
Полная версия:
Найра
Вновь сосредоточившись на борьбе с молоденьким, но ужасно неприятным солдатом, Каролина барахталась, ногами затрудняя противнику путь к своим штанам. Одной рукой она упиралась ему в грудь, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, а второй шарила по земле, отчаянно пытаясь найти нож, который выронила при падении. Земля была холодной, влажной от росы и крови, и каждый сантиметр казался бесконечным.
Вскоре рука наткнулась на холодный металл. Схватив орудие, она нанесла удар в бок, на уровне почки. Глаза парня с удивлением расширились, но он не оставил попытки расстегнуть ей штаны — будто боль не имела для него значения, или он просто не верил, что может умереть. Тогда Кэрол нанесла ещё несколько ударов в ту же область, и парень стал обмякать, его тело теряло жёсткость, превращаясь в тяжёлую, безвольную массу. Закрыв глаза, он упал на неё всем телом, и на мгновение мир замер, сжавшись до этого удушающего контакта.
Быстро спихнув его в сторону, она вскочила на ноги. Её взгляд упал на Охитека, и сердце пропустило удар. Он стоял на коленях в нескольких метрах от неё, двое солдат держали его за руки и шею, придавливая к земле, словно хотели стереть его в пыль. Третий стоял спиной к Каролине и лицом к Охитеку, наставив на него ружьё. Он собирался выстрелить, и дуло казалось огромным, чёрным, бездонным, как сама смерть.
Сердце девушки бешено застучало, к голове прилила кровь, и пульсация отдавалась в висках, заглушая все остальные звуки. Она не может позволить ему умереть, думала девушка, и эта мысль была такой острой, что резала изнутри, не оставляя места страху. Парень же, напротив, был очень спокоен. Он перестал сопротивляться, когда увидел, что Кэрол расправилась со своим противником, и в этой тишине между ними проскочила какая‑то немая связь, крепче любых слов.
Не тратя больше ни секунды, она бросилась к парню с ружьём и проделала уже опробованный приём: воткнула нож в шею врага и быстро вытащила, чувствуя, как металл скользит по коже и костям. Время снова замедлилось, и каждый миг растянулся в вечность. Переведя взгляд на Охитека, она увидела, как он, поняв, что ему больше ничего не угрожает, стал распихивать двух державших его солдат, его движения были резкими, полными ярости и облегчения.
— Беги! — кричал индеец, обращаясь к Кэрол, и его голос, хриплый и надрывный, пробивался сквозь грохот битвы. — Беги как можно дальше. Теперь я справлюсь сам!
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, и Каролина застыла, разрываясь между желанием остаться и необходимостью послушаться. В его глазах читалась такая решимость, что она поняла: он не примет никаких возражений. И в этот момент, среди огня, дыма и смерти, она впервые по-настоящему осознала, насколько он ей дорог — не как защитник, не как проводник, а как человек, ради которого она готова была рискнуть всем.
***
Каролина бежала, и ветер, казалось, толкал её в спину, подгоняя прочь от огня и криков. Она мчалась через поле за пределами палаточного лагеря, и с каждым шагом пелена дыма, окутавшая лагерь, становилась тоньше, а грохот битвы — глуше. Трава хлестала по ногам, цеплялась за одежду, будто пыталась удержать, не пустить в спасительную темноту леса. Чем больше она отдалялась, тем тише становилось вокруг, и эта тишина, поначалу казавшаяся благом, вскоре начала давить на уши, звенеть в них, обнажая все страхи, которые она пыталась оставить позади.
Наконец добравшись до края леса, девушка остановилась, прислонившись к стволу старого дуба, и, тяжело дыша, всматривалась в тьму. Лес стоял неподвижно, будто затаил дыхание вместе с ней. Вокруг ни души — только шелест листвы, похожий на шёпот, и далёкие отголоски битвы, которые теперь звучали как приглушённый гул, лишённый смысла. Углубившись немного в лес, она присела у дерева, чувствуя, как холодная кора врезается в спину. Затаив дыхание, прислушивалась к шуму, доносившемуся от места боя. Слов было не разобрать — а может, они вообще были на оджибве, и эти гортанные, резкие звуки сливались в единый тревожный мотив.
Тревога за Охитеку не покидала девушку, скручиваясь в тугой узел где‑то под рёбрами. «Только бы он остался жив», — молилась она, и эта простая фраза повторялась в голове, как заклинание, способное удержать его на этом свете. Сама не понимая, почему так переживает за него, она пыталась найти логичное объяснение, спрятать свои чувства за ширмой здравого смысла.
