Преступление по соседству

И она в самом деле присела передо мной в реверансе, словно крестьянка на театральной сцене.

– Ну, они у меня ключ забрали, полицейский дверь открыл, мы с ним наверх пошли, по всем комнатам, а когда в эту зашли…

От волнения ее речь становилась все невнятнее. Она резко осеклась и принялась нервно теребить передник. А я тем временем недоумевала: как могла эта женщина вчера целый день работать в доме без моего ведома? Тут я вспомнила, что утром была нездорова, а после полудня занималась делами в сиротском приюте. Такое прекрасное оправдание моей неосведомленности принесло мне некоторое облегчение. Я подняла глаза: заметил ли сыщик что-нибудь странное в поведении уборщицы?

Надо полагать, заметил. Но он лучше меня знал, как впечатлительны бывают необразованные люди перед лицом опасности и горя, и придавал этому меньше значения. Втайне меня это радовало, хотя я и сама не совсем понимала почему.

– Вам придется дать показания перед присяжными на разбирательстве у коронера, – сказал он уборщице, но смотрел при этом на осколок, который вертел в руке, словно разговаривал именно с ним. – Ну, без глупостей! – оборвал он женщину, когда та задрожала и принялась умолять его. – Вы первой увидели погибшую и должны будете это подтвердить. Я пока не могу сказать, когда состоится разбирательство. Лучше оставайтесь здесь до прихода коронера. Он скоро будет. Вы и эта другая женщина тоже.

Это меня, мисс Баттерворт, он назвал «другой женщиной». Мои предки жили в Америке еще в колониальные времена, а сама я занимаю заметное положение в обществе. Мне было неприятно, что он так небрежно поставил меня в один ряд с бедной уборщицей, однако я старательно скрыла неудовольствие. Я рассудила: как свидетельницы мы равны перед законом, и именно так он нас сейчас и рассматривает.

В поведении обоих господ чувствовалось: в доме меня хотели бы оставить, но вот в этой комнате мое присутствие было не слишком желательно. Я уже нехотя направилась к выходу, как вдруг кто-то легонько, но властно коснулся моей руки. Я обернулась: рядом стоял сыщик и все еще разглядывал свой осколок.

Как я уже говорила, он был полон и с виду добродушен. В его облике было что-то отеческое, и заподозрить в нем человека из полиции едва ли пришло бы кому-нибудь в голову. И все же он совершенно естественно распоряжался происходящим. Когда он обращался ко мне, я чувствовала себя обязанной отвечать.

– Не будете ли вы так любезны, сударыня, рассказать еще раз, что видели прошлой ночью из своего окна? Скорее всего, это дело поручат мне. Я был бы рад услышать все, что вы можете о нем сообщить.

– Моя фамилия Баттерворт, – вежливо дала я ему понять.

– А моя – Грайс.

– Вы сыщик?

– Именно.

– Должно быть, вы считаете это дело очень серьезным, – заметила я.

– Насильственная смерть – всегда дело серьезное.

– Я хотела сказать: вы, вероятно, видите здесь не просто несчастный случай.

Его улыбка словно говорила: «Сегодня вы не узнаете, что я об этом думаю».

«А вы сегодня не узнаете, что думаю я», – мысленно ответила я. Вслух же промолчала: ему было никак не меньше семидесяти пяти, а меня учили уважать старших, и я следовала этому правилу уже более пятидесяти лет.

Видимо, все было написано у меня на лице. А он, должно быть, разглядел мое отражение на блестящем фарфоре, который продолжал рассматривать. На губах его мелькнула такая насмешливая улыбка, что я сразу поняла: он далеко не так простодушен, как можно решить по его виду.

– Ну-ну, – сказал он. – Вот и коронер. Расскажите все как есть. Вы ведь, судя по всему, женщина честная и прямодушная.

– Не люблю комплиментов, – отрезала я.

Они и в самом деле всегда были мне неприятны. Будто честность и прямодушие – какая-то редкая заслуга! Будто мне нужно, чтобы кто-то подтверждал наличие этих качеств!

