Преступление по соседству

Анна Грин

Преступление по соседству

Книга первая. Окно мисс Баттерворт

Глава I. Находка

Я женщина не любопытная. И все же, когда однажды теплой сентябрьской ночью я услышала, как к соседнему дому подъехал и остановился экипаж, я не устояла перед искушением встать с постели и выглянуть из-за занавески.

Во-первых, дом был пуст – во всяком случае, считался пустым, поскольку его хозяева, как я имела все основания полагать, еще находились в Европе. А во-вторых, именно из-за своей нелюбопытности я, одинокая незамужняя женщина, часто упускаю многое из того, что мне было бы и интересно, и полезно знать.

К счастью, в ту ночь я такой ошибки не допустила. Я встала и выглянула в окно. В тот миг я, разумеется, и не подозревала, что тем самым делаю первый шаг в расследовании, которое закончилось…

Но о конце говорить еще рано. Лучше расскажу, что я увидела, раздвинув занавески на окне своего дома в Грамерси-парке1 ночью 17 сентября 1895 года.

Поначалу – почти ничего: всего лишь обычный наемный экипаж у соседнего тротуара. Фонарь, которому положено освещать нашу часть квартала, стоит по другую сторону улицы, в нескольких десятках шагов от нас, так что я едва различала внизу, на тротуаре, молодого мужчину и женщину. Однако я заметила, что деньги кучеру передавала женщина, а не ее спутник. Мгновение спустя оба уже стояли на крыльце давно закрытого дома, а экипаж уехал.

Было, как я уже сказала, темно, и молодых людей я не узнала – по крайней мере, их фигуры показались мне незнакомыми. Но тут щелкнул дверной ключ; они довольно долго провозились с замком и наконец исчезли с крыльца. Я решила, что мужчина – Франклин, старший сын мистера Ван-Бернама, а дама – какая-нибудь их родственница. Правда, оставалось загадкой, зачем самый щепетильный член этого семейства привез гостью в столь поздний час в дом, где не было ничего необходимого для удобства даже самого непритязательного посетителя. С этой загадкой я и вернулась в постель.

Разгадать ее мне, однако, не удалось. Минут через десять, когда я уже снова собиралась заснуть, со стороны соседнего дома донесся новый звук. Дверь, которую совсем недавно закрыли, опять отворилась. Я поспешила к окну и еще успела увидеть молодого человека, быстро уходившего в сторону Бродвея.

Женщины с ним не было. Он оставил ее одну в огромном пустом доме – по-видимому, даже без света и уж во всяком случае без компании. Тут я усомнилась: похоже ли это на Франклина Ван-Бернама? Не скорее ли на его беспечного брата Говарда – человека более легкомысленного и менее надежного? Года два или три назад тот женился на молодой особе с весьма сомнительным прошлым и, насколько я слышала, из-за этого был отвергнут семьей.

Кто бы из братьев это ни был, со своей спутницей он обошелся весьма невнимательно. С этой мыслью я заснула – как раз когда часы пробили половину первого.

Утром, как только приличия позволили мне показаться у окна, я внимательно осмотрела соседний дом. Ни одна штора не была поднята, ни одна ставня не открылась. Встаю я рано, так что сперва это меня не встревожило. Но после завтрака я снова посмотрела на глухой фасад рядом с моим домом и, не обнаружив ни малейших признаков жизни, начала беспокоиться.

До полудня я, впрочем, ничего не предпринимала. Затем вышла в сад за домом и увидела, что задние окна Ван-Бернамов закрыты ставнями так же плотно, как и передние. Теперь я встревожилась всерьез. Увидев на улице полицейского, я остановила его, рассказала о своих подозрениях и уговорила позвонить в соседний дом.

На звонок никто не ответил.

– Здесь никого нет, – сказал он.

– Позвоните еще раз! – попросила я.

Он позвонил снова, с тем же успехом.

– Разве не видите, что дом закрыт? – проворчал полицейский. – Нам велели за ним присматривать, а отменять присмотр пока не велели.

– Внутри молодая женщина, – настаивала я. – Чем больше я думаю о том, что случилось прошлой ночью, тем тверже убеждаюсь: надо разобраться.

