Пришло время платить чужие долги

— Простите, вы обознались, — Лера ответила первой, и её голос прозвучал ровно, почти бесстрастно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Я Валерия, — продолжая улыбаться, говорила девушка, и эта улыбка была её бронёй, единственным щитом против этого взгляда.

— Вы так похожи на одну мою знакомую. Почти одно лицо, вот только волосы другого цвета, — он продолжал её разглядывать, и каждый его взгляд ощущался как прикосновение холодных пальцев. Баграт с интересом наблюдал за ними, и в его глазах Лера читала не только любопытство, но и готовность вмешаться, если ситуация выйдет из‑под контроля.

— Скорее всего, просто есть общие черты, и не более того. Мне постоянно говорят, что я на кого‑то похожа. А волосы… — она стала кокетливо накручивать свободный локон на палец с красным маникюром, и это простое движение помогло ей вернуть контроль над собой. — Это мой родной цвет, и я им очень горжусь.

— И где же ты встретил эту восхитительную девушку? — неожиданно обратился он к Баграту, и в его вопросе прозвучало не просто любопытство, а желание найти слабое место, нащупать уязвимость.

— Есть места, Дмитрий Николаевич, — неопределённо ответил Баграт, и в этой уклончивости было столько скрытой силы, что Лера невольно восхитилась его выдержкой.

— Это секрет, — продолжал настаивать Янгельский, и его настойчивость напоминала игру хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь просто наслаждается моментом.

— Да ну что вы, нет никакого секрета, — вновь отозвалась Лера, и её голос зазвучал чуть выше, чуть звонче, как у актрисы, которая вдруг вспомнила свою роль и теперь играла её с отчаянной смелостью. — Нас познакомили наши общие знакомые. Я в этом городе по делам бизнеса. En général, je viens de France.

— Что, простите? — переспросил Янгельский, и на его лице мелькнуло искреннее удивление, смешанное с лёгким недоверием.

— Я говорю, что вообще я родом из Франции, — ответила она, и оба мужчины удивились, но Баграт своё удивление попытался скрыть, лишь чуть прищурившись, будто пытался разгадать какую‑то сложную загадку.

— Для француженки вы очень хорошо говорите по‑русски, — не унимался Дмитрий Николаевич, и в его словах прозвучало не восхищение, а скорее подозрение, которое он пока не решался облечь в слова.

— Моя мама из России, а я родилась уже там, — легко ответила Лера, и в её голосе не было ни капли напряжения — только спокойная уверенность человека, который знает, как держать удар. Заиграла медленная музыка, и она перевела взгляд на Баграта. — Хочу потанцевать. Может, пригласишь?

— Я с превеликим удовольствием составлю вам компанию, — влез Янгельский, и в его предложении прозвучало столько самонадеянности, что Лера едва сдержала гримасу отвращения.

— Я танцую только со своим мужчиной и не собираю всех подряд, — уже грубее ответила Лера, всё с той же лучезарной улыбкой, и эта контрастность — жёсткие слова и нежная улыбка — произвела эффект разорвавшейся бомбы. Она пошла к импровизированной танцевальной площадке, и её шаги были твёрдыми, уверенными, будто она шла не танцевать, а заявлять о своей свободе.

Баграт догнал её и повёл уже под руку. Его ладонь легла на её талию, и от этого прикосновения по коже пробежала тёплая волна, прогоняя остатки страха.

— Что это было? — спросил Рат, уже кружа её в танце, и его голос звучал тихо, только для неё, заглушённый музыкой и шёпотом ночного сада.

— Пыталась не ударить в грязь лицом. Зачем кому‑то знать, что сегодня ты с девушкой второго сорта, — Лера не переставала улыбаться, но в её глазах мелькнула тень боли, которую она тут же спрятала за привычной маской.

— Во‑первых, я не считаю тебя девушкой второго сорта. Мне плевать, что думают другие. А во‑вторых, вы знакомы. Ты узнала его и занервничала. Пусть лицом ты себя не выдала, но я почувствовал, как ты сжала мою руку, — его слова прозвучали не как упрёк, а как тихое признание: он видел её, видел насквозь, и это одновременно пугало и согревало.

