указала на шнур звонка у изголовья и заботливо сказала:

– Если ночью вам что-нибудь понадобится или что-то вас побеспокоит, потяните за него. Звонок проведен ко мне в комнату, и я с радостью приду.

Я подняла глаза на шнур, проследила взглядом за соединенной с ним проволокой и увидела, что та оборвана, даже не дойдя до стены.

Оборванная проволока механического звонка.

– Боюсь, вы меня не услышите, – ответила я, указав на разрыв.

Она залилась густым румянцем и на мгновение смутилась не меньше, чем прежде ее сестра.

– Я не знала, – пробормотала она. – Дом такой старый, здесь все более или менее требует починки.

И поспешила уйти.

Я с мрачной решимостью шагнула следом.

– Но от двери нет ключа, – возразила я.

Она вернулась; насколько это было возможно при ее спокойных чертах, лицо ее выражало отчаяние.

– Знаю, – сказала она, – знаю. У нас ничего нет. Но если вы не боитесь – а чего вам бояться здесь, под нашей защитой, когда снаружи сторожит хорошая собака? – то на эту ночь вы уж потерпите, и… Боже мой! – пробормотала она, но мой обострившийся слух уловил каждое слово. – Неужели она слышала? Неужели об этом месте уже пошла молва? Мисс Баттерворт, – снова обратилась она ко мне со всей серьезностью, – в этом доме вам нечего страшиться. Нашей гостье ничто не угрожает. Вам незачем тревожиться ни о себе, ни о нас, пройдет ли ночь тихо или же ее тишину нарушат необъяснимые звуки. Они не будут иметь отношения ни к чему, что могло бы вас интересовать.

«Ах вот как! – подумала я. – Не будут, значит! Слишком уж равнодушной вы меня считаете, моя дорогая». Но вслух я произнесла лишь несколько успокоительных слов и нарочно покороче: каждая лишняя минута, на которую я ее задерживала, была для нее ненужной пыткой. Затем я вернулась в свою комнату и тщательно закрыла дверь. Моя первая ночь в этом унылом доме со столь странными порядками начиналась отнюдь не благоприятно.

Глава VII. Первая ночь

Уверяя мисс Ноулз, что перспектива ночевать вдали от остальных обитателей дома меня не пугает, я не погрешила против истины. Я женщина мужественная – по крайней мере, всегда считала себя таковой – и у себя дома занимаю второй этаж одна, без малейших опасений. Но эти два жилища несколько различаются, с чем вы, полагаю, уже готовы согласиться. И хотя того, что принято называть страхом, я почти не испытывала, привычные мелкие хлопоты, которыми я обеспечиваю себе удобство на ночь, на этот раз доставляли мне мало удовольствия. Мрак царил и внутри четырех голых стен, в которых я оказалась заперта, и за их пределами. Нужно было вовсе не иметь человеческих чувств, чтобы этого не заметить. Я не боялась, что уныние мной овладеет, однако с радостью поспешила немного оживить обстановку: открыла сундук и достала кое-какие личные вещи, без которых даже самая светлая комната кажется пустой, а уж подобное логово – совсем непригодным для жилья.

Затем я хорошенько огляделась, соображая, чем обеспечить себе хоть некоторое чувство безопасности. Кровать была легкая; ее можно было придвинуть к двери. Уже кое-что. Единственное окно закрывали плотные занавеси из темной ткани весьма похоронного вида. Я подошла, раздвинула тяжелые складки и выглянула наружу. Густая листва сразу заслонила от меня небо, еще усилив ощущение заброшенности. Я снова опустила занавесь и села на стул подумать.

Огарок свечи, которым меня снабдили, показался мне подозрительно коротким – настолько подозрительно, что после ухода мисс Ноулз я почти сразу его погасила. Если эти девушки, бесспорно прелестные, но хитрые, рассчитывали сократить мое бдение, сократив запас свечи, я не дам им повода усомниться в успехе своей уловки. Предусмотрительность, заставляющая меня брать в дорогу теплую накидку даже в самую жаркую погоду, побуждает класть в сундук и полдюжины свечей. Достаточно было открыть небольшой продолговатый ящичек в верхнем отделении, чтобы получить возможность жечь свет всю ночь.

