Пришло время платить чужие долги

«Хороший способ развеяться, ничего не скажешь! Вот этого я и боялась. Что же делать? Отказать неудобно. Всё же он мне помог. Но что‑то подсказывает, что я очень пожалею, если соглашусь», — мысли путались, и каждая из них тянула в свою сторону, как верёвки, привязанные к рукам и ногам.

— Ну, что скажешь? — спросил он, когда пауза затянулась, и в этой паузе было столько напряжения, что воздух, казалось, можно было резать ножом.

— Я не знаю.Не хочу испортить тебе праздник, — неуверенно произнесла девушка, и её голос прозвучал тихо, почти виновато, будто она и вправду боялась что‑то разрушить.

— Ты ничего не испортишь. Там надо‑то всего лишь улыбаться. Я буду всегда рядом, — и в этих словах, сказанных просто, без лишних украшений, было больше обещания, чем в любой клятве.

— А много будет гостей?

— Да нет. Небольшой круг самых близких знакомых и пара тех, кого просто необходимо пригласить, — он чуть поморщился на последних словах, будто сама мысль об этих «необходимых» гостях вызывала у него досаду.

— Ну, хорошо, — согласилась Лера, и это согласие прозвучало как шаг с обрыва, когда ноги уже оторвались от земли, а лететь ещё долго.

«Господи, только бы не пожалеть об этом», — подумала она, и эта мысль засела в голове, как заноза.

— Завтра доставят платье и всё, что нужно, я договорюсь. А в субботу приедут специально обученные люди и помогут собраться. Причёска, макияж и всё остальное, — он поднялся с дивана, и его движения были резкими, почти нервными, будто он боялся, что если задержится ещё хоть на секунду, то скажет что‑то лишнее. — К ужину приедет мой друг, он пробудет здесь до приёма, — Лера кивнула, и Баграт поспешил уйти, его шаги звучали быстро, почти по‑мальчишески, и в этой поспешности было что‑то трогательное, будто он убегал не от неё, а от собственных чувств.

«Что‑то он сильно нервничает, наверное, этот приём для него много значит. Может, предложить помощь с подготовкой? Пойду, спрошу», — и эта мысль была не столько заботой, сколько предлогом, чтобы оказаться рядом с ним ещё раз, чтобы почувствовать его присутствие, которое становилось необходимым, как воздух.

Девушка отправилась на поиски хозяина дома. Кабинет был пуст — дверь распахнута, тёмное дерево стола поблёскивало в свете настольной лампы, а кресло ещё хранило вмятину от его тела. Она поднялась наверх, и каждый шаг по лестнице отдавался в груди глухим эхом. Постучав в дверь его спальни, она приоткрыла её и замерла на пороге, боясь нарушить то, что увидела.

— Можно? — замешкалась Лера. Мужчина сидел на кровати и держался за голову, его плечи были опущены, а поза выглядела настолько беззащитной, что у Леры сжалось сердце: этот человек, который казался несокрушимым, как скала, сейчас выглядел уставшим и потерянным, будто весь вес мира лежал на его плечах. — Тебе плохо? — забеспокоилась она и прошла, не дожидаясь ответа, потому что тревога оказалась сильнее нерешительности.

— Нет, просто голова болит, — поднял на неё взгляд, когда она остановилась напротив, и в этих тёмных глазах, обычно непроницаемых, сейчас читалась усталость, глубокая и тяжёлая, как свинец.

— Могу сделать массаж головы. Мне мама показывала нужные точки. Боль утихнет, — нерешительно предложила Валерия, и в её голосе звучала такая осторожность, будто она предлагала нечто гораздо большее, чем просто массаж.

— Ну, попробуй, — согласился Баграт, и в этом согласии было столько доверия, что Лера почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло, растаяло, как льдинка на тёплой ладони.

Девушка запустила руки в его волосы. Они оказались на удивление мягкими, не то что она ожидала от такого жёсткого мужчины, — густые, тёплые, скользящие между пальцами, как шёлк. Как давно она мечтала прикоснуться к нему. Каждый раз, когда смотрела в чарующие глаза, руки так и зудели прикоснуться, почувствовать, узнать, какой он на ощупь, за этой бронёй из мускулов и камня.