«Ну не могла же я влюбиться в него? Или могла? Нет, этого не может быть. Он индеец. ИНДЕЕЦ. Я просто к нему хорошо отношусь. Как к другу», — уговаривала себя Кэрол, и слова звучали в её голове жёстко, почти агрессивно, будто она пыталась убедить не только себя, но и кого‑то невидимого, стоящего рядом. А внутренний голос кричал обратное, тихий, но упрямый, как капля, падающая на камень: «Как я могла влюбиться в него? Как? Чем он мог меня покорить?»
«Любят не за что‑то, а вопреки», — снова поправлял её внутренний голос, и от этих слов становилось одновременно легче и тяжелее: легче, потому что они придавали её чувствам какой‑то смысл, и тяжелее, потому что делали их настоящими, неподдельными. «Но нам всё равно не быть вместе», — пыталась она поставить точку, но голос внутри не умолкал: «Любовь преодолевает все препятствия».
«Откуда в моей голове цитаты из любовных романов? Жизнь не роман, тут всё сложнее», — сердито обрывала она свои мысли. Его отец никогда не позволит им быть вместе, и даже если бы Охитека захотел, сама жизнь, сама реальность, сотканная из традиций и законов, встала бы между ними, как неприступная стена. «Надо подумать о чём‑то другом», — заставляла она себя, хватаясь за любые другие образы, лишь бы не утонуть в собственных чувствах.
«Интересно, куда подевались те, кому удалось сбежать? Куда убежала Херит? И где Коко? Удалось ли ей сбежать?» — от этих мыслей тревога нарастала, расползаясь по венам, как тёмная жидкость. Блуждая взглядом по лесу, она пыталась разглядеть хоть какое‑то движение, хоть тень, хоть намёк на присутствие других людей. Но, кажется, в этом лесу она была одна. Он был ближайшим, может, по этой причине остальные уходили дальше, боясь, что этот лес начнут прочёсывать первым.
Крики понемногу утихали, и эта тишина была страшнее любого шума — она означала, что либо битва закончилась, либо живых осталось слишком мало, чтобы кричать. Бесцельно слоняясь по лесу, Каролина наткнулась на ложбинку — небольшое углубление в земле у дерева. Корни выпирали наружу, плотно переплетаясь между собой, словно чьи‑то жилистые руки, вцепившиеся в землю. Они создавали неплохую естественную нишу, укромный уголок, где можно было спрятаться от чужих глаз и собственных мыслей. Протиснувшись в небольшую щель между корней, она устроилась там, чувствуя, как земля отдаёт накопленное за день тепло, а переплетение корней обнимает её, будто пытается защитить.
Сон не шёл. В голове всё ещё крутились переживания за Коко и Херит, обрывки воспоминаний о битве, о том, как Охитека кричал ей бежать. И мысли о любви к Охитеке, такие упрямые, такие настойчивые, что от них невозможно было скрыться. Каролина просто лежала с закрытыми глазами, стараясь выровнять дыхание, заставить себя ни о чём не думать. Но тишина леса была слишком громкой, она наполняла голову странными звуками: шорохом, скрипом, далёким уханьем совы.
Спустя пару часов она услышала красивую трель какой‑то птички — чистую, звонкую, она рассыпалась в ночной тишине, как горсть серебряных монет. «Неужели есть птицы, которые не спят ночью?» — думала девушка, и в этой мысли было что‑то удивительно простое и спокойное, что позволило ей на мгновение забыть обо всём. «Какая красивая трель…» — пронеслось в голове, и вслед за этой мыслью сознание медленно поплыло, растворяясь в темноте, и Каролина провалилась в сон, такой хрупкий и тревожный, что он был похож не на отдых, а на короткую передышку перед новым испытанием.
ГЛАВА 4
Открыв глаза, Каролина не сразу поняла, где находится. Мир вокруг был непривычно тихим — будто кто‑то накинул на землю толстое шерстяное одеяло, заглушив все звуки. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, ложились на землю золотистыми полосами, и в этом мягком свете её недавнее убежище между корнями казалось не надёжным укрытием, а детской тайной, которую стыдно вспоминать. Тем более что ей снился Охитека. Снилось, что они прогуливаются, вместе держась за руки и целуясь время от времени. Сон был таким лёгким, таким беззаботным, что после кошмарного нападения он ощущался как глоток чистой воды после долгой жажды. Ей удалось хорошо отдохнуть и выспаться — тело чувствовало себя обновлённым, но душа всё ещё хранила отголоски вчерашнего ужаса.
