Пришло время платить чужие долги

Как вообще могло так случиться, что её отдали в счёт уплаты долга, как вещь какую‑то? Было ясно только одно: нет времени раскисать. Один раз в своей жизни ей уже удалось выбраться из безвыходной ситуации — и тогда казалось, что спасения нет, что всё кончено. Так и сейчас выберется, надо только взять себя в руки и начать мыслить здраво. Но от страха руки тряслись, а мозг отказывался работать, чтобы выдать хоть одну разумную мысль, будто в панике он просто отключился, оставив её одну на растерзание страху. Хотя неудивительно: характер у девушки был специфический. В любой ситуации, даже самой страшной, со стороны Лера выглядела гораздо спокойней, чем внутри. Она умела держать лицо, эмоции всегда должны быть под контролем — этому она научилась ещё в детстве, когда приходилось улыбаться, даже если внутри всё кричало от боли. Действий не предпринимала всегда до самой последней секунды, как говорится, лишь когда пятки гореть начинают, только тогда и действует. Только не всегда ожидаемо. Может просто впасть в истерику, а может ринуться в бой, даже с неравным противником. Думать, как правило, начинала уже гораздо позже, когда адреналин немного спадал и мир снова обретал чёткие очертания.

Тем временем мужчина стал медленно приближаться, его шаги были тихими, но от этого казались ещё более угрожающими, будто он нарочно старался не шуметь, чтобы застать её врасплох. Он пристально вглядывался в лицо девушки, будто пытался прочитать в нём что‑то, что могло бы оправдать то, что он собирался сделать. Наконец, он присел на край кровати. Взгляд тёмных глаз был нечитаемым, непроницаемым, как чёрная вода, в которой ничего не видно. На лице ни одной эмоции, будто он надел маску, за которой скрывалось всё, что он чувствовал. Схватив край покрывала, он стал медленно его стягивать с Леры, оголяя её хрупкие плечи, и это медленное, нарочито неторопливое движение было страшнее любого крика, потому что в нём была уверенность в собственной безнаказанности.

— Пожалуйста, не надо, — жалобно взмолилась она, и её голос прозвучал так тихо, так беспомощно, что ей самой стало стыдно за эту слабость, но она ничего не могла с собой поделать.

— Так зачем ты пришла сюда работать, если боишься и не хочешь? — заговорил он тихим басом с хрипотцой, и в этом голосе не было ни злости, ни раздражения, только холодная, отстранённая заинтересованность, будто он спрашивал о чём‑то обыденном, вроде погоды или расписания поездов. — Вижу, что совсем молоденькая. Что ж заставило тебя пойти на это?

— Я и не хотела сюда попасть, — несмело начала Лера, её голос дрожал, но она старалась говорить чётко, чтобы каждое слово доходило до него, чтобы он услышал её, понял, что она не хотела этого. — Меня парень обманул. Сказал, у него здесь дела, а сам меня за долги оставил. Я пыталась объяснить и домой уйти, но меня не отпустили, — на глаза стали наворачиваться слёзы, горячие и тяжёлые, они мешали видеть, но она не хотела плакать, не хотела показывать свою слабость. — Мне всего семнадцать, — шмыгая носом, закончила она, и в этих словах было столько боли и обиды, что они повисли в воздухе, как тяжёлый запах, который невозможно игнорировать.

— Что?! — Баграт Артакович поменялся в лице. Его глаза стали наливаться кровью, в них вспыхнул гнев, резкий и яркий, как вспышка молнии в тёмном небе. — А ну‑ка, пойдём! — он схватил её за руку и потянул за собой, и в этом движении не было ни грубости, ни жестокости, скорее, это была решимость человека, который увидел несправедливость и не собирался с ней мириться.

Валерия с перепугу даже плакать перестала, страх сменился растерянностью, она не понимала, что происходит, но была благодарна за то, что её уводят из этой комнаты, прочь от того, что должно было случиться. Баграт вывел её из комнаты.

— Какие‑то проблемы? — спросил стоявший у двери охранник, его голос звучал лениво, будто происходящее его не касалось, будто он просто выполнял свою работу, не задумываясь о том, что за ней стоит.

— Захлопнись! — рявкнул мужчина, устремляясь вверх по лестнице, и в этом рыке было столько силы, что охранник даже не подумал возразить, просто отступил в сторону, растворяясь в тени коридора.

Лера практически бежала за ним, её ноги едва поспевали за его широкими шагами, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. Баграт остановился и отпустил руку девушки только в кабинете Филиппа.

