Полная версия:
Преступление по соседству
– Ваш покорнейший слуга, – объявил он.
И мне показалось, что дочь моего отца впервые получила заслуженное признание.
Но доверительными сведениями он меня не осыпал. О нет, этот старый, испытанный сыщик очень хитер! При всей видимой разговорчивости он сообщил совсем немного. И все же я поняла: положение Говарда серьезно. А если так, значит, уже установили, что смерть женщины не была ни несчастным случаем, ни самоубийством.
Я намекнула на это. Он, несомненно преследуя собственные цели, наконец признал, что у погибшей обнаружили рану, которую она не могла нанести себе сама. Мой интерес к этому необыкновенному убийству так возрос, что я, должно быть, выдала себя чем-нибудь неразумным. Осторожный старый господин усмехнулся, с нежностью посмотрел на очки, сложил их и убрал в карман.
– А теперь что вы мне расскажете? – спросил он, незаметно встав между мной и дверью гостиной.
– Только одно. Расспросите как следует эту странную уборщицу. Она может сообщить кое-что, что вам необходимо знать.
Кажется, он был разочарован. Вид у него стал такой, словно он жалел об убранных очках, а в голосе появилась прежде не слышанная мной резкость.
– Вы знаете, что именно? – спросил он.
– Нет. Иначе рассказала бы сама.
– Почему же вы решили, что она от нас что-то скрывает?
– По ее поведению. Разве вы его не заметили?
Он пожал плечами.
– Мне оно сказало многое, – настаивала я. – Будь я сыщиком, выведала бы у этой женщины ее тайну или умерла бы, пытаясь это сделать.
Он засмеялся. Этот хитрый, старый, почти дряхлый человек засмеялся во весь голос! Потом сурово посмотрел на своего давнего знакомца на лестничном столбе, выпрямился с некоторым достоинством и произнес:
– Как мне повезло познакомиться с вами, мисс Баттерворт. Вдвоем мы, пожалуй, распутаем это дело ко всеобщему удовольствию.
Он хотел съязвить, но я приняла его слова вполне серьезно – по крайней мере на вид. Я не менее хитра, чем он, и хотя не так уж стара – теперь язвлю я, – некоторой долей его сообразительности обладаю, пусть и без его опыта.
– Тогда за работу, – сказала я. – У вас есть свои предположения об убийстве, у меня свои. Давайте их сравним.
Не будь фигурка, на которую он смотрел, бронзовой, она наверняка окаменела бы под его взглядом. Мне предложение деятельной женщины, обладающей особым даром к его профессии, казалось самым естественным. Он, очевидно, счел его вопиющей дерзостью. Но все свое изумление он выразил лишь фигурке, а мне ответил с безукоризненной учтивостью:
– Очень вам признателен, сударыня. Возможно, позднее я и соглашусь обдумать ваше любезное предложение. Но сейчас я занят, очень занят. Если вы подождете меня у себя с полчаса…
– Почему бы не подождать здесь? – перебила я. – Сама обстановка, пожалуй, обострит мои способности. Уже чувствую: стоит еще раз внимательно оглядеть гостиную, и я приду к какому-нибудь ценному выводу.
– Вы…
Он так и не сказал, что я такое. Вернее, что такое фигурка, к которой он обращался. Но, должно быть, собирался высказать нечто необычайно лестное.
Я чинно присела в знак благодарности за доброе намерение. Это убедило его, что я все прекрасно поняла. Тогда он переменил тон на деловой и, немного подумав, заметил:
– Сегодня днем вы сделали вывод, который я хотел бы прояснить, мисс Баттерворт. Осматривая шляпу, извлеченную из-под тела, вы сказали, что ее надевали лишь однажды. Я уже пришел к тому же заключению, но, несомненно, другим путем. Объясните, на чем основывалась ваша уверенность.
– В ней был только один прокол от шляпной булавки, – ответила я. – Если вы привыкли заглядывать внутрь дамских шляп, то поймете значение моих слов.
– Черт возьми! – воскликнул он, совершенно некстати, на мой взгляд. – В женских вещах женский глаз незаменим. Я вам чрезвычайно обязан, сударыня. Вы разрешили для нас очень важный вопрос. Шляпная булавка! Хм! – пробормотал он себе под нос. – Дьявольскую изобретательность человека так просто не остановить. Когда другого под рукой нет, сгодится даже такая невинная вещица.