Выбравшись из укрытия, Каролина замерла, вдыхая прохладный утренний воздух, напоённый запахом влажной земли, хвои и едва уловимым горьковатым привкусом гари, который всё ещё витал где‑то неподалёку. Она обдумывала, стоит ли возвращаться в лагерь. Хочет ли она увидеть, что осталось после побоища, — эти мысли царапали сознание, словно острые ветки. Для начала надо глянуть издалека.
Подходя ближе к краю леса, она услышала шаги — лёгкие, но уверенные, будто человек знал эту землю наизусть. Каролина тут же притаилась за большим стволом сосны, чья кора была шершавой и тёплой от первых лучей солнца. Осторожно выглянув, она увидела Коко. В её походке не было прежней лёгкости — в ней чувствовалась усталость, но глаза горели живым огнём, а плечи были расправлены, словно она несла на них не тяжесть пережитого, а гордость за то, что выжила.
— Как я рада тебя видеть! — с улыбкой произнесла Каролина, выходя из‑за дерева. Её голос прозвучал чуть громче, чем хотелось, будто она хотела разогнать остатки тишины, которая слишком долго давила на уши.
— Я тоже рада, что ты жива! — Коко бросилась в объятия Кэрол, и в этом порыве было столько облегчения, что Каролина почувствовала, как по спине пробегает тёплая волна. Они стояли, крепко обнявшись, и в этот миг все страхи и сомнения отступали, растворялись в простом человеческом тепле.
— Охитека искал тебя ночью, но не смог найти. Он очень переживает, что тебе не удалось уцелеть, — заговорила Коко, чуть отстраняясь, но не выпуская рук Каролины, будто боялась, что та снова исчезнет. — Братья рассказали мне и родителям, что ты сделала для Херит. Ты очень смелая! — гордо произнесла девушка, и её голос звенел, как натянутая струна. — Ты сама чуть не попала в беду из‑за этого. Охитека говорил, что хотел тебе помочь, но его схватили. Когда он уже перестал надеяться, что сможет тебе помочь и уцелеть сам, ты и тут справилась и смогла ему помочь. Он сказал отцу, что в неоплатном долгу перед тобой за дважды спасённую жизнь и сделает для тебя всё, что бы ты ни попросила. Даже если это будет идти вразрез с нашими устоями. Если ты, конечно, осталась в живых и вы снова встретитесь. Отец согласился. Это много значит у нас! — она вздёрнула подбородок, и в её жесте было столько достоинства, что Каролина невольно улыбнулась. — Моки присоединился к словам шила… — она запнулась, чуть покраснела, но тут же продолжила: — То есть брата, за помощь своей викимэк — это значит жена, — добавила девушка, и в этих простых словах прозвучала целая история любви и преданности. — Ноши был поражён твоей храбростью и готов тоже посодействовать в том, что ты попросишь.
— Кто? — спросила Каролина, слегка нахмурившись, пытаясь ухватить смысл незнакомого слова.
— Ноши — это отец по‑нашему, — пояснила Коко, и в её голосе прозвучала тихая гордость за свой язык, за свои корни.
— Это интересно! — с загадочной улыбкой сказала Кэрол, и в этой улыбке пряталась целая буря мыслей — от удивления до робкой надежды.
— Что ты хочешь попросить? — с неподдельным интересом спросила Коко, её глаза светились любопытством, смешанным с искренним восхищением.
— Мне ничего не надо, — спокойно отозвалась Каролина, но в голове у неё крутились самые разные варианты, сплетаясь в причудливые узоры желаний и страхов.
— Такого не может быть, — удивилась девушка, чуть склонив голову, будто пыталась разглядеть в Каролине что‑то скрытое.
— Может, — мягко ответила Каролина, стараясь звучать уверенно. — А что теперь будет? После нападения?
— Всех напавших удалось убить. Никто не успел убежать, а значит, наше местоположение неизвестно. Мы можем остаться здесь, — голос Коко стал тише, в нём появилась тяжесть ответственности. — Сейчас все заняты тем, что приводят в порядок всё, что испорчено. Вечером на костре мы почтим павших и отпразднуем спасение выживших. Там же Ноши обещал озвучить твою помощь и объявить о выполнении любой твоей просьбы. Это своего рода свидетельство его твёрдого слова.