Он пожал плечами и уже собирался уйти, когда мы оба заметили женщину простого вида, которая стояла перед домом и смотрела на нас. В руке у нее был узел. Несмотря на неестественно яркий румянец, лицо ее выражало испуг. Это особенно бросалось в глаза: обычно такие лица кажутся совершенно безучастными.

Женщина была мне немного знакома: прежде я видела ее в этом доме или возле него. Не пытаясь сдержать волнение, я сбежала с крыльца на тротуар и обратилась к ней.

– Кто вы? Вы работаете у Ван-Бернамов? И знаете ли вы, что за дама приехала сюда прошлой ночью?

Бедняжка резко отпрянула – то ли я застала ее врасплох, то ли заговорила несколько резче, чем следовало. Только близость полицейского удержала ее от бегства. Она осталась на месте, но и без того яркий румянец разгорелся еще сильнее: щеки и лоб стали пунцовыми.

– Я тут полы мою, – заявила она. – Пришла окна открыть, дом проветрить.

На мой последний вопрос она не ответила.

– Хозяева возвращаются? – спросил полицейский.

– Не знаю. Наверно, – неуверенно отозвалась она.

– Ключи у вас? – спросила я, заметив, что она шарит в кармане.

Женщина промолчала. Тревога на ее лице сменилась хитростью; она отвернулась.

– Не пойму, соседям-то какое дело, – пробормотала она, недовольно оглянувшись на меня через плечо.

– Если ключи у вас, мы войдем и проверим, все ли в порядке, – сказал полицейский, слегка коснувшись ее, чтобы остановить.

Она дрожала. Я это заметила и, естественно, заволновалась. В особняке Ван-Бернамов что-то было неладно, и мне предстояло присутствовать при открытии тайны. Однако следующие ее слова положили конец моим надеждам.

– Против того, чтобы вы вошли, я ничего не имею, – сказала она полицейскому. – Но ей ключей не дам. Какое она вообще имеет право ходить по нашему дому?

Кажется, затем она пробормотала что-то о старой деве, которая сует нос в чужие дела.

Взгляд полицейского убедил меня, что я не ослышалась.

– Она права, – объявил он и, весьма непочтительно протиснувшись мимо меня, направился к двери в полуподвал. Вскоре он и эта так называемая уборщица скрылись внутри.

Я осталась перед домом. Считала это своим долгом. Прохожие на миг останавливались, разглядывали меня и шли дальше, но я не покидала поста. Вернуться к себе и заняться домашними делами я могла бы с чистой совестью лишь после того, как узнала бы, что молодая женщина, вошедшая в эту дверь в полночь, жива и здорова, а окна не открывает исключительно из той лени, что принята в модном обществе. Но чтобы оставаться на посту, нужны были терпение и некоторое мужество.

Прошло несколько минут, прежде чем на третьем этаже открылись ставни. Еще позже распахнулось окно второго этажа, и полицейский выглянул наружу. Встретив мой вопросительный взгляд, он тут же исчез.

Между тем рядом со мной задержались трое или четверо прохожих – начало толпы, которая наверняка скоро собралась бы. Я уже думала, что слишком дорого расплачиваюсь за свое добродетельное решение, как вдруг парадная дверь резко распахнулась. На пороге показалась уборщица – дрожащая, с искаженным от ужаса лицом.

– Она мертвая! – закричала женщина. – Мертвая! Убийство!

Она сказала бы и больше, но полицейский втянул ее обратно с рычанием, весьма похожим на сдавленное ругательство.

Он захлопнул бы дверь у меня перед носом, не окажись я проворнее молнии. Я успела проскользнуть внутрь – и к счастью: уборщица, которая бледнела с каждой секундой, в этот самый миг рухнула у входа. Полицейский – уж кого-кого, а его я не пожелала бы видеть рядом с собой в беде – явно растерялся перед новым затруднением и позволил мне приподнять бедняжку и оттащить подальше в холл.

Она упала в обморок, и ей требовалась помощь. Я всегда рада помочь тому, кто в этом нуждается, однако, едва дотащив женщину до двери гостиной, увидела нечто настолько ужасное, что невольно выпустила бедняжку из рук на пол.

В темном углу лежала женщина, придавленная упавшим предметом мебели. Комнату освещал лишь свет из дверного проема, где я стояла. Видны были только юбки и раскинутые руки, но по застывшим очертаниям тела сразу становилось ясно: женщина мертва.

При виде этой страшной картины, которой я, несмотря на все свои опасения, никак не ожидала, мне сделалось дурно. Еще мгновение – и я тоже могла бы лишиться чувств. Но я вовремя сообразила, что не могу позволить себе потерять голову рядом с мужчиной, который сам плохо соображает. Поэтому я поборола минутную слабость и резко обратилась к полицейскому, не знавшему, что делать: заняться ли женщиной без сознания в холле или мертвой в гостиной.

– Ну же, за дело! Та женщина мертва, а эта жива. Принесите снизу кувшин воды, если найдете, а потом ступайте за подмогой, какая вам нужна. Я останусь и приведу ее в чувство. Она крепкая, это недолго.

– Вы останетесь здесь одна с этим телом… – начал он.

Но я остановила его презрительным взглядом.

– Конечно останусь. Почему бы и нет? Чего бояться мертвых? Избавьте меня от живых, а с мертвыми я уж как-нибудь справлюсь.

Однако теперь он смотрел на меня с явным подозрением.

– Сами идите за водой, – заявил он. – И вот что: крикните, пусть кто-нибудь позвонит в полицейское управление, вызовет коронера2 и сыщика. Пока один из них не придет, я из этой комнаты ни ногой.

Я улыбнулась этой столь несвоевременной осторожности. Но у меня есть неизменное правило: никогда не спорить с мужчиной, если не вижу возможности одержать верх. Поэтому я исполнила приказание, хотя мне ужасно не хотелось покидать это место и его скорбную тайну даже на те несколько минут, которые для этого требовались.

– Поднимитесь на второй этаж! – окликнул меня полицейский, когда я проходила мимо лежавшей уборщицы. – Скажите из окна, что нужно, а то сюда набьется вся улица.

Я побежала наверх. Мне всегда хотелось побывать в этом доме, но сестры Ван-Бернам никогда не поощряли такого желания. Дверь в комнату, выходившую окнами на улицу, стояла настежь. Я вошла, поспешила к окну и окликнула толпу, которая к этому времени заполнила уже и часть мостовой.

– Полицейского! – крикнула я. – Позовите полицейского! Здесь несчастный случай. Полицейский просит прислать из управления коронера и сыщика.

– Кто пострадал? Мужчина? Женщина? – закричали снизу.

– Впустите нас! – требовали другие.

Но тут я увидела, как мальчишка побежал навстречу приближавшемуся полицейскому. Убедившись, что помощь скоро придет, я отступила от окна и огляделась: теперь нужна была вода.

Я находилась в женской спальне, вероятно принадлежавшей старшей из сестер Ван-Бернам. Несколько месяцев здесь никто не жил, и, разумеется, под рукой не оказалось как раз того, что могло бы сейчас пригодиться: ни одеколона на туалетном столике, ни камфоры на каминной полке.

Зато в кране была вода, на что я почти не надеялась, а на умывальнике стояла кружка. Я наполнила ее и поспешила к двери, но споткнулась о какой-то маленький предмет. Оказалось – круглая подушечка для булавок. Терпеть не могу беспорядка: я подняла ее, положила на стоявший рядом столик и пошла дальше.

Женщина все еще лежала у подножия лестницы. Я плеснула ей в лицо водой, и она тотчас очнулась.

Она села и уже собиралась что-то сказать, но сдержалась. Это показалось мне странным, хотя я ничем не выдала удивления.

Тем временем я украдкой заглянула в гостиную. Полицейский стоял там, где я его оставила, и смотрел на лежавшую перед ним женщину.

Ни одно чувство не отражалось на его тяжелом лице. Он не открыл ни одной ставни и, насколько я могла судить, ничего в комнате не тронул.

Загадочность всего происходящего неудержимо влекла меня. Оставив окончательно пришедшую в себя уборщицу в холле, я вошла в гостиную и успела дойти до середины комнаты, когда меня остановил ее пронзительный крик:

– Не уходите! Я сроду такого ужаса не видала. Бедняжка! Бедняжка! Почему он не уберет с нее все это?

Она говорила не только об упавшем на женщину предмете мебели, похожем на шкаф с дверцами внизу и открытыми полками наверху, но и о всевозможных безделушках, которые свалились с этих полок и теперь лежали вокруг разбитые.

– Уберет. Скоро все уберут, – ответила я. – Он ждет того, у кого больше полномочий, – коронера, если вы понимаете, о ком речь.

– А вдруг она живая? Ее же совсем раздавит! Давайте снимем. Я помогу. Сил у меня хватит.

– Вы знаете эту женщину? – спросила я: в ее голосе слышалось больше чувства, чем, по-моему, можно было ожидать даже при таких ужасных обстоятельствах.

– Я? – переспросила она, пытаясь выдержать мой пристальный взгляд; веки ее на миг дрогнули. – Откуда мне знать? Я с полицейским вошла и ближе, чем сейчас, к ней не подходила. С чего вы взяли, что я про нее что-то знаю? Я только полы мою, я даже не знаю, как хозяев зовут.

– Мне показалось, вы очень за нее тревожитесь, – объяснила я.

Но меня уже насторожила ее недоверчивость: столько было в ней хитрости и нарочитости, что страх в облике этой женщины мгновенно уступил место лукавству.

– Да кто ж не пожалеет бедную душу, что лежит под грудой битой посуды!

Посуды! Японские вазы стоимостью в сотни долларов! Часы из золоченой бронзы и дрезденские статуэтки, которым, должно быть, больше двухсот лет!

– Хорошо же он свой долг понимает: стоит как немой да глазеет! А сам бы только рукой шевельнул – и мы бы увидели ее милое личико, узнали бы, жива она или нет.

Это возмущение было вполне естественно и с точки зрения человечности не лишено оснований. Я одобрительно кивнула женщине и пожалела, что сама не мужчина: тогда я могла бы поднять тяжелый шкаф – или что там придавило лежавшую перед нами несчастную. Но мужчиной я не была, а раздражать единственного присутствовавшего представителя этого пола считала неразумным. Поэтому я промолчала и лишь прошла немного дальше в комнату. Уборщица, как впоследствии выяснилось, последовала за мной.

Гостиные Ван-Бернамов разделены открытой аркой. Мертвая женщина лежала справа от этой арки, в углу напротив двери из холла. Глаза мои уже несколько привыкли к полумраку, и я заметила две-три подробности, прежде ускользнувшие от моего внимания. Женщина лежала на спине, ногами к двери в холл. Нигде, кроме того места, где она находилась, не было ни следов борьбы, ни беспорядка.

Все стояло чинно и аккуратно, как в моей собственной гостиной, когда ее долго не тревожат гости. Дальние комнаты я видела плохо, но, насколько можно было судить, и там царил такой же порядок.

Тем временем уборщица пыталась объяснить, как опрокинулся шкаф.

– Бедняжка, бедняжка! Должно, сама на себя его и свалила! Только как же она в дом-то попала? И что ей было делать в таком огромном пустом доме?

Полицейский, к которому, по-видимому, относились эти вопросы, проворчал что-то невнятное. В недоумении женщина повернулась ко мне.

Но что я могла ей сказать? Кое-что мне было известно, однако доверяться ей я не собиралась, поэтому лишь невозмутимо покачала головой. Потерпев неудачу с нами обоими, бедняжка отступила, бросив сперва на полицейского, потом на меня странный, почти умоляющий взгляд, смысла которого я не поняла. Затем она снова посмотрела на девушку у своих ног. Теперь уборщица стояла ближе и, видимо, заметила нечто поразившее ее: тихо вскрикнув, она опустилась на колени и принялась разглядывать юбки девушки.

– Что вы там высматриваете? – проворчал полицейский. – Встаньте, кому говорят! Здесь никто, кроме коронера, не имеет права ничего трогать.

– Да я ничего худого не делаю, – возразила женщина странным, дрожащим голосом. – Только хотела посмотреть, во что бедняжка одета. Синяя какая-то ткань, верно? – спросила она меня.

– Синяя саржа, – ответила я. – Платье куплено в магазине, а не сшито на заказ, но очень хорошего качества. Должно быть, от «Альтмана» или «Стерна»3.

– Я… я к такому не привыкла, – пробормотала уборщица, неловко поднимаясь на ноги. Вид у нее был такой, словно она растеряла последние крохи здравого смысла. – Я… мне, пожалуй, домой надо.

Но с места она не сдвинулась.

– Молоденькая ведь бедняжка, правда? – осторожно завела она чуть погодя. Голос ее странно сорвался, отчего вопрос прозвучал неуверенно, почти с сомнением.

– Думаю, моложе и вас, и меня, – снизошла я до ответа. – По узким остроносым туфлям видно: до благоразумного возраста она еще не доросла.

– Да-да, точно! – подхватила уборщица с горячностью, слишком уж большой для простодушного согласия. – Потому я и говорю «бедняжка», и про личико ее милое сказала. Мне молодых жалко, когда с ними беда стрясется. А вам разве нет? Вот мы бы с вами тут лежали – кому от этого хуже? А такая милая барышня…

Это было для меня не слишком лестно. Однако отчитать ее я не успела: с крыльца донесся протяжный крик, кто-то рванулся к парадной двери, и вслед за этим пронзительно зазвонил звонок.

– Из управления, – невозмутимо объявил полицейский. – Откройте дверь, сударыня. Или отойдите подальше в холл, если хотите, чтобы я открыл.

Подобная грубость была совершенно излишней. Но я считала себя слишком важной свидетельницей, чтобы показывать обиду, а потому проглотила возмущение и со всем присущим мне достоинством направилась к парадной двери.

Глава II. Вопросы

Я подошла к двери. Снаружи гудела толпа: едва люди поняли, что сейчас откроют, как все подались вперед. После тишины запертого дома шум казался особенно громким, однако я все же заметила одну подробность. Уходя прошлой ночью, молодой человек не запер дверь на ключ. Она держалась только на защелке.

Я повернула ручку и открыла. Передо мной оказалась орава кричащих мальчишек, а на крыльце стояли двое господ, ожидавших, когда их впустят. На мальчишек я нахмурилась, господам улыбнулась. Один был полный, с виду добродушный, другой худощавый и несколько суровый.

Но оказанную им честь господа почему-то не оценили. Оба бросили на меня такой недовольный и неприязненный взгляд, что я слегка вскинула голову, хотя вскоре снова приняла обычный вид. Неужели с первого взгляда догадались, что в ближайшие дни я стану помехой для каждого, кто имеет отношение к этому делу?

– Это вы кричали из окна? – спросил тот, что был полнее. Зачем именно он сюда пришел, я поначалу понять не могла.

– Я, – ответила я с полным самообладанием. – Живу по соседству. Я всегда забочусь о своих соседях, вот и оказалась здесь. У меня были основания думать, что в этом доме что-то неладно, и я оказалась права. Загляните в гостиную, господа.

Они уже стояли на пороге гостиной, так что уговаривать их войти не пришлось. Полный господин вошел первым, худощавый за ним, а уж я, можете не сомневаться, от них не отстала. Вы знаете, какое страшное зрелище нас ожидало. Но эти двое, видимо, привыкли и к такому: они почти не выказали волнения.

– Я думал, этот дом пустует, – заметил второй господин, по всей видимости врач.

– До прошлой ночи так и было, – вставила я и уже собиралась рассказать обо всем, как вдруг кто-то дернул меня за юбку.

Я обернулась. Это стоявшая рядом уборщица пыталась меня предостеречь.

– Что вам нужно? – спросила я. Я не понимала ее, да и скрывать мне было нечего.

– Мне? – испуганно пробормотала она. – Ничего, сударыня, ничего.

– Тогда не перебивайте, – резко одернула я ее. Мне было досадно: такое вмешательство могло заставить усомниться в моей откровенности. – Эта женщина пришла мыть и убирать дом, – пояснила я господам. – Мы смогли войти благодаря ключу, который был у нее. Впервые я заговорила с ней полчаса назад.

Тут она проявила такую изворотливость, какой я никак не ожидала от женщины подобного вида. Мгновенно найдя другой повод для волнения, уборщица указала на погибшую и порывисто воскликнула:

– А бедняжка-то! Вы так и не уберете с нее все это? Грех оставлять ее под такой тяжестью. А вдруг она еще живая!

– Увы, на это надежды нет, – пробормотал врач, приподняв руку погибшей и снова выпустив ее.

– Впрочем… – Он покосился на спутника, и тот многозначительно кивнул. – Стоило бы приподнять шкаф, чтобы я мог проверить, бьется ли у нее сердце.

Они так и сделали. Врач наклонился и положил ладонь на ушибленную грудь несчастной.

– Мертва, – тихо сказал он. – Уже несколько часов. Как вы думаете, стоит освободить голову? – спросил он, взглянув на стоявшего рядом полного господина.

Но тот, на глазах становясь серьезнее, слегка повел пальцем в знак возражения, затем повернулся ко мне и неожиданно властно спросил:

– Что вы имели в виду, когда сказали, что до прошлой ночи дом пустовал?

– Именно то, что сказала, сударь. Дом пустовал примерно до полуночи, когда двое…

Кто-то снова потянул меня за платье, на этот раз очень осторожно. Чего добивалась эта женщина? Я даже взглянуть на нее не решилась: господа и без того были готовы усмотреть дурное в каждом моем поступке. Я осторожно высвободила юбку, шагнула в сторону и продолжила как ни в чем не бывало:

– Я сказала «двое»? Следовало уточнить: мужчина и женщина. Они подъехали к дому и вошли. Я видела их из своего окна.

– Видели? – негромко переспросил мой собеседник. К этому времени я уже решила, что он сыщик. – И эта женщина, надо полагать, та самая? – Он указал на лежавшую перед нами несчастную.

– Ну конечно. Кто же еще? Вчера я не видела ее лица, но она была молода, легко двигалась и весело взбежала на крыльцо.

– А мужчина? Где он? Здесь я его не вижу.

– Меня это не удивляет. Он ушел почти сразу после приезда, думаю, и десяти минут не прошло. Это меня и встревожило, поэтому я настояла, чтобы дом проверили. Оставить женщину одну на ночь в таком большом доме – странный поступок, совсем не похожий на Ван-Бернамов.

– Вы знакомы с Ван-Бернамами? – спросил сыщик.

– Поверхностно, – ответила я. – Но это неважно. Я знаю их репутацию: они джентльмены.

– Но мистер Ван-Бернам в Европе, – заметил он.

– У него двое сыновей.

– Они живут здесь?

– Нет, – пояснила я. – Неженатый ночует в Лонг-Бранче, а другой сейчас с женой где-то в Коннектикуте.

– Как же эта молодая пара попала вчера в дом? Кто-нибудь им открыл? – спросил сыщик.

– Нет, у господина был ключ.

– Ага, у него был ключ, – повторил сыщик.

Позже я вспоминала, каким тоном это было сказано. Но в ту минуту меня куда больше поразил странный звук за спиной, что-то среднее между судорожным вдохом и щелчком в горле. Я знала: звук издала уборщица. Как ни странно, мне послышалось в нем удовлетворение. Чем могли порадовать бедняжку мои слова, я даже представить не могла.

Я встала так, чтобы видеть ее лицо, и продолжила с присущим мне суровым самообладанием:

– А выйдя из дома, он быстро ушел. Экипаж его не ждал.

– Ага, – снова пробормотал господин, поднимая с пола один из разбросанных фарфоровых осколков.

Я же вглядывалась в лицо уборщицы. К моему изумлению, на нем сменялись чувства, которых я совершенно не могла объяснить.

Возможно, мистер Грайс тоже это заметил: он тотчас обратился к ней, хотя продолжал смотреть на осколок у себя в руке.

– А вы как оказались здесь на уборке? – спросил он. – Хозяева возвращаются?

– Возвращаются, сударь, – ответила она. Заметив, что внимание обращено на нее, женщина ловко скрыла свое волнение и вдруг заговорила так бойко, что мы все уставились на нее. – Их со дня на день ждут. Я только вчера узнала… Вчера ли? Нет, позавчера. Молодой мистер Франклин, это старший сын, сударь, очень хороший человек, очень хороший, прислал письмо: велел дом приготовить. Я уж не в первый раз для них убираю, сударь. Как только получила у управляющего ключ от полуподвала, так сразу пришла и весь вчерашний день работала, полы мыла, пыль вытирала. Я бы и сегодня с утра продолжила, да муж заболел. Пришлось идти в лечебницу за лекарством. Вот и добралась только к полудню, а тут эта дама с полицейским стоят. Очень хорошая дама, сударь, очень хорошая, мое ей почтение.