Возможно, уже одно то, что мистер Грайс позволил себе проговориться, показывает: он стареет. Но, сказав это, он не стал брать слова назад, а, напротив, доверился мне настолько, что объяснил:
– Женщина, убитая в этой комнате, погибла от удара тонкой длинной булавкой. О шляпной мы не подумали. Но теперь, когда вы ее назвали, я готов признать в ней орудие убийства. Когда вы осматривали шляпу, булавки в ней не было?
– Не было. Я осмотрела ее самым внимательным образом.
Он покачал головой и задумался. Времени у меня было достаточно, и я терпеливо ждала, что он скажет дальше. Это, кажется, произвело на него впечатление. Несколько раз подняв и опустив ладони, словно взвешивал что-то, он снова заговорил со мной – теперь насмешливо:
– Булавка, если это действительно была булавка, сломалась, оставив обломок в ране. Мы ищем ту часть, которая осталась в руке убийцы, но пока не нашли. Ни в одной из гостиных, ни здесь, в передней, на полу ее нет. Как вы полагаете, что сделал с ней изобретательный владелец такого оружия?
Теперь я уверена: он спросил это только ради насмешки. Развлекался за мой счет. Но тогда я этого не поняла – так увлеклась своим предметом.
– Не унес бы с собой, – сразу рассудила я. – По крайней мере далеко. Выйдя на улицу, он ничего не выбрасывал. Я так внимательно следила за ним, что непременно заметила бы это. Значит, обломок в доме, вероятнее всего в гостиной, даже если на полу его не оказалось.
– Хотите поискать? – внушительно спросил он.
В ту пору я еще не знала, что чем внушительнее он говорит, тем меньше оснований полагаться на его откровенность.
– Хочу ли я! – повторила я.
Я стройна и гораздо проворнее, чем можно предположить по моему возрасту и степенной осанке. Поэтому я успела проскользнуть у него под рукой и очутиться в гостиной прежде, чем он оправился от удивления.
Не подумайте, будто такой человек мог выглядеть глупо. Но довольным он уж точно не выглядел. Пока он подыскивал слова, я успела не раз оглядеться.
– Нечестное преимущество, сударыня, нечестное! Я стар, страдаю ревматизмом, а вы молоды и здоровы. Признаю свою глупость: зря вздумал с вами состязаться. Теперь остается извлечь из положения все, что можно. Так где же булавка, сударыня?
Он говорил шутливо, но я поняла: настал мой час. Если найду орудие убийства, чего только не смогу добиться благодаря его признательности! Собравшись с духом, я стала внимательно осматривать комнату и, прежде чем сделать хоть шаг, оглядела каждый предмет. Беспорядок уже немного устранили. Осколки фарфора подняли с пола и аккуратно разложили на газетах на тех полках, с которых они упали. Шкаф стоял на прежнем месте. Часы, свалившиеся циферблатом вверх, в таком же положении перенесли на каминную полку. На ковре теперь ничего не было, кроме пятен, печально напоминавших о трагедии и преступлении.
– Вы отодвигали столы и смотрели за диванами? – спросила я.
– Мы осмотрели каждый дюйм пола, сударыня.
Мой взгляд упал на решетку отопления, которую наполовину прикрывали мои юбки. Она была закрыта. Я наклонилась и открыла ее. Внизу виднелся квадратный жестяной короб, а на дне его лежала круглая головка сломанной шляпной булавки.
Никогда в жизни я еще не испытывала подобного чувства. Выпрямившись, я указала на решетку и позволила себе выказать часть торжества. Только часть: я вовсе не была уверена тогда, да и сейчас не уверена, что он не сделал этого открытия прежде меня и просто не испытывал мои способности.
Как бы то ни было, он быстро подошел, с некоторым трудом извлек обломок и с любопытством осмотрел его.
– Полагаю, это как раз то, что мы ищем, – объявил он и с той минуты стал относиться ко мне с должным уважением.