«Это превосходно!» — думала Каролина, и в голове у неё рождался безумный план, хрупкий и дерзкий, как мыльный пузырь, но такой желанный. В процессе разговора они дошли до лагеря.
Солнце уже поднялось выше, заливая поляну тёплым светом, и лагерь, ещё вчера казавшийся местом ужаса, сегодня выглядел как живое существо, которое, несмотря на раны, упрямо тянулось к свету. Люди двигались между типи, чинили, убирали, разговаривали тихими голосами, в которых слышалась не только усталость, но и облегчение.
Когда Охитека увидел живую и невредимую Каролину, его лицо озарила радостная улыбка, в которой было столько облегчения, что она, казалось, могла бы разогнать любую тьму. В глазах его читалось тихое умиротворение, будто он наконец смог выдохнуть после долгого, мучительного ожидания. В сердце Кэрол при виде Охитека живым тоже стало легче — словно тяжёлый камень, который она не замечала, пока он давил на грудь, вдруг исчез.
— С тобой всё хорошо? — спросил он, подходя к девушкам. Было видно, как он сдерживал порыв прижать Каролину к себе — его пальцы чуть подрагивали, а в движениях чувствовалось напряжение, будто он боялся, что любое резкое движение может разрушить этот хрупкий момент.
— Да, я цела, — ответила она, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле.
Коко молча ушла, растворившись в суете лагеря, оставив их наедине, и эта внезапная тишина между Каролиной и Охитекой была наполнена тысячей невысказанных слов.
— Тебя не тронули? — всё его тело напряглось в ожидании ответа, будто от этих слов зависела его способность дышать дальше. — Во всех смыслах, — добавил он, и в его голосе прозвучала такая боль и тревога, что у Каролины защемило сердце.
— Нет. Меня никто не тронул. Я сбежала и спряталась, а потом уснула, — на последних словах она стыдливо опустила голову, пряча взгляд, в котором всё ещё таился отголосок страха.
— Хорошо, — выдохнул парень, и напряжение, сковывавшее его плечи, наконец отступило. Он расслабился, и в этом простом слове было столько благодарности и облегчения, что оно повисло между ними, как тихий рассвет после самой тёмной ночи.
***
Вечером, когда солнце клонилось к горизонту, небо над лагерем окрасилось в глубокие оттенки алого и фиолетового — будто кто‑то пролил на холст густую краску, и она медленно растекалась, смешиваясь с сумерками. Тени удлинялись, ложились на землю тяжёлыми бархатными полосами, и даже воздух становился плотнее, напоённый запахом дыма, хвои и пряных трав, которые женщины разбросали вокруг, чтобы отпугнуть злых духов.
Люди стали собираться у обустроенного костра — в центре поляны, на которой базировался лагерь племени. Выставили большой костёр из двухметровых брёвен: они легли друг на друга, словно древние стражи, готовые хранить тепло и свет до самой глубокой ночи. На расстоянии полутора метров по кругу выложили брёвна, чтобы сидеть. Постепенно люди занимали места, и почти все брёвна были заполнены. Оставалось пустым только одно — предназначенное, как пояснил Охитека, для вождя и семьи вождя.
Когда к костру подошёл Кэнги с женой Мимитех, все смолкли. Их шаги звучали особенно отчётливо в этой внезапной тишине — словно сама земля прислушивалась к поступям вождя. Он сел, и вся семья последовала за ним, движения их были неторопливыми, исполненными достоинства. Пламя взметнулось выше, будто приветствуя их, и отбрасывало на лица танцующие оранжевые блики, придавая чертам резкость и загадочность.
Каролина села рядом с Охитекой и тут же поймала на себе недобрый взгляд Ниты — невесты Охитеки, сидевшей через несколько брёвен. В её глазах сверкала холодная искра ревности, а губы были сжаты в тонкую линию, словно она пыталась удержать внутри горький упрёк. Каролина невольно поёжилась, но тут же расправила плечи, стараясь не выдать своей тревоги.
Кэнги — отец Охитеки — начал говорить. Его голос, низкий и размеренный, сливался с треском костра, становясь частью этой древней мелодии, которую племя исполняло веками. Охитека переводил для Каролины. Вождь почитал павших, перечисляя имена и воздавая им похвалы. Каждое имя звучало как удар сердца — чётко, тяжело, навсегда. Потом наступила что‑то вроде минуты молчания. Тишина легла на лагерь, густая и осязаемая, словно покрывало, сотканное из скорби и памяти.
