Пришло время платить чужие долги

— И какие? — с усмешкой спросила Лера, и в её голосе прозвучала не насмешка, а желание понять, есть ли в этом всём хоть какой‑то смысл.

— Путешествовать по миру, например. Дать хорошее образование детям, когда они появятся. Опять же, жена может не работать и не будет ни в чём нуждаться, — перечислял он, что приходило в голову, и в этих словах звучала не мечта, а скорее список пунктов из какого‑то делового плана, где счастье измерялось в возможностях.

— Ага, — девушка смеялась практически в голос, но в этом смехе не было веселья — скорее горькая ирония. — Путешествовать… сомневаюсь, что у тебя есть на это время. Скорее всего, ты практически всегда на работе. Жена… её ещё надо найти. Уверена, что в голове постоянно возникает мысль: вдруг она со мной только из‑за денег. Ну или брак по расчёту, чтоб объединить капиталы. Дети… тут, конечно, образование, дорогие игрушки, потом одежда, машины. А в конечном итоге — брак по расчёту с каким‑нибудь партнёром. И ещё повезёт, если детей поженят, а не просто отдадут дочь за престарелого партнёра. Так вот я и спрашиваю, какие возможности открывают деньги?

— Как‑то у тебя всё слишком пессимистично, — парень пристально посмотрел на неё, и в его взгляде не было осуждения — только удивление, смешанное с лёгкой тревогой. — Чувство, что ты всё это прошла.

— Нет, просто наслышана, — она сменила позу, подогнув ноги под себя, и этот детский, почти беззащитный жест вдруг сделал её слова менее резкими, более человечными. — Быть простым человеком проще. Отработал — и весь вечер свободен. В выходные можно встретиться с друзьями или родителями. Замуж выйдешь по любви, а не потому, что папа сказал. Никто тебя не трогает, и лицо держать на всяких мероприятиях не нужно.

— А я смотрю, тебя тема свадьбы всё не отпускает, — заметил Асхат, и в его интонации не было насмешки — скорее попытка перевести разговор на что‑то менее болезненное.

— Причём тут свадьба, я тебе примеры привожу и в той, и в другой жизни, — начала заводиться Лера, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения — не на Асхата, а на всю эту ситуацию, на эту роскошь, которая казалась ей позолоченной клеткой. — Ладно, пойду я, там должны платье привезти на завтрашний вечер, — девушка быстро поднялась наверх, и её шаги прозвучали торопливо, будто она убегала не от разговора, а от самой себя.

«Чёрт дёрнул меня начать философствовать. Сидела бы молча кивала. Главное, чтоб думать усиленно не начал над тем, что я сказала. О платье и правда привезли», — думала она, поднимаясь по лестнице, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом, будто дом шептал ей: «Ты здесь чужая».

Лера достала платье из пакета. Шёлковое, в пол, ярко‑красного цвета, чтобы выделяться из толпы — цвета, к которому она как раз не стремилась, цвета, который кричал о ней громче, чем она хотела. С правой стороны разрез до середины бедра, дерзкий и откровенный, сверху — V‑образный вырез и тоненькие бретельки, едва удерживающие ткань. К платью прилагались открытые босоножки на высокой шпильке — благо ходить на них Лера умела, и эта маленькая уверенность была сейчас как глоток свежего воздуха. Комплект нижнего белья в тон платья — кружевные стринги и такой же бюстгальтер без бретелек. Даже размер её. Грудь у Леры была аккуратненькая, двоечка, и в этом тоже была своя хрупкость, своя незащищённость. Тут же лежала бордовая бархатная коробочка. Недолго посомневавшись, Валерия открыла крышку. Внутри лежало золотое колье с замысловатым плетением и россыпью бриллиантов, а в комплекте — удлинённые серьги. Холодный блеск камней завораживал и пугал одновременно.

«Боже, это же стоит целое состояние», — прошептала она, и в груди всё сжалось от неловкости и страха: ей казалось, что она наделает ошибок, испортит эту красоту, не оправдает доверия.

Она сложила всё в пакет и убрала в шкаф, только платье повесила на плечики, чтобы не помялось. Ткань струилась, как живая, переливаясь в свете лампы, и от этого движения по коже пробегали мурашки — то ли от предвкушения, то ли от страха.