Маленькими пальчиками медленно перебирала кожу головы, погружаясь в ощущения, которые накрывали её, как тёплая волна. Краем глаза заметила, как Баграт расслабился и прикрыл веки, и его лицо, обычно жёсткое, замкнутое, словно высеченное из гранита, стало почти мягким, почти уязвимым, и в этой мягкости было что‑то настолько интимное, что у Леры перехватило дыхание. Проходя от затылка к шее, мужчина наклонил голову вперёд и уперся лбом в её живот, сделав глубокий вдох, и это прикосновение, это тихое, беззвучное прижатие было страшнее любого поцелуя, потому что в нём не было ни вызова, ни желания — только усталость и просьба о тепле, которую он, наверное, никогда бы не произнёс вслух. По телу Валерии пробежали мурашки, густые и горячие, как электрический разряд, который прошёл от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Лера стала переходить на плечи, разминая напряжённые мышцы. Они казались каменными, застывшими, будто он нёс на них тяжесть, которую невозможно было сбросить. Она так увлеклась своим занятием, так погрузилась в ощущение его тела под своими руками, что не сразу заметила, как руки мужчины стали поглаживать её поясницу — медленно, едва ощутимо, будто он боялся спугнуть, нарушить этот хрупкий, невесомый момент. Когда же Лера заметила, она замерла, и в этой неподвижности было столько напряжения, что воздух вокруг, казалось, загустел. Тело покрывалось мурашками, которые бежали рядами, как волны. Разнося жар по всему телу, оседая внизу живота, тёплым и тягучим, как мёд. Руки стали мелко подрагивать, и она не могла их остановить, как не могла остановить своё сердце, которое билось где‑то в горле, мешая дышать.

Баграт поднял голову, они встретились глазами. Его зрачки расширились, тёмные, бездонные, взгляд стал чернее грозовой тучи, и в этом взгляде было всё то, что он так старательно прятал за каменной маской: голод, жажда, желание, и ещё что‑то, чему она не могла дать название, но что обжигало сильнее огня. Надавил на поясницу, призывая девушку придвинуться ближе, и в этом жесте не было насилия, только мольба, которую он не мог высказать словами. Валерия поддалась и опустилась к нему на колени, опираясь своими на кровать по сторонам от его бёдер. Руки Баграта стали двигаться по всей спине, медленно, жадно, будто он запоминал каждый изгиб, каждую впадину, каждую линию. Лерины же покоились на его плечах, и она чувствовала под пальцами жар его тела, который проникал сквозь ткань, обжигая кончики пальцев.

Она продолжала смотреть в глаза мужчины и тонуть в этих чёрных омутах, которые затягивали всё глубже, не оставляя ни шанса на спасение. В какой‑то момент он начал приближаться к ней, медленно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется, и в этом приближении было столько нетерпения, сдерживаемого с таким трудом, что казалось, ещё секунда — и оно вырвется наружу. Чувствуя жар его дыхания на своих губах, поняла, что пропала, что этот момент был неизбежен с того самого дня, когда он вошёл в ту мрачную комнату, и теперь уже не в силах отказаться от столь манящих губ. Подалась вперёд, сокращая то незначительное расстояние, и их губы слились в поцелуе, который сначала был нежным и лёгким, как прикосновение крыла бабочки, а потом стал переходить в более жаркий и страстный, как пламя, которое перекинулось с одного дерева на другое и охватило весь лес.

Одна рука Баграта легла на затылок Леры, зарываясь в тёмные волосы, вторая забралась под футболку и нежно проходилась по спине, и от этих прикосновений кожа горела, будто её касались раскалёнными углями. Жар в низу живота девушки нарастал, превращаясь в желание, густое и невыносимое, как предгрозовой воздух, который становится таким тяжёлым, что дышать невозможно. Она начала ерзать, в надежде унять его, но каждое движение только усиливало ощущение, и расстояние между тем, что есть, и тем, чего хочется, становилось всё меньше.

Раздалась мелодия телефонного звонка, вырывая из наваждения, как ушат ледяной воды. Они резко отстранились друг от друга, и в этом резком разрыве было что‑то болезненное, как оторванный пластырь, который сняли слишком быстро.

— Прости, — приподняв её за талию, Баграт поставил Леру на ноги и встал сам, его движения были резкими, почти грубыми, будто он наказывал себя за то, что произошло. — Прости, я не должен был… не знаю, что на меня нашло… этого больше не повторится. Прости, — он взял телефон, отвечая на звонок, вышел из комнаты, и его шаги звучали быстро и жёстко, как приговор.