— Что за херня?! Бархатов! — злобно гаркнул он, и его голос заполнил комнату, вытесняя из неё весь остальной шум, заставляя всех остальных замолчать и прислушаться.

— В чём проблема? Ерепениться что ли? — привстал он со своего кресла, его лицо выражало лёгкое раздражение, будто ему мешали заниматься важными делами. — Сейчас всё решим. Подберём другую девушку, а с этой мы воспитательную беседу проведём.

— Сейчас я с тобой воспитательную беседу проведу, — зашипел Баграт, и в его голосе звенела такая угроза, что даже Филипп на мгновение замер, почувствовав, что переступил черту. — Какого х** ты мне малолетку подсунул, я тебя спрашиваю?!

— А, так если проблема только в этом, — чуть расслабился Филипп, будто нашёл лазейку, способ выкрутиться из неприятной ситуации. — Сейчас найдём постарше.

— Не надо мне никого искать. Настроение пропало. Её я забираю, — он вновь взял Валерию за руку, и на этот раз его хватка была не жёсткой, а скорее защитной, будто он хотел показать, что теперь она под его опекой. — И не советую мне препятствовать, если проблем не хочешь, — Баграт зло сверкнул глазами, и в этом взгляде было столько силы и уверенности, что Филипп понял: спорить бесполезно.

С этими словами он вывел девушку из кабинета. Зашёл в соседнюю дверь, а вышел уже с кожаной курткой в руках. Накинул её на плечи Леры. Куртка была намного больше, и девушка в ней буквально утонула, но это ощущение тяжести, плотной ткани, окутавшей её, принесло неожиданное чувство защищённости. Тепло чужой вещи мгновенно стало проникать под кожу, принося расслабление и покой. Ноздри стал щекотать мужской парфюм — древесный запах с нотками лёгкого бриза, он кружил голову, смешиваясь с запахом кожи и чего‑то ещё, неуловимого, но очень надёжного.

Оказавшись на улице, Лера вдохнула полной грудью. Воздух свободы был таким свежим, таким чистым, что на мгновение ей показалось, будто она наконец‑то проснулась после долгого, тяжёлого кошмара, и теперь мир снова стал нормальным, правильным, добрым. Ещё никогда девушка так не радовалась свободе, не чувствовала её каждой клеточкой своего тела. Она настолько погрузилась в свои мысли, в это чувство освобождения, что не заметила, как мужчина остановился у машины и повернулся к ней. Лера со всего маху влетела в твёрдую накачанную грудь. Баграт машинально приобнял её за талию, удерживая равновесие, и в этом жесте не было ничего лишнего, только мгновенная реакция сильного человека, который не хочет, чтобы кто‑то пострадал. Валерия подняла голову и встретилась с карими глазами. Этот тёмный взгляд настолько завораживал, что терялось ощущение времени и реальности, мир вокруг будто замер, оставляя только их двоих в этом маленьком, замкнутом пространстве. Мужчина первый пришёл в себя и отстранился, открыл заднюю дверь чёрного тонированного джипа. Валерия забралась в машину, предвкушая, что скоро окажется дома и весь этот кошмар закончится, растворится, как утренний туман под лучами солнца.

Пытаясь настроить себя на положительные эмоции, Лера погрузилась в собственные мысли. «Баграт оказался не таким уж плохим, как выглядит внешне. Нет, бесспорно, он вполне привлекательный мужчина, но выглядит так, словно готов убивать. И всё же спас меня. Надо будет как‑нибудь отблагодарить его. Только сейчас у меня нет денег. Не думала, что буду жалеть, что лишилась их. Всегда думала, деньги — это зло, и они приносят только проблемы. Теперь как нельзя кстати они мне понадобились, но, увы. Может, сказать банальное спасибо и оставить свой номер телефона. Может, понадобится… ну, не знаю… квартиру убрать что ли. Хотя бред, конечно. Наверняка у него куча прислуги. Да и денег в достатке. А что тогда? Он мне жизнь спас… можно так сказать. Чтоб отплатить, наверное, тоже жизнь ему спасти надо. В порядке бреда наняться к нему в телохранители. Смешно, но равноценной оплаты у меня нет. Буду надеяться, что хватит простого спа…»

Дверь машины открылась, вырывая Леру из мыслей. Она быстро выпрыгнула из машины и только потом заметила, что Баграт не домой её привёз.

— А где это мы? — спросила она, оглядываясь по сторонам, и в её голосе прозвучало лёгкое недоумение, которое быстро сменялось тревогой.