– Я мисс Баттерворт и не привыкла, чтобы со мной разговаривали как с простой деревенской женщиной, – возразила я. – Но я повторю, что видела прошлой ночью. Это не тайна. Мне рассказ не повредит, а вам, возможно, поможет.

И я снова изложила всю историю, причем говорила куда больше, чем собиралась: так умело он располагал к откровенности и так точно задавал вопросы. Одного, однако, мы оба не коснулись – странного поведения уборщицы. Возможно, оно не показалось ему странным. Возможно, и мне не следовало так думать. Но, поскольку об этом мы умолчали, я решила, что получила перед ним преимущество, которое может привести к весьма важным последствиям.

Стала бы я так думать и поздравлять себя с мнимым превосходством, знай я, что передо мной сыщик, который вел дело Ливенвортов1, тот самый, с кем в молодости случилось удивительное приключение на лестнице трактира «Сердечная отрада»2? Возможно, стала бы. Со мной приключений еще не случалось, но я чувствую, что и мне они по плечу. А что до особой проницательности, которую он, быть может, проявил за свою долгую и богатую событиями службу, то ведь этим качеством могут обладать и другие. Надеюсь доказать это, прежде чем закончу свой рассказ.

Глава III. Амелия находит свое призвание

В дальнем конце особняка Ван-Бернамов есть небольшая комната. Там я и укрылась после разговора с мистером Грайсом. Выбрав самое удобное кресло, я устроилась в нем, чтобы спокойно поразмыслить, и с удивлением поняла, какое удовольствие доставляет мне все происходящее. А ведь по другую сторону общей стены меня ждали тысяча и одно дело!

Даже уединению я была рада: наконец-то можно было все обдумать. До этого самого часа я и не подозревала за собой особых дарований. Мой отец, человек проницательный, из старой новоанглийской породы, любил повторять, что Араминта еще заявит о себе. Предсказаний было больше, чем прожитых мною лет. Впрочем, не думайте, что их было так уж много.

При крещении меня назвали Араминтой; под этим именем я и значусь в семейных записях нашей Библии1. Но подписываюсь я Амелией и требую, чтобы меня так и называли. Я, надеюсь, женщина здравомыслящая, а не сентиментальная барышня из старинного романа, какую можно вообразить при имени Араминта.

Так вот, отец предсказывал мне заметное будущее, однако в какой именно области, не уточнял. Как я уже сказала, он был человеком проницательным и не любил связывать себя необдуманными заявлениями.

Теперь я знаю, что он был прав. Впервые я поверила в свои особые способности в тот миг, когда поняла: это дело, сперва казавшееся таким простым, а затем столь запутанным, пробудило во мне жажду расследования, с которой никакие доводы справиться не могли. У меня были и другие заботы, куда более личные, но мысли упорно возвращались к подробностям трагедии. Мне казалось, я заметила несколько обстоятельств, из которых можно сделать выводы. Поэтому я для собственного удовольствия записала их на обороте бакалейного счета, случайно оказавшегося у меня в кармане: с суммой в нем я была не согласна.

Объяснить трагедию эти записи не могли: слишком скудны были сведения, на которые я опиралась. И все же они, пожалуй, представляют интерес, показывая, как работала моя мысль уже в самом начале. Я разделила их на три пункта.

Первое: погибла ли молодая женщина от несчастного случая?

Второе: было ли это самоубийство?

Третье: было ли это убийство?

Под первым пунктом я написала:

Почему я не считаю это несчастным случаем.

1. Если бы женщина случайно опрокинула на себя шкаф, ее нашли бы ногами к той стене, у которой он стоял.

(Между тем ноги были обращены к двери, а голова находилась под шкафом.)

2. Одежда у ее ног лежала пристойно, даже аккуратно, что исключает предположение о несчастном случае.

Под вторым:

Почему я не считаю это самоубийством.

Чтобы оказаться в таком положении, ей пришлось бы еще живой лечь на пол, а затем повалить на себя шкаф.

(Предположение слишком неправдоподобное, чтобы его рассматривать.)

Под третьим:

Почему я сомневаюсь, что это убийство.

Пока шкаф опрокидывали, женщину пришлось бы удерживать на полу. Но судя по спокойному положению рук и ног, это едва ли возможно.