Валерия прошлась пальцами по губам, всё ещё чувствуя его вкус на них, и этот вкус был одновременно сладким и горьким, как первое вино, от которого кружится голова.

«Что это было? Боже, кажется, я начинаю влюбляться. Этого нельзя допустить. Шанс, что мы будем вместе, ничтожно мал. А я не хочу страдать. После приёма нужно уходить, любыми способами», — и эти мысли звучали как клятва, которую она давала самой себе, но в глубине души уже знала, что не сдержит.

Лера спустилась в гостиную и услышала разговор на повышенных тонах, который шёл из кабинета, и голоса были такими громкими, что не услышать их было невозможно, будто стены дома решили выдать все секреты, которые он так тщательно охранял.

— Зачем я тебя послушал! Ещё даже не день приёма, а я уже чуть не сорвался, — выговаривал Баграт, и в его голосе звенело такое раздражение, но не на друга, а на себя, будто он злился, что не смог удержаться, что позволил чувствам взять верх над разумом. — Надо отправить её домой и всё забыть.

— Чего ты так боишься, Рат? — послышался весёлый голос, в котором звучала лёгкая насмешка, но не злая, а дружеская, как подколка между близкими людьми. — Закрутится у вас лёгкий романчик. Что с того?

— Ты дебил или прикидываешься?! Ей семнадцать! А мне тридцать три! Тридцать три, понимаешь? Между нами пропасть. Полжизни! Мне пора остепениться и жениться. А ей ещё гулять и гулять. Я уж молчу о социальной разнице. Хотя… ты знаешь, иногда мне кажется, что Лера вполне может влиться во все прелести нашей жизни. У неё очень хорошие манеры, — и в этих последних словах, сказанных почти шёпотом, было столько нежности, что Лера почувствовала, как сердце подпрыгнуло и замерло, как птица, которая на лету увидела что‑то, чего не могла поверить.

— Ну вот и славно. Просто отпусти ситуацию. А что касается возраста, так сам говорил, что ей восемнадцать меньше, чем через месяц исполнится, — голос друга звучал спокойно и уверенно, как голос человека, который видит то, что другой refuses to see.

— Господи, перед кем я распинаюсь? — тяжело вздохнул Баграт, и в этом вздохе было столько усталости и столько тоски, что Лере стало больно, физически больно, будто она слышала не его, а себя. — Ты мне лучше скажи, этот приедет на приём?

Лера быстро поднялась в свою комнату, её шаги по лестнице звучали торопливо, а сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и прижала ладони к горящим щекам.

«Значит, он тоже чувствует притяжение. Что ж, поиграем. Посмотрим, как долго ты сможешь продержаться», — в девушке проснулся азарт, дерзкий и горячий, как искра, которая упала в сухую траву. Соблазнить взрослого мужчину казалось заманчивым, и в этом желании не было ни расчёта, ни хитрости, только молодость, которая не умеет бояться, и чувства, которые не умеют ждать.

ГЛАВА 4

Баграт.

Баграту не спалось. Он лежал, уставившись в потолок, по которому скользили тусклые отсветы уличного фонаря — будто кто‑то водил по белизне мокрой кистью, размывая чёткие линии и оставляя серые разводы. В комнате висела тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом ветра за окном, и эта тишина давила сильнее любого шума. Он переживал за Валерию.

«Может, я её напугал? Даже к ужину не спустилась. Я же держал себя в руках… Как так вышло‑то? Её близость на меня слишком сильно влияет. Эти большие изумрудные глаза действуют как магнит. Стоит только встретиться взглядом — и я начинаю терять голову, как мальчишка. С каждым днём держать себя в руках становится всё труднее. Я и так почти прописался в офисе. Она такая маленькая, хрупкая и нежная — хочется её защитить от всего мира. Увидев потерянное лицо впервые, внутри что‑то щёлкнуло. А узнав возраст, вообще крышу сорвало. Кое‑как удержался, чтоб не придушить Филиппа. Так надо спать. Завтра куча дел. Надо всё подготовить к приёму. Главное — не сорваться на вечере. Я должен выдержать присутствие Янгельского. Эта тварь должна от злости сдохнуть от того, что я увёл такой контракт из‑под его носа. Как вспомню, что они со Светлицким собирались объединиться… Я бы многое потерял, если б им это удалось. Две коварные гиены. Даже друг другу не доверяют. Согласны объединить компании, только породнившись. Нехорошо, конечно, так думать, но вовремя тогда дочь Светлицкого умерла. С её смертью и накрылся их план. Теперь же надо плавно и методично убрать с дороги обоих. Так спать! Совсем разберусь завтра», — мысленно повторял он, будто эти фразы могли стать заклинанием, способным вернуть ему привычную холодную собранность. Но слова рассыпались, не успевая закрепиться, и на их место тут же приходили другие — о Лере, о её взгляде, о том, как она вздрагивала от резких звуков, как прятала руки в рукава, когда нервничала.