Перед ними располагался двухэтажный особняк с достаточно большой территорией, огороженной высоким забором. Каменные дорожки, красивый сад, освещённый уличными фонариками, выглядели аккуратно и ухоженно, но в этой красоте было что‑то отстранённое, будто дом был создан не для уюта, а для демонстрации статуса. Всё смотрелось красиво и, несомненно, дорого, но не гостеприимно.

— Это мой дом, — пояснил он, хотя Лера и так уже догадывалась, и от этих слов по её спине пробежал лёгкий холодок, не от страха, а от осознания, что история ещё не закончилась, что впереди её ждёт что‑то новое, неизвестное.

— Я думала, вы меня отвезёте ко мне домой, — проговорила она, и в её словах прозвучала не претензия, а тихая надежда, которая ещё не успела угаснуть. Червячок сомнения, что история ещё не закончилась, стал прокрадываться в сердце, холодный и настойчивый, как капля воды, падающая на камень.

— Поживёшь пока у меня. Филипп может попытаться вернуть тебя обратно, — Баграт двинулся к дому, его шаги звучали уверенно, будто он точно знал, что делает, и не собирался ни с кем это обсуждать.

Лере ничего не оставалось, как последовать за ним.

— А как долго мне у вас гостить? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскальзывала тревога, тонкая и острая, как лезвие.

— Пока не знаю, — коротко ответил он, не оборачиваясь, и в этой лаконичности было столько окончательности, что спорить не имело смысла.

Он остановился посреди гостиной, и Лера замерла на пороге, будто боялась нарушить эту непривычную тишину. Просторная светлая комната с панорамными окнами казалась островком покоя после всего пережитого: сквозь стекло лился мягкий вечерний свет, окрашивая стены в тёплые золотистые оттенки, а воздух здесь был другим — чистым, без той тяжёлой, душной примеси страха, которая пропитала комнату в клубе.

Дорогой паркет под ногами был отполирован до зеркального блеска — на его гладкой поверхности плясали солнечные зайчики, словно комната пыталась улыбнуться Лере, показать, что здесь безопасно. Мебель не кричала о богатстве, но выдавала безупречный вкус: два массивных дивана из кремовой кожи стояли друг напротив друга, разделённые стеклянным журнальным столиком, прозрачным и лёгким, будто застывшая капля воды. На противоположной от окон стене располагался камин — большой, основательный, с тёмной каменной отделкой, он выглядел так, будто был сердцем этого дома, способным согреть не только тело, но и душу. Напротив камина стояли два кресла в тон диванам, приглашая присесть, выдохнуть и наконец-то позволить себе расслабиться. В углах располагались большие красивые растения — их сочные зелёные листья тянулись к свету, добавляя комнате живой, естественной гармонии. Лера не разбиралась в цветах, чтобы определить их названия, но ей нравилось, что они здесь есть: в их спокойном, неторопливом росте было что-то умиротворяющее, будто сама природа говорила: «Здесь ты в безопасности».

Тут же находилась чуть изогнутая лестница с деревянными поручнями, ведущая на второй этаж. Тёплый оттенок дерева контрастировал с холодом металла и стекла в остальной обстановке, делая лестницу почти домашней, зовущей подняться выше, туда, где можно спрятаться от всего мира. Сбоку от неё была дверь, а чуть поодаль — ещё несколько дверей, словно дом хранил множество секретов за своими стенами. Одна из них была настежь открыта, и из неё просматривалась столовая: длинный стол из тёмного дерева, стулья с резными спинками, хрустальная люстра, мягко рассеивающая свет. Всё выглядело не как музейная экспозиция, а как пространство, где действительно живут, где по утрам пьют кофе, а вечерами обсуждают прошедший день.

«Неплохой интерьер, ничего вызывающего и вычурного, — подумала Лера, и в этой мысли прозвучало тихое облегчение. — Здесь не пытаются ослепить роскошью, здесь просто дают почувствовать, что ты не на витрине».

— Пойдём, покажу тебе комнату, в которой ты сможешь остановиться, — с этими словами Баграт стал подниматься на второй этаж, его шаги звучали уверенно и ровно, будто он точно знал, что делает, и был готов нести ответственность за свои решения.

Второй этаж делился коридором на две части. Слева и справа было по три двери, каждая из которых скрывала свою историю, свою атмосферу. Пространство здесь было чуть более камерным, интимным, будто этаж был создан для того, чтобы укрывать, прятать от чужих глаз.