— Он твой друг? — Лера с надеждой ждала ответа, и в этом вопросе было столько уязвимости, столько желания услышать что‑то хорошее, что Баграту захотелось солгать, лишь бы не ранить её.

— Друг, — хмыкнул мужчина. — Скорее враг, — увидев непонимание в глазах девушки, пояснил: — Я не мог его не позвать, мы давние конкуренты. Так откуда ты знаешь Янгельского?

— Я объясню, но не здесь и не сейчас. Он за нами наблюдает. Он не должен узнать, кто я, иначе я пропала, — её голос дрогнул, и эта дрожь была единственным признаком того, сколько сил ей стоило держать себя в руках.

— Хорошо. Но вечером ты мне всё расскажешь, — пообещал он, и в его тоне прозвучала не угроза, а обещание защиты, которое Лера приняла с благодарностью, даже не пытаясь спорить.

Оставшееся время Лера держалась из последних сил. Она кожей ощущала, как Дмитрий следит за ней, за каждым её движением, каждым взглядом, каждым вздохом. Его внимание было похоже на невидимую паутину, в которой она боялась запутаться, и каждое мгновение тянулось мучительно долго, как капля густого мёда, стекающая по стеклу. Когда гости разошлись, Валерия вздохнула с облегчением — этот вздох был похож на освобождение из тесной клетки, и на секунду ей показалось, что она снова может дышать полной грудью.

Поднявшись в свою комнату, она упала на кровать и прикрыла глаза. Усталость навалилась тяжёлым покрывалом, лишая сил даже думать. Раздался стук в дверь, и на пороге появился Баграт. Его силуэт на фоне коридора казался тёмным, почти призрачным, и на мгновение Лере показалось, что это не он, а её собственные страхи приняли человеческий облик.

— Я всё ещё жду объяснений, — начал он, присаживаясь на кровать, и его голос звучал спокойно, почти буднично, будто они собирались обсуждать не судьбу, а планы на выходные. — Думаю, там всё не так страшно, как я себе уже успел напридумывать, — попытался разрядить он обстановку, и в этой попытке пошутить было столько заботы, что у Леры защипало в глазах.

— Там всё намного хуже, чем ты мог придумать, — горько улыбнулась она, принимая сидячее положение, и в этой улыбке не было ни веселья, ни надежды — только горькая правда, которую больше невозможно скрывать. — Я Светлицкая Анжелика Андреевна, — произнесла она, и имя прозвучало как приговор, как звук закрывающейся двери, за которой остаётся прежняя жизнь. Глаза Баграта расширились, и в них мелькнуло то самое понимание, от которого становится по-настоящему страшно: он начал складывать кусочки мозаики, и картина получалась мрачной.

Она рассказала всё: про отца, про планы выдать её замуж, про побег, про аварию, про смерть Леры и Леонида, про обожжённый паспорт, про кулон, про похороны, про мать, которая, возможно, не поверила в её смерть. Слова лились потоком, иногда сбиваясь, иногда застревая в горле, но она выдавливала их наружу, как выдавливают яд из раны, чтобы не умереть от заражения.

Закончив свой рассказ, она замолчала. Тишина в комнате стала густой, почти осязаемой, и в ней слышалось столько невысказанного, столько боли и вины, что казалось, воздух стал тяжелее.

— Похоронили, — глухо отозвался Баграт, и его голос прозвучал как эхо, долетевшее из далёкого прошлого. — А как же соседка? Которая оформила опеку?

— Она знала мою историю. Поэтому и согласилась. Я ведь уже была совершеннолетней, а значит, должна дружить с головой, — её слова прозвучали устало, безнадёжно, как финальная точка в длинной, мучительной истории.

— Мне надо всё это осмыслить, — проговорил он, и больше не проронив ни слова, вышел. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь, и этот звук отозвался в комнате глухим эхом, похожим на удар колокола, возвещающего о чём‑то безвозвратно ушедшем.

Г