Утро было не таким радужным. Небо за окнами висело серым, плотным полотном, будто не решалось пролиться дождём, и этот неопределённый, вязкий свет ложился на предметы, лишая их яркости, делая будничными даже роскошные детали интерьера. Недосып сказывался на внешнем виде и настроении: в зеркале Баграт видел не привычного себе уверенного хищника, а уставшего мужчину с тёмными кругами под глазами и жёсткой складкой у рта. Он взял выходной в преддверии праздника, но вместо отдыха чувствовал себя так, будто вместо сна провёл ночь на ринге. Хмурый, почти угрюмый, он спустился в столовую, мечтая только об одном — выпить кофе, чтобы вернуть себе способность мыслить здраво.

За столом уже сидел Асхат. Его непринуждённая поза, лёгкая улыбка и бодрый вид казались Баграту почти оскорбительными — как будто друг нарочно демонстрировал, каким должен быть нормальный, спокойный, не терзаемый противоречиями человек.

— Выглядишь не очень, — улыбался Асхат, и в его голосе не было ни капли сочувствия — только весёлое любопытство, от которого хотелось зарычать.

— Чувствую себя ещё хуже, — процедил Баграт, опускаясь на стул. Полночи не мог уснуть, — он взял кружку с кофе и сделал живительный первый глоток. Горячий напиток обжёг язык, но этот резкий, почти болезненный импульс был даже приятен — он доказывал, что Баграт всё ещё способен чувствовать хоть что‑то, кроме тревоги и вины.

— Всем доброе утро! — с улыбкой поприветствовала Лера, подходя к столу, и в этот момент мир будто встряхнулся, сбрасывая серую пелену. Она стояла в коротеньких шортиках и в облегающем топике на бретельках, и в этом простом, почти домашнем наряде было столько юной, живой энергии, что она казалась не девушкой, а солнечным зайчиком, случайно залетевшим в этот мрачный дом. Вся светилась изнутри. Глаза горели, будто в них отражалось не тусклое утро, а яркое летнее солнце. Девушка села за стол, и её движения были лёгкими, почти танцующими, как будто она не шла, а скользила по воздуху.

— Что за прекрасная нимфа нас озарила своим присутствием? — начал осыпать комплиментами Асхат, и его голос звучал так непринуждённо, так легко, что Баграту захотелось схватить друга за воротник и встряхнуть, чтобы стереть эту улыбку.

— Я Валерия, — она с улыбкой протянула руку, и в этом жесте не было ни кокетства, ни желания понравиться — только искреннее желание познакомиться, быть принятой, стать частью этого утра.

— Асхат, друг этого хмурого человека, — он взял ладонь девушки и поцеловал тыльную сторону руки с лукавой улыбкой, и этот старомодный, нарочито галантный жест вдруг показался Баграту невыносимо интимным, будто Асхат позволил себе то, что было позволено только ему.

Наблюдая за происходящим, Баграт стал закипать от злости, глядя, как воркуют эти голубки. В груди разрасталось тяжёлое, колючее чувство, которое он не сразу смог назвать, а когда понял, что это ревность, — оно обожгло его, как глоток слишком горячего кофе.

— Рат, что ж ты молчал, что у тебя гостит такое прекрасное создание? Я бы приехал гораздо раньше, — веселился друг, и каждое его слово падало на нервы Баграта, как капли воды на раскалённую сковороду.

— Ас, угомонись, — скрепя зубами, говорил Баграт. — Не смущай девушку.

Асхат был знатным ловеласом и всегда располагал к себе женский пол. Внешность была подходящей: среднего роста, в меру накачан, лицо хоть сейчас на обложку. Шоколадного цвета волосы, зелёные глаза — в общем, мечта многих женщин. Тридцатилетний богатый холостяк. Одни достоинства. Но именно сейчас все эти достоинства казались Баграту не достоинствами, а оружием, направленным прямо в его грудь.