— Это моя, — указал Баграт на первую дверь слева, и в этом коротком жесте прозвучало не хвастовство, а простое обозначение границ: «Это моё, но я не собираюсь вторгаться в твоё». — Вот эта будет твоей, — он открыл последнюю дверь справа, и в его голосе прозвучала неожиданная мягкость, будто ему было важно, чтобы Лере понравилось.

Девушка несмело заглянула в комнату. Слева от двери располагался платяной шкаф из светлого дерева, его гладкие дверцы словно приглашали спрятать в нём все тревоги и страхи. Напротив стояла двуспальная кровать с высоким изголовьем, застеленная лёгким покрывалом, которое выглядело таким мягким, что хотелось немедленно коснуться его, почувствовать эту нежность кожей. Две прикроватные тумбочки по бокам были украшены изящными латунными ручками, придавая мебели лёгкий налёт винтажности. Справа стоял небольшой комод, лаконичный и функциональный, а за ним виднелась дверь — судя по всему, ванная комната, ещё одно убежище, где можно было остаться наедине с собой.

Вся комната была выдержана в светлых оттенках фиолетового — не кричащего пурпура, а нежного, приглушённого тона, похожего на цвет вечернего неба, когда солнце уже село, но его свет ещё не угас окончательно. Этот цвет обволакивал, успокаивал, словно комната сама по себе была объятием. Мило и неожиданно для такого мужчины, как Баграт, — в этой цветовой гамме не было ни жёсткости, ни агрессии, только тихая забота, которую Лера не сразу смогла распознать.

Спальня понравилась Лере с первой минуты, и это чувство было почти болезненным в своей силе: казалось, она вернулась в детство, в ту маленькую комнату, где пахло ванилью и мамиными духами, где на подоконнике стояли фиалки, а на стене висели её детские рисунки. Нахлынули воспоминания, тёплые и одновременно горькие, как сладкий чай с каплей лимона.

«Мамочка, как же я по тебе скучаю. По твоим поцелуям на ночь, по нежным объятиям, по душевным разговорам, когда ты слушала меня так, будто не было ничего важнее моих детских тревог. Встретимся ли мы когда-нибудь вновь? Хочется обнять и прижаться, как в детстве. Тогда все проблемы отходили на второй план, чувствовалось спокойствие и защита, будто весь мир был на твоей стороне. Как тяжело одной барахтаться в проблемах взрослого мира, где никто не обещает, что всё будет хорошо. Но я должна справиться. Должна всё преодолеть. Ты дала мне шанс пожить так, как я сама того хочу, сделать выбор самой, и я его не упущу. Обещаю, что пойду до конца и не отступлю. Я ни за что не вернусь в ту клетку, в которой жила», — мысленно прошептала она, и эти слова стали её внутренней клятвой, опорой, которая помогала держаться на ногах, когда земля уходила из-под них.

— Нравится? — спросил Баграт, и в его голосе прозвучало что-то новое, почти уязвимое, будто ему действительно было важно её мнение.

— Да, очень, — проговорила Лера, наконец, проходя в комнату. Её шаги по мягкому ковру звучали тихо, почти неслышно, и от этого казалось, что даже сама комната старается не потревожить её.

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он, будто до этого момента имя было чем-то второстепенным, а теперь вдруг стало важным.

— Лера… Валерия, — с запинкой отозвалась девушка, и её голос прозвучал чуть тише обычного, будто она боялась нарушить хрупкую тишину комнаты.

— Лера, — протянул он, пробуя имя на вкус, и в этом простом произнесении её имени было столько тепла, что Лера невольно вздрогнула, не привыкшая к тому, что кто-то произносит её имя так бережно. — И как ты жила, девочка Лера? Может, тебе надо позвонить родителям, чтоб не волновались?

— Нет. Мне некому звонить. Я живу одна, — ответила она, и в этих словах прозвучала не жалоба, а простая констатация факта, горькая и привычная, как старая царапина, которая уже не болит, но всё ещё видна.

— Это как? — удивился Баграт, и в его взгляде мелькнуло искреннее недоумение, будто сама мысль о том, что семнадцатилетняя девушка может быть совершенно одна в этом мире, казалась ему чем-то неправильным, почти невозможным.