Время подходило к ужину, и девушка решила спуститься вниз. Тем более после увиденного у неё появились вопросы к хозяину дома. К счастью, мужчины уже сидели за столом и что‑то бурно обсуждали, ожидая ужина, и их голоса, громкие и уверенные, на секунду вернули Лере ощущение реальности — здесь были обычные люди, даже если они ворочали миллионами. При появлении девушки они резко замолчали, и эта внезапная тишина была громче любого крика.

— Ты сам выбирал мне наряд на завтрашний вечер? — обратилась она с порога к Баграту, и голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри.

— Нет. Передал размеры и описал твою внешность своей секретарше. А что? Что‑то не подошло? — забеспокоился он, и в этой заботе, пусть и неловкой, было столько тепла, что Лера на секунду забыла, зачем пришла.

— Да нет, с этим порядок. А ты видел, что она купила?

— Нет. Люблю сюрпризы. Завтра увижу. Я ей полностью доверяю. Катя ещё ни разу не ошибалась, — он говорил спокойно, уверенно, и эта уверенность вдруг показалась Лере почти невыносимой — ей хотелось, чтобы он волновался так же, как она, чтобы хоть кто‑то разделил с ней этот груз.

— Понятно. Но ты хотя бы в курсе, что там очень дорогое колье?

— Не такое уж оно и дорогое, — отмахнулся он, и в этом небрежном жесте было столько привычной роскоши, что Лера почувствовала себя ещё более чужой.

Лера присела за стол, а мужчины продолжили разговор, и она вдруг остро ощутила себя лишней, как деталь, которая не подходит к этому механизму.

— Надеюсь, неприятных сюрпризов не будет, — заговорил Баграт, и в его голосе звучала такая напряжённая надежда, что Лере стало его почти жаль. — Не хочу, чтоб что‑то испортило завтрашний вечер. Я долго шёл к этому дню. Не так давно и не надеялся выйти на новый уровень. Если бы тогда упырю эта афера удалась, мне бы пришлось несладко.

— Да забудь ты уже об этом, — не унывал Асхат, пытаясь развеять мрачные тучи, которые сгущались над другом. — Ты его обскакал, теперь можешь расслабиться.

— Да не могу я расслабиться, — взвинченно парировал Баграт, и в его словах звучала не бравада, а настоящая, живая тревога человека, который слишком много поставил на кон. — Мне кажется, они продолжают что‑то плести за моей спиной. Не хочу снова узнать об этом в последний момент.

— Да нет у них других точек давления. Что они могут придумать?

— Не знаю. Но чувствую. Если нет, то скоро появятся. Я это нутром ощущаю, — он постучал себя по груди, и этот жест был таким простым, таким человеческим, что на секунду стер все границы между ним и Лерой.

— Ну вот, что я говорила! — не удержалась Лера и влезла в разговор, и её слова прозвучали не как упрёк, а как крик души, уставшей от этой бесконечной гонки. — От денег только проблемы, а чем их больше, тем проблем больше, — Асхат усмехнулся, но в его усмешке не было насмешки над ней — скорее признание того, что она попала в самую точку.

— О чём это она? — не понял Баграт, и его лицо на секунду стало непроницаемым, как каменная маска.

— Лерочка считает, что деньги — это зло, — с многозначительным видом выдал Асхат, и в его тоне не было иронии — скорее попытка защитить её от этой внезапной бури. — Пообщались мы тут недавно. Знаешь, занятные мысли у неё в голове.

— Когда это вы успели пообщаться? — лицо Баграта стало каменной маской, и в этой внезапной холодности было столько ревности, столько собственнического чувства, что Лера на секунду почувствовала себя не гостьей, а предметом спора.

— Пока ты в кабинете сидел, — улыбался во все тридцать два зуба Асхат, и его улыбка вдруг стала казаться Лере не такой уж беззаботной — в ней мелькнула тень понимания, что он играет с огнём.

— Ничего особенного, — решила разрядить обстановку за столом Лера. — Ты спросил, я ответила. Это сугубо моё мнение, и я его никому не навязываю.

— И что за мнение? — Рат сверлил её взглядом, и в этих тёмных глазах было столько напряжения, что казалось, воздух между ними искрит.

— Если вкратце, то много денег приносят много проблем, причём не только тебе, но и всей семье, — она говорила спокойно, но внутри всё дрожало, как натянутая струна.