— А кто смущает? Я просто знакомлюсь, — пожал плечами Асхат, посмотрев на Леру, и в его взгляде не было ничего, кроме дружеского интереса, но Баграту казалось, что друг нарочно играет, дразнит его, проверяет, насколько далеко можно зайти. — Я ведь вас не смутил?

— Нет, — она мило улыбалась, и от этой улыбки у Баграта что‑то сжималось внутри, будто кто‑то осторожно, но крепко сжал его сердце.

А он всё больше закипал, и эта злость была направлена не на Асхата и не на Леру — она была направлена на него самого, на то, что он не мог контролировать свои реакции, на то, что эта девочка могла заставить его чувствовать себя беспомощным мальчишкой.

«Что это? Ревность? Быть того не может. Я ведь не ревнивый человек. Лера даже не моя девушка. Так почему на душе так погано? Чувствую, скучно мне не будет эти дни», — думал он, пытаясь ухватиться за остатки привычного самоконтроля, но тот ускользал, как вода сквозь пальцы.

После завтрака Баграт под предлогом важных дел позвал Асхата в кабинет. Воздух в комнате был прохладным и пах полиролью и старой бумагой, но Баграту казалось, что здесь душно, будто стены сжимаются, подгоняя его к разговору, которого он не хотел.

— Не трогай Леру, — начал он с порога, и голос прозвучал резче, чем он планировал, грубее, чем хотелось.

— Ты что, ревнуешь? — улыбался Асхат, и эта улыбка была не насмешливой, а понимающей, будто он давно знал то, что Баграт только сейчас начал осознавать.

— Я не ревную, просто я тебя знаю. Не лезь к ней, — он пытался сохранять спокойствие, но в голосе уже звенели металлические нотки, выдававшие напряжение.

— И всё‑таки ревнуешь, — Ас блистал зубами, и в этой весёлой уверенности было что‑то успокаивающее, будто друг говорил: «Я вижу тебя. И я не враг».

— Знаю я, чем заканчиваются твои разговоры, — рыкнул Баграт, и звук собственного голоса показался ему чужим, слишком громким, слишком злым. — А она ещё ребёнок.

— Я уже тебе говорил, что она не ребёнок. И я не собираюсь уводить девушку у друга, — с небольшой обидой отозвался Асхат, и в этих словах прозвучала искренность, которая заставила Баграта на секунду почувствовать себя виноватым.

— Она не моя девушка, — парировал он, но даже ему самому эти слова показались жалкой попыткой защититься.

— Ты уж определись, — с этими словами друг покинул кабинет, и дверь тихо щёлкнула, закрываясь, оставив Баграта одного наедине с его мыслями, которые кружились, как осенние листья на ветру.

«Главное — держать себя в руках. После приёма я её отпущу. Я должен её отпустить. Ей не нужен взрослый мужик с багажом проблем за плечами. Вечно хмурый и недовольный. Лера достойна праздника каждый день. Ей нужен молодой и необременённый заботами. Я её отпущу», — уговаривал он сам себя, и эти слова звучали как клятва, которую он давал не кому‑то, а той части себя, которая хотела верить, что он способен поступить правильно, даже если это причинит боль.

ГЛАВА 5

Валерия.

После завтрака Баграт закрылся в своём кабинете, и дверь за ним щёлкнула с такой окончательной интонацией, что Лера сразу поняла: беспокоить его нельзя. Тяжёлая дубовая створка будто отрезала её от чего‑то важного, от возможности просто подойти, присесть рядом, сказать что‑нибудь пустяковое, лишь бы видеть, как в его глазах на секунду тает привычная суровость. Она так и не смогла придумать предлог, чтоб его побеспокоить, и это бессилие неприятно царапало изнутри, как шероховатый край стекла.

Решила посидеть у камина в гостиной. Пламя лениво лизало поленья, выбрасывая вверх тонкие золотые язычки, и в этом тихом танце огня было что‑то убаюкивающее, почти гипнотическое. Лера опустилась на мягкий плед, поджала ноги, обхватила колени руками, и на мгновение ей показалось, что она снова маленькая девочка, которая прячется от взрослых бурь у домашнего очага. Но вместо уюта пришло беспокойство — густое, вязкое, оно оседало в груди, мешая дышать спокойно.