К этому я добавила:

Доводы в пользу убийства.

1. Она вошла в дом не одна. С ней был мужчина. Он пробыл внутри десять минут, затем вышел и удалился по улице, по всем признакам торопясь и стремясь поскорее покинуть это место.

2. Парадную дверь он отпер ключом, но, уходя, не запер ее: она лишь захлопнулась на защелку. Вернуться было бы легко, однако такого намерения он не выказал.

3. Судя по тому, как лежат юбки, после смерти их поправила заботливая рука.

Как видите, ясности никакой. Я сомневалась во всем, но больше всего склонялась к мысли об убийстве.

Я успела поесть еще до того, как вмешалась в это дело, и мне повезло: к коронеру меня позвали лишь в три часа дня, хотя о его приезде я узнала гораздо раньше.

Он находился в передней гостиной, где лежала погибшая. По дороге туда я снова ощутила дурноту, едва не одолевшую меня в прошлый раз. Но я справилась с собой и переступила порог уже вполне спокойно.

В комнате было несколько господ, однако я обратила внимание лишь на двоих. Одного я приняла за коронера, а второй оказался моим недавним собеседником, мистером Грайсом. По его оживлению я заключила, что с точки зрения сыщика дело становится все интереснее.

– А, вот и свидетельница? – спросил коронер, когда я вошла.

– Я мисс Баттерворт, – невозмутимо ответила я. – Амелия Баттерворт. Живу по соседству и присутствовала при обнаружении тела этой бедной убитой женщины.

– Убитой? – переспросил он. – Почему вы говорите «убитой»?

Вместо ответа я вынула из кармана счет, на котором набросала свои соображения.

– Прочтите, – сказала я.

Явно удивленный, он взял листок, несколько раз с любопытством посмотрел на меня и наконец снизошел до моей просьбы. Прочитав, он взглянул на меня со странным, словно невольным восхищением и тут же передал бумагу сыщику.

Вместо обломка фарфора мистер Грайс теперь держал изрядно потертый карандаш со следами зубов. Он с забавной укоризной нахмурился на карандаш, убрал его в карман и прочел мои торопливые каракули.

– На поле боя два Ричмонда!2 – лукаво усмехнулся коронер. – Боюсь, перед их объединенными силами мне придется уступить. Мисс Баттерворт, сейчас поднимут шкаф. Вы выдержите это зрелище?

– Ради правосудия я выдержу все, – ответила я.

– В таком случае присядьте, пожалуйста. Когда тело будет полностью видно, я вас позову.

Он шагнул вперед и велел убрать часы и осколки фарфора, лежавшие возле тела.

Когда часы поставили на край каминной полки, кто-то заметил:

– Каким ценным свидетелем они могли бы стать, если бы шли в тот момент, когда упал шкаф!

Но было настолько очевидно, что часы не ходили уже несколько месяцев, что никто даже не ответил. Мистер Грайс и не взглянул в их сторону. Впрочем, все мы уже видели: стрелки показывали без трех минут пять.

Меня попросили сесть, но усидеть я не могла. Стоя рядом с сыщиком, я смотрела, как тяжелый шкаф поднимают к стене и как постепенно открывается верхняя часть тела, так долго скрытая под ним.

То, что я не упала в обморок, доказывает: отцовское предсказание имело под собой основания. От такого зрелища дрогнули бы самые крепкие нервы и смягчилось бы самое черствое сердце.

Поймав мой взгляд, коронер вопросительно указал на несчастную.

– Это та женщина, которую вы видели здесь прошлой ночью?

Я посмотрела на платье, отметила короткую летнюю накидку с затейливым бантом из ленты у шеи и кивнула.

– Я помню эту накидку, – сказала я. – А где шляпа? На ней была шляпа. Попробую ее описать.

Закрыв глаза, я попыталась вспомнить смутный силуэт женщины, когда та протягивала извозчику мелочь. И довольно удачно: уже через мгновение я могла сказать, что шляпа походила на мягкую фетровую, а сбоку тульи торчало то ли перо, то ли бант из ленты.

– Значит, установлено, что перед нами та самая женщина, которую вы видели входящей в дом, – заметил сыщик.