Дальше чествовали всех выживших, перечисляя имена. Кэнги желал им долголетия, и все выкрикивали это слово хором — по звучанию оно было похоже на «Хентэйви». Эхо разносило его над поляной, и казалось, что даже деревья кивали в такт, соглашаясь с этим пожеланием. Потом все начали общаться между собой, пить и есть. Атмосфера постепенно становилась менее торжественной, и всё стало походить на обычные посиделки — но в этом контрасте между скорбью и радостью чувствовалась особая мудрость: племя умело держать в сердце и то, и другое, не позволяя ни одному чувству поглотить другое.
Каролина ёрзала на месте, прокручивая в голове сказанное Коко. «Он же должен был объявить всем о выполнении просьбы. Неужели передумал?» — думала Кэрол, и эта мысль царапала изнутри, как сухая ветка.
— Как тебе? Наш костёр, — заговорил с ней Охитека. Голос его звучал тихо, но в нём чувствовалась гордость за традиции своего народа.
— Интересно. Я бы даже сказала, необычно. Скорбеть и радоваться в одно время… — она задумалась, подбирая слова, будто пыталась ухватить ускользающий смысл. — Непривычно, — наконец закончила свою мысль девушка.
— Наша жизнь не похожа на вашу. Наша скоротечна. Мало кто доживает до старости. Поэтому мы мало скорбим. Чтоб оставалось больше времени жить, — спокойно объяснил он, и в его словах прозвучала не жестокость, а глубокая, выстраданная философия.
— Интересные рассуждения, — протянула Каролина, вглядываясь в пляшущие языки пламени, которые то и дело вытягивали длинные огненные пальцы, будто хотели дотянуться до звёзд. — А сколько будет идти праздник?
— Ещё пару часов. Сейчас все немного расслабятся, и отец возьмёт слово. Ему есть что ещё сказать, — многозначительно проговорил Охитека, и в его взгляде мелькнуло что‑то, чего Каролина не смогла разгадать — то ли тревога, то ли предвкушение.
— Интересно послушать! — лукаво отозвалась она, но в душе у неё всё сжималось от напряжения. «Интересно, будут ли они слушать меня и выполнит ли мою просьбу вождь?» — крутилось в голове у девушки.
Вскоре Кэнги поднялся и заговорил. Все смолкли, а Охитека шёпотом переводил.
— Он рассказывает, как ты спасла Херит. Говорит, как ты храбро сражалась. Как чуть сама не попала в беду, — на этих словах голос парня дрогнул, и Каролина заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших край шкуры. — Говорит о том, что ты справилась и помогла мне. Повторяет, что ты дважды спасла мне жизнь и спасла Херит от позора. За это он хочет дать тебе новое имя. Ты достойна стать одной из нас, если захочешь. Он нарекает тебя именем Найра, что переводится как «большое сердце».
Кэнги вопросительно смотрел на Каролину. Его взгляд был прямым и спокойным, в нём не было ни снисхождения, ни осуждения — только ожидание и уважение.
— Он спрашивает, ты принимаешь имя? Готова ли ты остаться с нами? — перевёл парень.
Все взгляды были устремлены на Кэрол. Она поднялась, и в этот момент ей показалось, что даже пламя замерло, прислушиваясь к её словам.
— Да, я принимаю имя и хочу остаться с вами, — громко объявила она, и голос её прозвучал твёрдо, без тени сомнения.
Охитека громко заговорил, переводя её слова, и тут же послышались восторженные вопли в знак приветствия. Они взметнулись над поляной, как стая птиц, вырвавшихся на свободу, и Каролина почувствовала, как по спине пробегает тёплая волна — не от жара костра, а от признания этих людей, которые теперь становились её семьёй.
Кэрол вновь села, и вождь продолжил говорить, а Охитека — переводить.
— За то, что ты сделала для его семьи, он готов выполнить любую твою просьбу. Если ты хочешь что‑то сейчас, то можешь сказать, если нет, то в любой другой момент, когда тебе что‑нибудь понадобится.
Каролина глубоко вдохнула, ощущая, как предвкушение и страх сплетаются в тугой узел где‑то под рёбрами. Она чувствовала себя как перед прыжком в тёмную воду — не зная, что ждёт внизу, но понимая, что отступать уже поздно.