— В мою семью проблемы принесло как раз их отсутствие, — очень жёстко высказался Баграт, и от этой фразы по спине Леры пробежал холодок — в ней звучала такая боль, такая старая, застарелая обида, что девушка невольно поежилась.

— Рат, успокойся, — попытался осадить его друг, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ человека, который знает, когда нужно остановить лавину.

— Ещё раз повторяю, — Валерия выпрямилась и со всей серьёзностью парировала, и в этот момент она вдруг перестала быть испуганной девочкой — перед ними сидела молодая женщина, которая умела держать удар. — У каждого своё мнение. Я не навязываю свою точку зрения. Просто сказала то, что думаю, — она поднялась со своего места. — Знаете, я не голодна. Я, наверное, пойду, — и быстрым шагом направилась к выходу, чувствуя на себе два взгляда — один полный вины, другой — беспокойства.

— Вот чего ты завёлся, — услышала она реплику Асхата, и эта простая фраза на секунду согрела её, как тёплый плед в холодный день.

Лёжа на кровати и разглядывая потолок, по щеке девушки скатилось пара слезинок от обиды. Они были не горькими, а скорее усталыми, как капли дождя на пыльном стекле.

«Зачем так психовать? Что я такого сказала? Целый день ходит без настроения, а срывается на мне. Нашёл девочку для битья. Всё, погостили — и будет! Послезавтра я уезжаю, и точка», — мысленно твердила она, пытаясь убедить себя, что сможет уйти, что не останется здесь, не позволит себе привязаться к этому дому, к этим людям, к этому мужчине, который заставлял её сердце биться быстрее, а душу — болеть.

Через полчаса в дверь постучали. Тихий, осторожный стук, будто человек за дверью боялся нарушить её одиночество.

— Можно? — на пороге стоял Баграт. Его плечи были чуть опущены, а во взгляде читалась не привычная уверенность, а уязвимость, редкая и оттого ещё более ценная.

— Конечно. Это же твой дом, — Валерия села в кровати, скрестив ноги, и этот простой, почти детский жест вдруг сделал её менее отстранённой, менее недоступной.

— Я хотел извиниться, — он прошёл и опустился рядом на край кровати, и его движения были такими осторожными, будто он боялся спугнуть её, как дикую птицу. — Из‑за предстоящего торжества весь на нервах. Прости, что сорвался на тебя.

— Прощаю, — тихо сказала Лера, и эти два слова прозвучали как мост, перекинутый через пропасть обиды.

Повисла неловкая пауза. Они продолжали смотреть друг другу в глаза, не зная, что ещё сказать, и в этой тишине было столько невысказанного, что воздух казался густым, почти осязаемым.

— Может, ты всё‑таки спустишься, поешь? — нарушил молчание Баграт, и в его вопросе прозвучало не требование, а тихая забота, которую он не умел выражать иначе.

— Я правда не голодна, — девушка опустила голову и уставилась на свои руки, и в этом жесте была не обида, а усталость, желание просто побыть одной, чтобы никто не пытался её починить.

— Значит, всё ещё обижаешься? — он обхватил её подбородок двумя пальцами, приподнял и заглянул в глаза, и в этом прикосновении не было ни давления, ни попытки подчинить — только просьба увидеть его, услышать, понять. — Как мне загладить свою вину?

— Я правда не обижаюсь. Просто есть не хочется, — почти шептала она, и от его прикосновения всё переворачивалось внутри, а дыхание сбивалось, как у человека, который долго бежал и наконец остановился. Всё, о чём она сейчас могла думать, так это о том, как сильно хочет повторения поцелуя, как жаждет снова почувствовать себя живой, нужной, желанной.

— Ты меня не обманываешь? — Баграт наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её кожи, обжигая, как тёплый ветер.

— Нет, — прошептала Лера и облизнула нижнюю губу. В этом едва заметном движении было столько неосознанной нежности, что у Баграта что‑то внутри дрогнуло, будто тонкая струна натянулась до предела и вот-вот порвётся. Это движение привлекло взгляд мужчины, приковало к себе, лишая способности думать, рассуждать, взвешивать последствия.