– Вот как я объясняю, почему обломок оказался здесь, – сказала я. – В комнате было темно. Даже если убийца зажигал свет, то ненадолго. На выходе он задел ногой железную решетку, и ему пришла мысль. Бросить головку булавки на пол он не осмелился: ведь надеялся скрыть преступление, опрокинув на жертву тяжелый шкаф. Уносить с собой такую память о жестоком поступке ему тоже не хотелось. Он бросил обломок в отверстие, полагая, что тот провалится в отопительные трубы и исчезнет. Но жестяной короб его задержал. Правдоподобно, сэр?
– Сам бы лучше не рассудил, сударыня. Еще увидим вас на службе в полиции.
Подобная фамильярность меня возмутила.
– Я мисс Баттерворт, – резко ответила я. – И если интересуюсь этим делом, то лишь из чувства справедливости.
Сообразив, что задел меня, проницательный сыщик вернул разговор к делу.
– Кстати, ваши знания в женских вопросах помогут мне еще кое в чем. Если вы не боитесь минуту побыть здесь одна, я принесу вещь, о которой хотел бы узнать ваше мнение.
Я заверила его, что совершенно не боюсь. Он снова поклонился своим странным поклоном и прошел в соседнюю гостиную. Но там не задержался: открыл раздвижные двери в находившуюся за ней столовую, вошел и закрыл их за собой. Оставшись на минуту одна на месте преступления, я подошла к камину и подняла лежавшие на полке часы.
Зачем я это сделала, и сама толком не знаю. Я люблю порядок – некоторые называют это педантизмом, – и, вероятно, меня раздражало, что такая дорогая вещь лежит не как положено. Как бы то ни было, я поставила часы прямо, и, к моему изумлению, они затикали. Если бы стрелки показывали иное время, чем тогда, когда я впервые увидела их на полу возле погибшей, я решила бы, что механизм успел завести мистер Грайс или другой усердный служащий. Но они по-прежнему показывали без нескольких минут пять. Оставалось заключить, что при падении часы шли, как ни странно это было в доме, пустовавшем несколько месяцев.
Однако если часы шли и остановились только от падения, почему они показывали около пяти, а не полночь, когда, по предположению, произошло несчастье? Было над чем подумать. Чтобы мне не помешали, я поспешно уложила часы обратно. Даже вернула стрелки в точности в то положение, в каком они находились до моего вмешательства. Если мистер Грайс не знал их тайны, тем хуже для мистера Грайса.
Прежде чем раздвижные двери снова открылись, я уже стояла на прежнем месте у решетки. Чувствуя, что щеки слегка пылают, я достала тот самый злосчастный бакалейный счет. Когда появился мистер Грайс, я с трудом разбирала его длинные столбцы цифр.
К моему удивлению, он нес дамскую шляпу.
«Вот как! – подумала я. – Что бы это значило?»
Шляпа была дорогая, последней моды. Ее украшали ленты, цветы и птичьи крылья. Мистер Грайс ловко поворачивал ее, показывая со всех сторон. Кто-то, пожалуй, назвал бы ее прелестной; мне она казалась нелепой и смехотворной.
– Это шляпа прошлой весны? – спросил он.
– Не знаю. На мой взгляд, только что от модистки.
– Я нашел ее в шкафу в столовой. Она лежала на пустой полке, а внутри была пара перчаток. Мне показалось, что для выброшенной шляпы одной из сестер Ван-Бернам она слишком новая. Как вы считаете?
– Дайте-ка мне, – сказала я.
– Ее носили, – улыбнулся он. – Несколько раз. И булавка в ней тоже есть.
– Я хочу посмотреть кое-что другое.
Он передал мне шляпу.
– По-моему, она принадлежит одной из сестер, – объявила я. – Сделана у Ла Моль на Пятой авеню, а у нее цены просто безбожные.
– Но девушки уехали… дайте вспомнить… пять месяцев назад. Могли ее купить раньше?
– Возможно. Она привезена из-за границы. Но зачем оставлять ее валяться как попало? Стоила она долларов двадцать, если не тридцать. Если хозяйка почему-то не захотела брать ее с собой, отчего не убрала как следует? Терпеть не могу нынешних девушек: одна беспечность и расточительность.
– Слышал, барышни остановились у вас, – многозначительно заметил он.
– Да.
– Значит, вы сможете расспросить их о шляпе. И о перчатках: обыкновенная пара для улицы.
– Какого цвета?
– Серые, почти новые, шестого размера.
– Хорошо, я их спрошу.
– Третья комната служит столовой, а шкаф, где я все это нашел, предназначен для стеклянной посуды. Почему там оказалась шляпа, загадка. Но, полагаю, сестры Ван-Бернам помогут ее разрешить. В любом случае едва ли это связано с совершенным здесь преступлением.
– Едва ли, – согласилась я.
– Связь настолько маловероятна, – продолжал он, – что, пожалуй, я передумал. Лучше не тревожьте барышень расспросами, пока не появятся более веские основания.
– Хорошо, – ответила я.
Но его перемена намерений меня не обманула.
Он весьма многозначительно придерживал передо мной дверь гостиной. Я завязала вуаль под подбородком и уже собиралась уходить, когда он меня остановил.
– У меня к вам еще одна просьба, – сказал он с самой добродушной улыбкой. – Вы согласитесь несколько вечеров не ложиться до полуночи, мисс Баттерворт?
– Конечно, – ответила я, – если для этого есть веская причина.
– Сегодня в двенадцать в этот дом войдет один господин. Буду признателен, если вы понаблюдаете за ним из своего окна.
– Чтобы проверить, не тот ли это человек, которого я видела прошлой ночью? Разумеется, посмотрю, но…
– Завтра ночью, – невозмутимо продолжал он, – опыт повторится. И я попрошу вас взглянуть снова. Беспристрастно, сударыня. Помните: беспристрастно.
– Я совершенно беспристрастна… – начала я.
– Возможно, двух вечеров окажется недостаточно, – продолжал он, не обращая внимания на мои слова. – Поэтому не спешите, как выражается простой народ, вычислить своего человека. А теперь доброй ночи. Увидимся завтра.
– Постойте! – властно окликнула я его: он уже собирался закрыть дверь. – Я видела мужчину очень смутно. У меня осталось лишь общее впечатление. Не хотелось бы, чтобы из-за моего опознания человека повесили.
– За одно опознание никого не вешают. Преступление нам еще придется доказать, сударыня. Но опознание важно, даже такое, какое можете провести вы.
Больше сказать было нечего. Я спокойно пожелала ему доброй ночи и поспешила домой. Разумно распорядившись представившейся возможностью, я теперь знала о важнейшем для меня деле значительно больше, чем до визита.
Я вернулась в половине двенадцатого. Для одинокой дамы, входящей в свой почтенный дом, час поздний. Но обстоятельства вполне оправдывали мою вылазку. С чистой совестью и приятным сознанием исполненного долга я поднялась в спальню, готовясь провести оставшиеся до полуночи полчаса без сна.
Наедине с собой мне уютно, и провести это время с пользой не составило труда. Как вы, вероятно, заметили, я люблю порядок. Все необходимое для чашки чая у меня всегда под рукой, будь то днем или ночью. Почувствовав потребность подкрепиться, я придвинула маленький столик, предназначенный для таких случаев, приготовила чай и села пить.
За чаем я снова обдумывала дело, пытаясь согласовать показания часов со своей первоначальной версией убийства. Но они никак не согласовывались. Женщину убили в полночь, а часы упали в пять. Как совместить одно с другим? И если это невозможно, чему придется уступить: моей версии или показаниям часов? И то и другое казалось неопровержимым. Но что-то одно должно быть неверно. Что именно?
Я склонялась к мысли, что дело в часах. Возможно, я ошиблась в выводах и во время преступления они не шли. Мистер Грайс мог распорядиться их завести, а затем положить на спину, чтобы стрелки не сдвигались с того места, на котором остановились к моменту обнаружения тела. Поступок необъяснимый, но возможный. А предположение, что они шли при падении шкафа, было уж вовсе невероятным: насколько нам известно, несколько месяцев в доме не бывало никого, кто обладал бы достаточной ловкостью, чтобы завести такой дорогой механизм. Неужели можно представить себе уборщицу за делом, требующим столь тонкого обращения?
Нет! Какой-нибудь ретивый служащий ради забавы пустил механизм в ход, и улика, показавшаяся мне такой важной, скорее всего, окажется бесполезной.
Эта мысль была унизительна. Поэтому я с облегчением услышала приближение экипажа как раз в ту минуту, когда часы на моем камине пробили двенадцать. Я вскочила, погасила свет и бросилась к окну.
Экипаж подъехал к соседнему дому. Из него вышел господин и быстрым шагом пересек тротуар, направляясь к крыльцу. Его фигура не походила на фигуру человека, которого я видела входившим туда прошлой ночью.
Глава VIII. Сестры Ван-Бернам
Хотя легла я поздно, утром встала рано – едва успели разнести газеты. На крыльце лежала «Трибюн». Я жадно схватила ее и так же жадно принялась читать. О том, что она сообщала об убийстве, можете судить по заголовкам:
СТРАШНАЯ НАХОДКА В ОСОБНЯКЕ ВАН-БЕРНАМОВ В ГРАМЕРСИ-ПАРКЕ
Под опрокинутым шкафом обнаружено тело молодой женщины
Есть основания полагать, что ее убили прежде, чем повалили на нее шкаф
Некоторые считают погибшую женой Говарда Ван-Бернама
Ужасное преступление окутано непроницаемой тайной
Что говорит мистер Ван-Бернам: он не признает в погибшей свою жену
Так, так, значит, речь шла о его жене. Этого я не ожидала. Ну что ж, неудивительно, что девушки были так встревожены. Я отложила газету и припомнила все, что слышала о женитьбе Говарда Ван-Бернама.
Удачной ее назвать нельзя. Избранница его была достаточно хороша собой, но к светскому обществу не принадлежала, и остальные члены семьи так ее и не признали. Особенно отец: с самой свадьбы он перестал замечать сына и даже грозил расторгнуть их общее деловое товарищество. Хуже того, ходили слухи о разладе между молодыми супругами. Жили они не всегда дружно; о том, кто больше виноват, мнения расходились. Вот и все, что я знала об этих двоих.
Прочитав статью, я узнала, что миссис Ван-Бернам пропала. Она уехала из Хаддама в Нью-Йорк на день раньше мужа, и с тех пор о ней не было вестей. Говард, однако, был уверен: теперь, когда газеты сообщили о ее исчезновении, известия появятся немедленно.
Вся статья заставляла серьезно усомниться в искренности его заявлений. Как мне передали, менее щепетильные газеты не ограничились сомнениями: они уже строили догадки о том, не был ли он тем самым мужчиной, которого я видела входившим в дом вместе с молодой женщиной. Что касается меня, то мое имя выставили напоказ в весьма неприятном свете. В одной газете – об этом сообщил добрый знакомый – меня назвали «вездесущей мисс Амелией». Словно моя вездесущность не дала полиции единственной зацепки для установления личности преступника!
Только «Нью-Йорк уорлд» отнеслась ко мне с должным вниманием. Недаром я внушила почтение тому молодому человеку с маленькой головой и глазами-бусинками. Он назвал меня «проницательной мисс Баттерворт, чьи показания, вероятно, окажутся чрезвычайно важными в этом увлекательном деле».
Именно «Уорлд» я подала сестрам Ван-Бернам, когда они спустились к завтраку. Газета отдала должное мне и не была чрезмерно несправедлива к их брату. Они читали вместе, так глубоко уткнувшись в лист, что я не могла видеть их лиц. Зато видела, как дрожит бумага. И когда наконец они снова взглянули на меня, стало ясно: светский лоск еще не успел покрыть их такой толстой коркой, чтобы за ней можно было скрыть настоящие страх и горе.
– Вы читали? Видели эту ужасную статью? – дрожащим голосом спросила Кэролайн.
– Да. Теперь я понимаю вашу вчерашнюю тревогу. Вы знали жену своего брата? Как вы думаете, могли ее таким способом заманить в дом вашего отца?
Ответила Изабелла.
– Мы никогда ее не видели и почти ничего о ней не знаем. Но от такой невоспитанной особы всего можно ожидать. А вот будто наш добрый Говард вошел туда с ней – это ложь. Правда, Кэролайн? Низкая, злонамеренная ложь!
– Конечно, ложь, конечно! Вы ведь не думаете, что видели Говарда, дорогая мисс Баттерворт?
Дорогая? Вот уж, право!
– Я почти не знакома с вашим братом, – ответила я. – За всю жизнь видела его всего несколько раз. Вы знаете, в последнее время он нечасто бывал в отцовском доме.
С какой надеждой они смотрели на меня! С какой надеждой!
– Скажите, что это был не Говард, – шепнула Кэролайн, придвинувшись ко мне.
– И мы этого никогда не забудем, – пробормотала Изабелла, причем, должна заметить, совершенно позабыв о своих светских манерах.
– Надеюсь, что смогу это сказать, – коротко ответила я. Уже сложившееся мнение мешало мне говорить свободно. – Когда увижу вашего брата, возможно, сразу пойму, что в дом входил другой человек.
– Да, да! Слышишь, Изабелла? Мисс Баттерворт еще спасет Говарда. Ах вы наша милая старушка! Я могла бы вас полюбить!
Мне это не понравилось. Я – милая старушка? Так можно назвать торговку маслом, но не мисс Баттерворт!1 Я отстранилась, и сентиментальности прекратились. Надеюсь, их брат не тот преступник, каким рисуют его газеты. Но если все-таки он, то изящное «мы могли бы вас полюбить» не помешает мне поступить по совести.
Мистер Грайс пришел рано. Я с радостью сообщила ему, что господин, побывавший у него прошлой ночью, не напомнил мне того, другого. Он принял известие спокойно, словно более или менее этого ожидал. Но кто способен правильно истолковать поведение сыщика, особенно такого хитрого и невозмутимого? Мне очень хотелось узнать, кто был его гость. Однако спросить я не решилась. Вернее – буду откровенна в малом, чтобы вы верили мне в большом, – я была уверена, что он не ответит, и не пожелала ронять достоинство бесполезным вопросом.
Он ушел через пять минут. Я уже собиралась заняться домашними делами, когда появился Франклин.
Сестры бросились к нему, словно подброшенные куклы.
– Вы нашли ее? – воскликнули они, на этот раз думая и говоря одно и то же.
Его молчание было таким красноречивым, что качать головой не понадобилось.
– Но до вечера вы ведь найдете? – настаивала Кэролайн.
– Сейчас еще слишком рано, – добавила Изабелла.
– Я и не думала, что когда-нибудь обрадуюсь этой женщине, – продолжала Кэролайн. – А теперь, кажется, увидь я ее на улице под руку с Говардом, я от радости выбежала бы и… и…
– Обняла ее, – закончила за нее более порывистая Изабелла.
Кэролайн собиралась сказать другое, но приняла поправку, лишь едва заметно поморщившись. Обе, несомненно, были очень привязаны к Говарду и ради него в такую минуту готовы все забыть и простить. Они снова начали мне нравиться.
– Ты читал эти ужасные газеты? Как сегодня папа? Что нам сделать, чтобы спасти Говарда? – наперебой спрашивали они. Я сочла вполне естественным дать им высказаться, села на самый неудобный свой стул и стала ждать, когда первый порыв иссякнет.
Но мистер Ван-Бернам тотчас взял сестер под руки и отвел к дальнему дивану.
– Вам здесь хорошо? – спросил он тоном, который считал доверительным. Но стоит заговорить не для моих ушей, и я, подобно глухим в таких случаях, слышу превосходно.
– Она достаточно добра, – шепнула Кэролайн, – но ужасно скупа. Увези нас туда, где можно поесть.
– Все деньги уходят на фарфор! Какие тарелки! И как мало на них еды!
Услышав эти слова, произнесенные со всей выразительностью, на какую способен шепот, я в своем тихом уголке едва сдержала ликование. Милые пустоголовые создания! Ну что ж, они еще увидят. Еще увидят!
– Боюсь, – заговорил теперь Франклин, – сегодня мне придется забрать сестер из-под вашей доброй опеки. Отец в них нуждается и, насколько мне известно, уже снял для них комнаты в «Плазе».
– Очень жаль, – ответила я. – Но, надеюсь, еще раз поесть у меня они не откажутся. Отложите отъезд до завтрака, барышни, и вы меня чрезвычайно обяжете. Возможно, больше мы не встретимся при столь приятных обстоятельствах.