— Так и есть, — она села на кровать, и матрас мягко принял её вес, словно тоже хотел поддержать. — Отца я не знала. Мама умерла, когда мне было десять. Я жила с отчимом. После смерти мамы он стал пить, но меня не обижал. Мы жили бедно, но вполне прилично. Четыре месяца назад мы попали в аварию. Он погиб, а я два месяца провела в больнице. Я уговорила соседку оформить опеку. Через месяц мне исполнится восемнадцать. Не хотела попасть в детский дом, хоть и ненадолго. Тётя Катя согласилась, но мы живём каждый своей жизнью. Единственное, что я пообещала, — не влезать в истории и не усложнять ей жизнь. До сегодняшнего дня мне это прекрасно удавалось, — она горько усмехнулась, и эта усмешка была похожа на попытку улыбнуться сквозь слёзы: в ней было столько усталости и самоиронии, что у Баграта что-то дрогнуло в лице, будто он впервые увидел не испуганную девочку, а человека, который слишком рано узнал, как бывает жесток мир.

— Ясно, — коротко произнёс он, и в этом слове прозвучало не равнодушие, а принятие: он услышал её, понял и не собирался судить. — Ну тогда отдыхай, — мужчина вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь, и этот тихий щелчок замка прозвучал не как преграда, а как обещание: «Пока ты здесь, никто тебя не тронет».

ГЛАВА 3

Прошла неделя с тех пор, как Валерия живёт у Баграта. Семь дней, которые должны были показаться кошмаром, но вместо этого превратились в странную, тревожную привычку, от которой невозможно избавиться. Он купил вещи первой необходимости и кое‑какую одежду — выбирал сам, без лишних вопросов, и Лера с удивлением обнаружила, что всё подошло, будто он угадал её размер одним взглядом. Каждая вещь была простой, но качественной, и в этом выборе чувствовалась не щедрость, а забота, которую Баграт, кажется, сам не до конца осознавал.

Лера пыталась неоднократно намекнуть, что ей пора домой, но Баграт всякий раз находил причины, чтобы она осталаcь. По большей части давил на то, что Филипп ещё не забыл о её существовании, и каждый раз, когда он произносил это имя, в его голосе звенела такая тревога, что Лере становилось не по себе — не от страха перед Филиппом, а от осознания того, что Баграт беспокоится за неё, и это беспокойство было настоящим, неподдельным, как запах свежесваренного кофе по утрам.

Валерию же Филипп не так пугает, как чувства и эмоции, которые она стала испытывать в присутствии Баграта. Он особо ничего не делал — не пытался понравиться, не искал повода прикоснуться, не говорил лишних слов, — а у Леры просыпалась симпатия, тихая и настойчивая, как весенний ручеёк, который пробивает лёд, не спрашивая разрешения. Ей даже стало казаться, что Баграт тоже бросает на неё долгие задумчивые взгляды, когда думает, что она не видит, — взгляд задерживался на ней на секунду дольше, чем нужно, а потом резко отскакивал, будто обжёгся. Она гнала от себя эти мысли, как гонят муху, которая упорно возвращается. Такого мужчину не может привлечь обычная девчонка, — повторяла она себе, и каждый раз эти слова звучали всё менее убедительно.

Лера слонялась без дела по дому, и это бездействие изматывало сильнее любой работы. Ещё совсем недавно она училась и подрабатывала по вечерам, каждый день был расписан по минутам, и в этой спешке, в этом ритме была своя уверенность, своя опора. А теперь она не знает, чем себя занять. Казалось, изучила уже каждый уголок этого дома: каждый crack на паркете, каждый изгиб лестничных перил, каждый оттенок света, который падал через панорамные окна в разные часы дня. Баграт большую часть времени пропадает на работе и приезжает только к ужину, и его приезд стал для Леры тем моментом, которого она ждала, хотя никогда бы в этом не призналась.

У него всего одна помощница по дому — немолодая женщина с поджатыми губами и цепким, оценивающим взглядом, который скользил по Лере с нескрываемым недовольством. Она следила за порядком и хозяйничала на кухне, двигаясь бесшумно и точно, как заведённый механизм. Общаться с Валерией не стремилась — в основном делала вид, что девушки нет, будто Лера была призраком, который случайно поселился в доме и не заслуживал даже приветственного кивка. Все её фразы сводились к оповещению о приёме пищи, произнесённым ровным, безэмоциональным тоном, от которого повеяло казённой холодностью. Поговорить можно лишь с Багратом, за ужином, и эти вечера, когда они сидели друг напротив друга за длинным столом, стали единственным временем, когда дом переставал казаться золотой клеткой.