Он наклонился ещё ближе, и время будто замедлилось, растягиваясь, как тягучий янтарь, в котором застывают мгновения. Его губы смяли её губы — не грубо, но решительно, словно он пытался удержать ускользающий момент, схватить его и спрятать в себе, чтобы потом, когда всё рухнет, можно было вспомнить: был миг, когда он позволил себе быть не хозяином положения, а просто мужчиной, который хочет эту женщину. Валерия сразу ответила на поцелуй — не с пылкой страстью, а с той искренней, почти отчаянной жаждой быть нужной, которую невозможно сыграть.

Одной рукой он обхватил её затылок, будто боялся, что она исчезнет, растворится, как утренний туман под первыми лучами солнца. Второй рукой провёл по спине, осторожно, но настойчиво, словно запоминая каждый изгиб, каждую линию, каждый миллиметр её кожи. Лера несмело положила свои ладошки на мужские плечи, и в этом робком прикосновении было больше доверия, чем в любых клятвах. Её пальцы слегка дрожали, и эта дрожь передавалась ему, смешиваясь с его собственным напряжением.

Страсть между ними разгоралась, как костёр из сухих веток: сначала робкие искры, потом первые языки пламени, а затем — жар, от которого становилось трудно дышать. В какой‑то момент Баграт уложил девушку на кровать и подмял под себя, но даже в этой властности не было грубости — скорее отчаянная попытка удержать контроль, который ускользал сквозь пальцы, как вода. Рука его стала блуждать под маечкой, поглаживая живот и грудь, и каждое прикосновение рождало новую волну мурашек, которые бежали по коже, оседая тягучим, горячим желанием внизу живота.

Дыхание Валерии участилось, стало прерывистым, неровным, как у человека, который долго бежал и наконец остановился, но сердце всё ещё колотится где‑то в горле. Сердце стучало как бешеное, заглушая все остальные звуки, даже тихий шорох ткани и едва уловимый скрип пружин кровати. Желание закручивалось тугой спиралью, готовой взорваться в любой момент, и в этой спирали сплетались самые противоречивые чувства: страх, что сейчас это произойдёт впервые, и отчаянное, почти болезненное желание, чтобы это случилось именно с ним — с этим мужчиной, в чьих глазах она видела не только страсть, но и что‑то большее, чему пока не могла подобрать названия.

Баграт поднял мешающую майку вверх, обнажая её плечи, и на секунду замер, будто пытаясь запечатлеть этот миг в памяти — её раскрасневшиеся щёки, полуприкрытые глаза, дрожащие ресницы, лёгкий изгиб губ. Потом он припал губами к её груди, и мир сузился до этих прикосновений, до ощущения её кожи, до её тихого, сдавленного стона, который отозвался в нём чем‑то древним, глубинным, почти животным. Один сосок он втянул в рот, а второй зажал и медленно крутил двумя пальцами, и от этой контрастной ласки тело Леры пробивала мелкая дрожь, похожая на электрические разряды, пробегающие по нервам и заставляющие сжиматься от наслаждения.

В какой‑то момент мужчина оторвался от её груди и заглянул в глаза девушки, затянутые поволокой желания. Его собственные глаза были тёмными, почти чёрными, в них бушевали эмоции, которые он не мог и не хотел скрывать. Он тяжело дышал, и каждый вдох давался ему с трудом, будто воздух стал густым и тяжёлым.

— Господи, что я творю? — он резко отстранился, схватился за голову, сжимая волосы пальцами, словно хотел причинить себе боль, чтобы заглушить другую, куда более сильную. — Я не должен был… Рядом с тобой я не могу держать себя в руках… Прости, — он поднялся и стал пятиться к двери, будто она была единственным спасением, единственным шансом не сорваться снова. — Прости, я буду держать себя в руках. Я больше не перейду эту грань, — он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем хотел, и этот звук отозвался в комнате глухим эхом, похожим на удар колокола, возвещающего о чём‑то безвозвратно ушедшем.

Лера лежала в недоумении, глядя в потолок, по которому скользили тусклые отсветы уличного фонаря. В комнате стало непривычно тихо, и эта тишина давила сильнее любого шума. Она чувствовала, как желание постепенно отступает, сменяясь неловкостью и горьким чувством непонимания.

«Что произошло? Почему он ушёл? Что я сделала не так? Может, я была слишком пассивной, и он догадался, что я девственница?» — эти мысли кружились в голове, как осенние листья в порыве ветра, цепляясь за самые болезненные уголки сознания.