Мыслей в голове была куча. Они сменяли друг друга, не позволяя сконцентрироваться на чём‑то одном, кружились, как осенние листья в порыве ветра: то цеплялись за воспоминание о вчерашнем поцелуе, обжигая щёки румянцем, то падали в холодную яму тревоги перед завтрашним приёмом, то вдруг спотыкались о простую бытовую тоску по прежней жизни — по той, где всё было понятно и привычно, пусть и бедно, но зато без этой давящей роскоши и чужих ожиданий.

«Может, зря я так вела себя за завтраком? Подумает ещё, что я легкодоступная. Зачем я вообще решила его соблазнять? Ну, привлекаю я его внешне. Что с того? Мне всё равно пора возвращаться в свою жизнь. Знать бы ещё, где она, моя жизнь, и куда возвращаться. Ещё этот приём. Почему же на душе так неспокойно? Может, зря я согласилась. Хочется запереться в комнате и не выходить до утра. Или я себя напрасно накручиваю. Сказал же, будут только близкие. Если мы раньше не встречались, значит, у нас нет общих знакомых. Надо просто успокоиться», — она мысленно повторяла эти фразы, будто пыталась убедить саму себя, но они звучали фальшиво, как плохо заученные строки.

— Скучаешь? — Асхат опустился в соседнее кресло, и его движение было таким непринуждённым, таким лёгким, что Лера невольно позавидовала этой способности не носить в себе тяжесть мира.

— Есть немного. Трудно сидеть без дела, — поддержала разговор она, и собственный голос прозвучал чуть тише, чем хотелось, будто она боялась нарушить хрупкое спокойствие комнаты.

— Может, тогда поболтаем? Скоротаем время, — предложил он, и в его улыбке не было ни намёка на флирт, только искреннее желание просто быть рядом, не дать ей утонуть в собственных мыслях.

— Я не против, — пожала она плечами, и этот простой жест вдруг принёс облегчение — не нужно было притворяться сильной и собранной.

Они заговорили о пустяках, и постепенно напряжение стало отпускать, уступая место чему‑то похожему на доверие. Разговор тек легко, петляя от одного к другому, и Лера даже забыла на время, что она здесь чужая, что её жизнь висит на тонкой нити неопределённости.

— Чем занималась раньше? — начал с безобидного вопроса Асхат, и в его голосе не было ни снисхождения, ни любопытства сплетника — только спокойный интерес человека, который действительно хочет услышать ответ.

— Училась, подрабатывала в кафе. Ничего особенного, — ответила она, и эти слова, сказанные просто, без пафоса, вдруг прозвучали как маленькая гордость: она сама зарабатывала себе на жизнь, сама решала, как ей быть, и пусть это были копейки, но они были честно заработаны.

— Переживаешь из‑за завтрашнего дня?

— Немного. Не хочу всё испортить, — призналась Лера, и в этой честности было столько уязвимости, что Асхат сразу постарался её прикрыть, как закрывают ладонью свечу, чтобы не задуло ветром.

— Да брось. Там не будет экзаменов по этикету. Так, знакомства и непринуждённые разговоры, — подбадривал он, и его уверенность, пусть и немного наигранная, всё равно согревала.

— А ты всех знаешь, кто там будет? — решила уточнить она, цепляясь за эту ниточку информации, как за спасательный круг.

— Большую часть. Будут как адекватные персонажи, так и чересчур заносчивые. От последних предпочитаю держаться подальше, и тебе советую, чтоб настроение не портить, — он чуть поморщился, вспоминая, видимо, кого‑то конкретного, и эта гримаска сделала его в глазах Леры чуть человечнее, чуть ближе.

— Тебе нравится бывать на таких приёмах?

— Скорее это необходимость. Бизнесмен должен быть в курсе последних новостей, ну и выгодные знакомства никто не отменял, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталости от бесконечной игры, что Лера вдруг увидела за его лёгкой улыбкой совсем другого человека — не беззаботного плейбоя, а мужчину, который тоже несёт на себе груз ответственности, просто делает это с улыбкой.

— Вынужденные меры, получается. Деньги приносят больше проблем, чем радости, — сделала она очевидное заключение, и слова прозвучали не как обвинение, а как горькое признание того, что мир устроен несправедливо.

— Всё относительно, — парень задумался, и его взгляд на секунду стал серьёзным, почти взрослым. — Проблемы, конечно, есть, но большие деньги открывают большие возможности.