Пока все шло недурно. Свет у меня был. Но найдется ли у меня что-нибудь еще на случай, если Уильям Ноулз… Тут мне вспомнились взгляд мисс Ноулз и ее успокоительные слова: «Что бы вы ни услышали – если вообще что-нибудь услышите, – к вам это отношения не имеет и тревожить вас не должно».

С эгоистической точки зрения это, конечно, утешало. Но разве могло успокоить меня за других?

Не зная, что обо всем этом думать, и вполне сознавая, что при таких обстоятельствах сон ко мне не придет, я наконец решила не ложиться, пока не удостоверюсь, что заснуть мне действительно следует. Поэтому, сделав все упомянутые мелкие приготовления, я накинула на плечи уютную шаль и приготовилась слушать. Я опасалась, что за этим занятием мне предстоит провести не один тоскливый час ночи, которой вряд ли кто-нибудь позавидовал бы.

Здесь позволю себе прерваться и сказать, что при всей продуманности моих сборов я забыла дома одну вещь, и теперь это делало меня едва ли не несчастной. Я не захватила спиртовку и прочие принадлежности, которыми пользуюсь, когда завариваю чай у себя в комнате. Окажись они со мной, я могла бы приготовить чашку своего восхитительного чая и потягивать его, прислушиваясь к звукам, способным нарушить полночную тишину этого дома. Как это поддержало бы мой дух! И в каком ином свете я, возможно, увидела бы мистера Грайса и возложенное на меня поручение! Но я была лишена и этого утешения, и удовольствия возложить вину на кого-нибудь другого. Лена уже взялась было за чайник, однако я покачала головой, опасаясь, как бы его вид не оскорбил моих молодых хозяек. Но я никак не рассчитывала, что меня запрячут в отдаленный угол дома, где свободно разместилась бы дюжина семейств. И если когда-нибудь я снова отправлюсь в путешествие…

Впрочем, это личное дело Амелии Баттерворт, вам совершенно не интересное. Больше я не стану докучать вам своими слабостями.

Пробило одиннадцать, но я не услышала ни звука. Наступила полночь, и мне стало казаться, что теперь в доме не так тихо, как прежде: изредка доносились слабый скрип дверных петель или приглушенные крадущиеся шаги. Однако все это было настолько неясно, что некоторое время я не решалась признаться себе: в доме происходит что-то, чего не ожидаешь в обыкновенном жилище порядочного молодого человека и двух с виду очень тихих девушек. Даже когда шум и шепот усилились до такой степени, что я стала различать угрюмый голос брата и более мягкие, тщательно сдерживаемые голоса Лусетты и ее сестры, я готова была объяснить происходящее каким угодно предположением – лишь бы не пришлось заподозрить этих хрупких девушек в тайном злодейском умысле.

Но шум и передвижения в передней части дома не утихали. Столь сильное беспокойство в загородном жилище далеко за полночь могло объясняться только чем-то необычайным. Я решила, что в таких обстоятельствах оставаться во сне способен лишь человек, совершенно глухой и слепой ко всему, и что хозяева вполне сочтут меня вправе открыть дверь и выглянуть в коридор. Поэтому я без дальнейших колебаний отодвинула кровать и посмотрела наружу.

Во всем огромном доме стояли полная тишина и темнота. Виднелся только свет моей свечи в комнате за спиной. А тишина была даже чрезмерной: так бывает, когда люди намеренно затаиваются, а не когда спокойно отдыхают.

Это оказалось так неожиданно, что я на мгновение застыла в недоумении. Затем я втянула носом воздух и тихонько рассмеялась про себя. Я ничего не видела и ничего не слышала, но Амелия Баттерворт, подобно большинству своих собратьев, располагает не двумя чувствами, и, к счастью, здесь было что понюхать. Свеча, которую быстро задули, оставляет свидетельство, доступное такому чуткому обонянию, как мое. И оно говорило, что темнота обманчива. Кто-то только что прошел со светом у начала моего коридора, а если свет погасили, это вовсе не значит, что державший его человек далеко ушел. Мне даже показалось, что теперь я слышу его прерывистое дыхание.