Вот и сейчас, до ужина ещё пара часов, и ей нечем себя занять. Лера слонялась по комнатам, перебирая в руках cellphone, который Баграт ей дал «для связи», и который она так ни разу и не использовала, потому что звонить было некому. Спустилась вниз и вдруг услышала приглушённый голос, который шёл откуда‑то из глубины дома, и от этого голоса по коже пробежал холодок — не от страха, а от неожиданности.

«Странно, Баграт должен быть ещё на работе», — подумала она, но пошла на голос, подчиняясь не любопытству, а скорее тому странному притяжению, которое заставляло её искать его присутствия, даже когда она сама себе это запрещала.

Голос доносился из кабинета. Дверь была приоткрыта — узкая полоса света падала на тёмный паркет, и в этой полосе плясали крошечные пылинки, будто даже воздух замер, прислушиваясь к разговору. Девушка тихо подкралась к двери, стараясь ступать как можно тише, и её сердце билось так громко, что казалось, оно выдаст её с головой.

— Что ты несёшь, Асхат? Кто, как не ты, должен понимать, что после того, что случилось, дети для меня — большое табу, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была боль, глубокая, застарелая, как рана, которая зажила, но ноет на смену погоды. — Я никогда на это не пойду. Уж лучше себе руки отрежу, чем решусь на это… подожди секунду, — послышались приближающиеся шаги к двери, и Лера почувствовала, как кровь стынет в жилах.

Лера как можно тише стала отходить в сторону столовой, её движения были судорожными и неловкими, будто она вдруг разучилась ходить. Каждый шаг казался слишком громким, каждый вдох — слишком шумным. Только оказавшись в столовой, смогла перевести дыхание и восстановить ритм сердца, который сбился, как сломанный метроном.

«Чуть не застукал за подслушиванием. Как было бы стыдно. Интересно, что у него произошло? Почему он не хочет детей? Наверное, какая‑то трагедия, что‑то, что оставило след глубже любого шрама. Я о нём совершенно ничего не знаю. Вдруг он знаком с моей семьёй? Он ведь бизнесмен, наверняка у него много знакомых. Ох, как бы я не хотела столкнуться с кем‑нибудь из прошлой жизни. Для меня это чревато большими последствиями. Надо поскорее убедить его отпустить меня. Может, даже сейчас. Попробую с ним поговорить», — мысли метались, как птицы в клетке, ударяясь о прутья реальности и не находя выхода.

Лера рванула к выходу из столовой и влетела в твёрдую накачанную грудь, будто стену, которая возникла из ниоткуда. Баграт обхватил её за талию, чтобы удержать, и его пальцы на секунду сжались крепче, чем нужно, будто он тоже был не готов к этому столкновению, тоже не ожидал, что она будет так близко.

— Я хотела поговорить, — начала она, встречаясь взглядом, и слова застряли в горле, потому что омут почти чёрных глаз стал затягивать, как воронка, засасывая все мысли, все страхи, все намерения. Мысли улетучивались, растворяясь в этой тьме, и Валерия пыталась вернуть себе самообладание, цепляясь за остатки разума, как утопающий цепляется за обломки мачты.

— Я тоже хотел поговорить. Точнее, попросить, — он продолжал придерживать её за талию, и его руки были тёплыми и тяжёлыми, будто единственной опорой в зыбком мире, который качался под ногами.

— Хорошо. Я слушаю, — предоставила ему шанс высказаться первым, так как сама растеряла все мысли из‑за его близости, которая ощущалась как жар, исходящий от костра, к которому подошёл слишком близко.

— Может, присядем? — взял её за руку и повёл к дивану в гостиной. Его ладонь была сухой и шершавой, и от этого прикосновения по руке Леры пробежала волна мурашек, которая поднялась до самого плеча. Сев друг к другу лицом, Баграт продолжил: — В эту субботу у меня в доме состоится приём. Я заключил выгодную сделку и устраиваю праздник по этому поводу, — немного помолчав, шумно выдохнул, и в этом выдохе слышалось что‑то похожее на смущение, будто он не привык просить, а не приказывать. — В общем, я хотел попросить тебя быть моей спутницей на вечере. Постоянной девушки у меня нет. Я обычно нахожу кого‑нибудь. А сейчас нет времени искать. Приём уже послезавтра, а ты всё равно здесь, заодно и развеешься, — он проговорил это на одном дыхании, то ли боясь, что Лера откажет, то ли боясь сам передумать, и в его голосе, обычно ровном и уверенном, промелькнула нотка неуверенности, которую он пытался скрыть за потоком слов.