Он наклонился и вытащил из-под тела шляпу. Она была достаточно похожа на описанную мной, чтобы все убедились: это и есть та самая.

– Как будто тут могли быть сомнения… – начала я.

Но коронер объяснил, что это всего лишь формальность, и жестом попросил меня отойти: врач явно хотел подступить ближе к телу. Я уже собиралась уступить ему место, как вдруг мне пришла в голову новая мысль, и я протянула руку к шляпе.

– Позвольте взглянуть на минуту, – попросила я.

Мистер Грайс сразу передал ее мне. Я внимательно осмотрела шляпу снаружи и изнутри.

– Она сильно помята, – заметила я, – и вид у нее далеко не свежий. Но тем не менее ее надевали всего один раз.

– Откуда вы знаете? – спросил коронер.

– Пусть вам объяснит второй Ричмонд, – сухо ответила я, возвращая шляпу сыщику.

Вокруг меня послышался ропот. Смеются они или недовольны, я выяснять не стала. Я сама кое-что обнаружила, и до их мнения мне не было дела.

– И платье на ней тоже совсем недавно, – продолжала я. – А вот о ботинках этого не скажешь. Они не старые, но с мостовой уже знакомы, чего не скажешь о подоле. Перчаток на руках нет. Стало быть, до нападения прошло несколько минут: она успела их снять.

– А вы наблюдательны! – шепнул мне на ухо мистер Грайс. В его голосе слышались и восхищение, и насмешка. – Но вы уверены, что перчатки вообще были? Вы видели их на ней, когда она входила в дом?

– Нет, – откровенно ответила я. – Но столь хорошо одетая женщина не вошла бы в такой дом без перчаток.

– Ночь была теплая, – заметил кто-то.

– Все равно. Вы найдете ее перчатки, как нашли шляпу. И пальцы у них будут вывернуты наизнанку: так она их стянула. Вот и вся уступка, которую я готова сделать теплой погоде.

– Например, такие? – перебил меня спокойный голос.

У меня над плечом появилась рука с парой перчаток. Я вздрогнула и воскликнула – признаюсь, несколько торжествующе:

– Да, да, именно такие! Вы подобрали их здесь? Это ее перчатки?

– По вашим словам, ее перчатки должны выглядеть именно так, – ответил мистер Грайс.

– Да, я в этом уверена, – ответила я.

– Тогда позвольте вас поздравить. Их нашли здесь.

– Но где? – воскликнула я. – Мне казалось, я внимательно осмотрела весь ковер.

Он улыбнулся – не мне, а перчаткам. И мне пришло в голову, что, по его мнению, наизнанку вывернули не только их. Я поджала губы и решила впредь быть осторожнее.

– Это несущественно, – заверила я его. – Все подобные подробности выяснятся на дознании.

Мистер Грайс кивнул и убрал перчатки в карман. Вместе с ними он словно припрятал часть своего добродушия и терпения.

– Все это мы уже выяснили до вашего прихода, – сказал он. Впрочем, прошу считать это утверждение сомнительным.

Врач, все это время почти неподвижно стоявший на коленях у головы погибшей, поднялся.

– Мне понадобится еще один врач, – сказал он. – Коронер Даль, не пошлете ли вы за кем-нибудь из вашего ведомства?

Я отступила, коронер шагнул вперед, но, проходя мимо, успел сказать мне:

– Дознание состоится послезавтра у меня в кабинете. Будьте готовы явиться. Я считаю вас одной из главных свидетельниц.

Я заверила его, что непременно приду, и по его знаку вышла из комнаты. Однако из дома пока не ушла. В передней, облокотившись на столб лестничных перил, стоял худощавый человек с прямой осанкой, очень маленькой головой и очень живыми глазами. Завидев меня, он выпрямился с такой готовностью, что я поняла: ему что-то от меня нужно. Я остановилась, ожидая, когда он заговорит.

– Вы мисс Баттерворт? – спросил он.

– Да, сэр.

– А я репортер «Нью-Йорк уорлд». Позволите ли вы…

Отчего он замолчал? Я всего лишь посмотрела на него. Но он замолчал, а для репортера «Нью-Йорк уорлд» это уже немало.

– Разумеется, я готова рассказать вам то же, что и остальным, – вступила я в разговор, решив, что с таким благоразумным молодым человеком лучше не ссориться.

Он заметно приободрился, и я поведала ему все, что сочла нужным сообщить широкой публике.

Я уже хотела идти дальше, но вспомнила, что за услугу следует платить услугой, и спросила, как он полагает, оставят ли погибшую в этом доме на ночь.

Он ответил, что едва ли. Некоторое время назад молодому мистеру Ван-Бернаму послали телеграмму, и теперь ждут лишь его приезда, чтобы увезти тело.

– Вы имеете в виду Говарда? – спросила я.

– Это старший? – уточнил репортер.

– Нет.

– Вызвали старшего, того, который гостил в Лонг-Бранче.

– Почему же его ждут так скоро?

– Потому что он уже в городе. Старый господин, как выяснилось, возвращается на пароходе «Нью-Йорк», который должны встретить сегодня. Вот Франклин Ван-Бернам и приехал в Нью-Йорк за отцом.

«Хм! – подумала я. – Теперь здесь будет оживленно». И тут я впервые вспомнила о своем обеде, о шторах, которые сегодня должны были повесить и насчет которых я не отдала распоряжений, да и обо всех прочих причинах поскорее вернуться домой.

Должно быть, мое лицо что-то выдало, хотя я и горжусь своим неизменным самообладанием. Репортер тотчас предложил мне руку и вызвался проводить сквозь толпу до моего дома. Я уже собиралась согласиться, когда дверной звонок прозвучал так резко, что мы невольно остановились.

– Новый свидетель или телеграмма коронеру, – шепнул мне репортер.

Я постаралась принять равнодушный вид и, несомненно, преуспела, потому что, лукаво взглянув на меня, он добавил:

– Вы не хотите больше задерживаться?

Я промолчала, но, полагаю, мое достоинство произвело на него впечатление. Разве он не понимал, что броситься вон, когда кто-то входит, было бы верхом невоспитанности?

Полицейский открыл дверь. Увидев, кто стоит на пороге, мы с репортером, я уверена, порадовались, что вняли требованиям вежливости. Это был молодой мистер Ван-Бернам, Франклин, – я имею в виду старшего и более почтенного из двух сыновей.

Раскрасневшийся, взволнованный, он смотрел так, словно хотел уничтожить толпу, которая толкала его на собственном крыльце. Входя, он сердито оглянулся. Тут я заметила на другой стороне улицы экипаж, нагруженный багажом, и поняла, что в отцовский дом он вернулся не один.

– Что случилось? Что все это значит? – бросил он нам, когда дверь закрылась и он очутился перед полудюжиной незнакомцев, среди которых мы с репортером особенно выделялись.

Неожиданно откуда-то появился мистер Грайс и ответил:

– Печальное происшествие, сэр. Здесь нашли мертвую молодую женщину. Ее придавило одним из шкафов в вашей гостиной.

– Молодую женщину! – повторил он. (О, как я была рада, что меня приучили никогда не поступаться правилами вежливости!) – Здесь, в запертом доме? Какую молодую женщину? Вы хотите сказать, старуху? Уборщицу или кого-нибудь…

– Нет, мистер Ван-Бернам, мы говорим именно то, что имеем в виду. Впрочем, пожалуй, мне следовало сказать «молодую даму». Она одета весьма модно.

– Какого…

Право, я не могу перед всеми повторить слово, которое употребил мистер Ван-Бернам. Тогда я его простила, но увековечивать эту несдержанность в своем рассказе не намерена.

– Она до сих пор лежит там, где мы ее нашли, – продолжал мистер Грайс спокойно, почти по-отечески. – Не взглянете ли на нее? Возможно, вы скажете нам, кто она.

– Я? – Мистер Ван-Бернам, казалось, был потрясен. – Откуда мне ее знать! Наверное, какая-нибудь воровка. Полезла за чужим добром и погибла.

– Возможно, – коротко отозвался мистер Грайс.

Я так рассердилась – ведь это могло ввести моего красивого молодого соседа в заблуждение! – что не удержалась и сделала именно то, чего твердо решила не делать: вышла вперед и вмешалась в разговор.