— Переводи, только громко, чтоб все слышали, и слово в слово, и как можно точнее передавай смысл, — обратилась она к Охитеке. Тот кивнул, и она повернулась лицом к вождю. — Мне ничего не нужно для себя. Всё, что мне понадобится, я смогу сделать для себя сама. Но есть человек, которому я очень хочу помочь. И только вы можете это сделать, — сердце заколотилось сильней, и она глубоко вздохнула, чтобы выровнять дыхание и придать голосу твёрдость.
Вождь кивнул и что‑то сказал.
— Он готов помочь тому, за кого ты хочешь попросить, — перевёл Охитека.
«Это вряд ли», — подумала Каролина, но вслух ничего не сказала.
— Я хочу, чтоб вы отменили закон о свадьбах с опозоренными девушками, — произнесла она, и эти слова прозвучали в тишине, как удар камня о лёд.
Охитека молчал. Кэрол повернулась — он смотрел на неё с ошарашенными глазами. И Коко тоже.
— Переводи, — твёрдо сказала она.
— Я не могу этого озвучить. Ты не представляешь, что тут начнётся, если я это переведу, — попытался отговорить её Охитека, и в его голосе слышалась не слабость, а искренний страх за неё.
— Мне плевать, переводи. Он обещал, я его за язык не тянула, — она посмотрела на Коко. — Может, ты переведёшь?
— Нет! — воскликнула та. — Даже не проси! — девушка вскочила и убежала, её силуэт растворился в сумерках, словно тень, испуганная ярким светом правды.
В толпе появилось удивление, послышались шёпотки, похожие на шелест сухой травы под ветром.
— Переводи, — ещё настойчивей приказала Каролина Охитеке.
Нехотя тот заговорил. Увидев, как округляются глаза вождя, она поняла, что парень переводит правильно.
— Может, не совсем отменить, а хотя бы изменить. Чтоб закон о свадьбе и разводе не распространялся на тех, кто пострадал в нападении. Никто не заставляет парня жениться силой, если он передумает, ради бога. Но если он хочет жениться, не надо ему запрещать. Может, найдётся другой, кто настолько любит девушку, что готов взять её в жёны даже после такого, — голос Каролины звучал ровно, но внутри всё дрожало, как натянутая струна.
Воцарилась тишина. Даже костёр будто притих, лишь изредка щёлкая искрами. Каролина видела, с каким нетерпением ждал ответа вождя Уомблиска. Его пальцы нервно теребили край накидки, а взгляд метался между вождём и Каролиной, словно он пытался прочесть ответ раньше, чем его произнесут вслух.
Кэнги заговорил, и Охитека начал переводить:
— Я не могу этого сделать. Попроси что‑то другое.
Уомблиска поник, его плечи опустились, будто на них легла невидимая тяжесть. Но Каролина не хотела сдаваться.
— Нет, — твёрдо заявила она. — Я не хочу ничего другого. Я хочу, чтоб Коко была счастлива. За эти несколько дней я полюбила её как сестру. Если вы захотите, я могу покинуть ваше племя, — Каролина увидела, как поменялось лицо Охитеки, и услышала, как дрогнул его голос. — Но перед этим я хочу знать, что дорогой мне человек, очень дорогой человек, будет счастлив. Я хочу увидеть улыбку на её губах, а не печаль.
Она сделала паузу, собираясь с силами, и продолжила:
— Я знаю, о чём говорю. Простите меня, но ваши браки по выбору родителей и запрет по предрассудкам больно ранят ваших детей. Мой отец проиграл в карты дом и все деньги. Чтоб покрыть долг, решил выдать меня замуж за пятидесятилетнего толстого мужика. А мне всего восемнадцать, — на глаза стали наворачиваться слёзы, но она не позволила им пролиться. — Этот мерзкий тип на десять лет старше моего отца. Какая жизнь меня ждёт с таким мужем? Я не то что любви не испытывала к нему, я без отвращения смотреть на него не могла. При одной мысли о нём к горлу подкатывала тошнота. Почему родители сознательно лишают счастья своих детей? Неужели вы не хотите счастья для своей дочери?
Люди стали перешёптываться. В многих лицах читалось неодобрение — жёсткие складки у рта, нахмуренные брови, скрещённые руки. Но были и те, в ком было понимание: в их глазах стояла тихая боль, а в движениях чувствовалась готовность поддержать.