Валерия села и поправила майку, прикрывая обнажённые плечи. Ткань казалась холодной, чужой, и это ощущение только усиливало дискомфорт. Она поднялась, чувствуя себя опустошённой и одновременно переполненной эмоциями, которые не знала, куда деть. Девушка отправилась в ванную комнату, чтобы принять контрастный душ — не столько ради свежести, сколько ради того, чтобы привести мысли в порядок, смыть с себя эту неловкость, эту горечь непонимания, эту сладкую боль желания, которое так и осталось неудовлетворённым. Струи воды били по коже, то обжигая, то остужая, и с каждой секундой Лера чувствовала, как понемногу возвращается способность мыслить здраво.

День приёма выдался волнительным с самого утра. Бессонная ночь оставила на лице лёгкие тени, которые стилист потом будет старательно маскировать, но сейчас они казались Лере метками её внутреннего напряжения. Баграт старательно избегал показываться ей на глаза: если они и сталкивались случайно в коридорах, он тут же находил какой‑нибудь предлог, чтобы уйти, и его торопливые шаги эхом отдавались в пустых комнатах, словно он убегал не от неё, а от самого себя.

К десяти прибыл стилист и две его помощницы. И началось что‑то невероятное: маникюр, педикюр, маски для лица, макияж и причёска. Комната наполнилась запахом косметики, тихим шелестом упаковок, приглушёнными голосами и едва уловимым напряжением, которое витало в воздухе, как статическое электричество перед грозой.

— Можно мне подкрасить корни? — уточнила Лера, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно проскальзывали нотки неуверенности.

— Это не обязательно. Почти ничего не заметно, — ответил стилист, внимательно рассматривая её волосы при ярком свете лампы. — Я так понимаю, вы совсем недавно красили волосы?

— Да, но хотелось бы, чтоб никто не увидел. Все должны думать, что это мой натуральный цвет. Поэтому я часто подкрашиваю корни, — постаралась объяснить Валерия, и в этих словах звучала не капризность, а желание просто быть собой, не притворяться кем‑то другим, даже если этот другой — она же, только более эффектная и уверенная.

— Хорошо, всё сделаем в лучшем виде, — согласился стилист с лёгкой улыбкой, в которой не было ни снисхождения, ни раздражения — только профессиональная уверенность человека, который знает, как превратить сомнения в уверенность.

Лере казалось, что прошла уже целая вечность. Время тянулось мучительно медленно, растягиваясь на бесконечные минуты, каждая из которых была наполнена какими‑то процедурами, прикосновениями чужих рук, незнакомыми запахами и ощущениями, от которых хотелось спрятаться. Она не любила салоны красоты, предпочитала сама приводить себя в порядок: ей нравилось самой выбирать оттенок помады, самой укладывать волосы, самой решать, какой образ ей ближе. И с Багратом спорить не стала — просто кивнула, соглашаясь на всё, что он предлагал. Но, если бы она знала, что это выльется в семь часов различных «экзекуций», то, несомненно, воспротивилась бы, пусть даже и вежливо, но твёрдо.

Волосы ей подняли наверх, оголяя шею, и эта открытость показалась Лере почти интимной, будто она выставляла напоказ не только свою красоту, но и свою уязвимость. И когда она, полностью одетая, подошла к зеркалу, то потеряла дар речи. На неё смотрел совершенно другой человек: не та растерянная девушка, которая неделю назад переступила порог этого дома, а эффектная молодая женщина, в чьих изумрудных глазах читалась не только красота, но и сила, и лёгкая тень тайны.

Макияж подчёркивал её глаза, делая их ещё более яркими, почти гипнотическими. Нежно‑розовая помада чуть увеличивала губы, придавая им соблазнительную полноту. Общий образ делал её чуточку старше, но нисколько не портил — напротив, он словно снимал с неё невидимую вуаль скромности, позволяя увидеть настоящую Леру: ту, которая может быть не только застенчивой, но и смелой, не только уязвимой, но и сильной.

В отражении стояла девушка, знающая себе цену, и Лере очень даже нравился этот образ. Он придавал уверенности, которой ей так не хватало, и, глядя на себя, она вдруг подумала, что, возможно, сегодня ей удастся не просто пережить этот вечер, а прожить его по‑настоящему, не прячась за чужими ожиданиями и страхами.