– Как вы можете так говорить! – воскликнула я. – В полночь ее впустил сюда молодой человек, у которого был ключ. А потом оставил ее одну мучиться в этом огромном доме.

Мне и прежде случалось производить впечатление, но столь сильного я еще не производила. Все мгновенно уставились на меня – кроме сыщика. Он смотрел на фигурку, венчавшую столб лестничных перил, причем смотрел с крайним неодобрением. Впрочем, когда молодой человек шагнул ко мне и порывисто заговорил, взгляд мистера Грайса сразу стал настороженным.

– Кто это говорит? А, мисс Баттерворт. Сударыня, боюсь, я не вполне понял ваши слова.

Я повторила сказанное – на этот раз очень спокойно и отчетливо. Мистер Грайс тем временем продолжал хмуриться на бронзовую фигурку, которую избрал своей наперсницей. Когда я закончила, лицо мистера Ван-Бернама изменилось. Манера держаться тоже. Он по-прежнему стоял прямо, но прежней самоуверенности поубавилось. Он все еще торопился и проявлял нетерпение, только и торопливость, и нетерпение стали другими. По уголкам рта мистера Грайса было видно, что он заметил перемену, хотя от лестничного столба так и не отвернулся.

– Вы сообщили мне нечто поразительное, – произнес мистер Ван-Бернам, впервые удостоив меня поклона. – Не знаю, что и думать. Но я по-прежнему уверен: это какая-то воровка. Погибла, вы говорите? Действительно мертва? Что ж, я отдал бы пятьсот долларов, лишь бы этого не случилось в нашем доме.

Он уже двигался к двери гостиной и теперь вошел. Мистер Грайс тотчас оказался рядом с ним.

– Они собираются закрыть дверь? – шепнула я репортеру, который следил за происходящим с не меньшим вниманием, чем я.

– Боюсь, что да, – пробормотал он.

И дверь закрыли. Очевидно, мистеру Грайсу хватило моего вмешательства, и он решил меня отстранить. Но прежде чем тяжелая дверь захлопнулась, я успела услышать одну фразу и мельком увидеть лицо мистера Ван-Бернама. Он сказал: «О, она так изуродована! Как же теперь ее узнать…» Одного взгляда на его лицо хватило, чтобы понять: он взволнован гораздо сильнее, чем хочет показать. И столь необычайное волнение с его стороны никак не вязалось с тем, что он в эту самую минуту говорил.

Глава IV. Сайлас Ван-Бернам

– Как бы я ни была нужна дома, чувство долга не позволяет мне сейчас уйти, – доверительно сказала я репортеру, стараясь говорить с подобающей рассудительностью и сдержанностью. – Возможно, мистер Ван-Бернам захочет меня о чем-нибудь спросить.

– Разумеется, разумеется, – согласился он. – Вы совершенно правы. Полагаю, вы всегда совершенно правы.

Не поняв, что он имеет в виду, я нахмурилась. В случае сомнений это всегда разумно – если, конечно, хочешь сохранить независимый вид и показать, что лесть тебе неприятна.

– Не хотите присесть? – предложил он. – В конце передней есть стул.

Но садиться мне не понадобилось. Снова раздался звонок. Едва открыли парадную дверь, распахнулась и дверь гостиной. Франклин Ван-Бернам вышел в переднюю как раз в ту минуту, когда в вестибюль шагнул его отец, мистер Сайлас Ван-Бернам.

– Отец! – с тревогой упрекнул его сын. – Неужели ты не мог подождать?

Старый господин, которого, очевидно, только что привезли с парохода, раздраженно вытер лоб. Должна заметить, подобное раздражение я видела у него и прежде, причем по куда менее серьезным поводам.

– Подождать? Когда эта орущая толпа кричит мне в уши об убийстве, Изабелла с одной стороны требует нюхательную соль, а Кэролайн напротив синеет вокруг рта? Ты знаешь, как мы боимся этого в такую жару! Нет уж, сэр, если что-то стряслось, я желаю знать, что именно. А здесь явно что-то стряслось. В чем дело? Опять Говард что-нибудь…