Сделав глубокий вдох, она направилась к лестнице. Воздух в доме казался густым, почти осязаемым, будто сам особняк затаил дыхание в предвкушении чего‑то важного. Лера шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди лёгким трепетом, смешанным с азартом. Она предвкушала реакцию Баграта — и это предвкушение было похоже на искру, бегущую по фитилю: вот‑вот вспыхнет, и мир озарится новым светом.

Он стоял у подножья лестницы и разговаривал с Асхатом. Тот первый увидел девушку и застыл, не в силах отвести взгляд. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на изумление, смешанное с восхищением, и даже лёгкая тень растерянности — будто он увидел не просто красивую женщину, а явление, выходящее за рамки привычного. Баграт повернулся и тоже замер. Впервые Валерия увидела на лице мужчины столько эмоций сразу: там было и удивление, словно он не верил своим глазам, и восхищение, от которого у неё защемило где‑то под рёбрами, и ещё что‑то, чего она никак не могла уловить — что‑то глубокое, почти болезненное, будто он увидел в ней не только красоту, но и отражение собственных потаённых желаний.

Когда она спустилась вниз, Баграт сразу предложил ей свою руку — не как формальность, а как молчаливое обещание: «Я здесь, я не дам тебе упасть». Лера приняла её с лёгкой улыбкой, и в этом жесте было столько доверия, что на секунду весь окружающий мир перестал существовать. Остались только его тёплая ладонь, её пальцы, едва касающиеся его рукава, и этот миг, который хотелось растянуть на целую вечность.

— Девушка в красном, как вы прекрасны! — вновь раскланялся в комплиментах Асхат, и его голос прозвучал чуть громче обычного, будто он пытался скрыть собственное волнение за показной галантностью. Баграт лишь покачал головой, но в его взгляде не было раздражения — скорее тихая гордость, смешанная с облегчением, что она здесь, рядом с ним.

— Ты выглядишь просто потрясающе, — он улыбнулся ей, наверное, впервые так искренне, так непринуждённо. Эта улыбка ему так шла — она стирала с его лица привычную жёсткость, обнажая что‑то уязвимое, почти мальчишеское, и от этого Лере хотелось улыбаться в ответ ещё шире. — Это самый великолепный сюрприз за всю мою жизнь, — добавил он тихо, так, чтобы слышала только она, и эти слова легли на душу тёплым, мягким пледом, укрывая от всех страхов и сомнений.

Они вышли в сад, где уже были накрыты столы и вовсю общался народ. Воздух был напоён ароматом ночных цветов и лёгким запахом дыма от декоративных фонарей, которые отбрасывали на дорожки причудливые тени. Навскидку было около пятидесяти человек, и Лера невольно подумала: «Ничего себе, только самые близкие!» — эта мысль скользнула в голове горькой усмешкой, но она тут же спрятала её за безупречной улыбкой.

Около часа они ходили между гостями, общались, Баграт представлял Леру как свою спутницу. Ничего определённого, никаких громких заявлений, но и не оставлял её без внимания — каждое его движение, каждый взгляд, брошенный в её сторону, говорил громче любых слов: «Ты важна для меня». Валерия держалась достойно: улыбка не сходила с её лица, осанка оставалась прямой, а в глазах читалась не надменность, а спокойная уверенность женщины, которая знает себе цену.

Они шли к ещё одной паре, когда Баграта окрикнул мужчина. Его голос прозвучал резко, властно, как удар хлыста, и Лера невольно вздрогнула.

— Баграт Артакович! Не почтите ли и меня своим вниманием? — интересовался мужчина, и в его интонации было столько самодовольства, что у Леры по спине пробежал неприятный холодок.

Они остановились и обернулись.

«Боже!» — Лера чуть сильней сжала локоть Баграта, но улыбку не потеряла. Её пальцы впились в ткань его пиджака, словно это был единственный якорь в внезапно нахлынувшем шторме.

— Познакомишь со своей дамой? — он с улыбкой перевёл взгляд на Леру, и улыбка стала спадать, сменяясь пристальным, почти хищным вниманием. Он разглядывал её так, будто пытался проникнуть сквозь кожу, добраться до самой сути. — Лика? — неуверенно спросил он. — Анжелика, это ты? — уже увереннее задал вопрос, и в его голосе прозвучало что‑то такое, от чего Лере захотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой.