Найра

Дёрнув за поводья, она заставила рысака подняться. Тот фыркнул, встряхнул гривой, будто нехотя принимая на себя эту ношу. Оседлав Звездочку, Каролина двинулась в путь, не выпуская из рук поводья второй лошади. Тот, как ни странно, послушно шёл следом, мерно переступая копытами, и этот размеренный стук был единственным звуком, нарушавшим звенящую тишину ночи.

Луна уже стояла высоко в небе, усыпанном звёздами, словно кто‑то рассыпал по бархатному полотну горсть холодного серебра. Её свет ложился на землю призрачными пятнами, выхватывая из тьмы то куст, то поваленное дерево, то тонкую струйку тумана, ползущую над травой. Была уже середина ночи, а Каролина продолжала путь, стискивая зубы и заставляя себя не думать о том, что силы вот‑вот оставят её. Ей казалось, что вокруг небезопасно — каждая тень могла скрывать врага, каждый шорох сулил опасность. Она постоянно оглядывалась по сторонам, пристально всматриваясь в тьму, и каждый раз, не замечая ни души, глубоко вздыхала от облегчения, чувствуя, как спадает ледяной ком страха в груди.

Вскоре усталость взяла верх, и девушка остановилась на окраине леса. Здесь деревья стояли плотной стеной, будто оберегая эту маленькую полянку от остального мира. Кое‑как уговорив коня лечь, она стянула неподвижное тело индейца на землю. Он упал беззвучно, и этот тихий, почти незаметный звук отозвался в её сердце острой болью.

Полазив в сумках парня, Каролина нашла кусок ткани, спички, воду, странные нитки с большой иглой и непонятный предмет, напоминающий пинцет, только в два раза больше. Ткань была грубой, пахла дымом и травами, а нитки казались слишком толстыми, но выбора не было.

Кэрол решительно собралась вытащить пулю. Присев и склонившись поближе, она обожгла огнём от спички пинцет — металл тихо зашипел, и резкий запах раскалённого железа смешался с запахом крови. Зажгла ещё одну спичку, чтобы видеть рану, и в её неровном, трепетном свете заметила на предплечье парня шрам — неровный, белёсый, похожий на след от прежнего ранения. «Наверно, это не первое пулевое ранение, и эти предметы он носит с собой для таких случаев», — подумала девушка, и от этой мысли ей стало одновременно и страшнее, и спокойнее: значит, он умел выживать, а значит, и сейчас должен выжить.

Пуля долго не поддавалась, будто вцепилась в тело намертво. Каролина сжимала пинцет так, что костяшки пальцев побелели, а на лбу выступила испарина.

— Хорошо, что он без сознания, — шёпотом произнесла она, словно пытаясь убедить себя, что так будет лучше.

Наконец ей удалось достать пулю — маленькую, уродливую, свинцовую крупинку, которая принесла столько боли. Положив её рядом, она взялась за иглу. Нитки скользили в дрожащих пальцах, но она упрямо продолжала, стежок за стежком стягивая края раны. В её движениях было что‑то отчаянное и в то же время бережное — будто она штопала не плоть, а саму судьбу.

Закончив, Каролина перебинтовала плечо парня куском ткани. Куски своей окровавленной рубашки и пулю она бросила рядом — они казались теперь чем‑то чуждым, отвратительным, напоминанием о той жестокости, что ворвалась в эту ночь.

Не в силах бороться с накатившей усталостью, она легла рядом с парнем. В рубашке без рукавов ей казалось холодно — прохлада ночи пробиралась под ткань, касалась кожи ледяными пальцами. В поисках тепла Каролина прижалась к индейцу, ощущая под щекой ровное, едва уловимое движение его груди — он дышал. Этот тихий ритм был для неё сейчас самым прекрасным звуком на свете. И, прижавшись крепче, она мгновенно уснула, а ночь укрыла их обоих своим тёмным крылом.

ГЛАВА 2

Открыв глаза, Каролина увидела лучи солнца, во всю сияющие в кронах деревьев. Они пробивались сквозь листву, рассыпаясь на тысячи золотых искр, и танцевали на траве, словно живые. Тёплый свет ласкал кожу, обещая новый день, полный надежд. Скорее всего, время подходило к обеду — долго же она спала. По мере пробуждения к ней возвращались воспоминания прошлого дня, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Вспомнив о раненом парне, она резко вскочила, сердце забилось где‑то у самого горла, а в груди разлился ледяной холод. Рядом его не оказалось.

Озираясь по сторонам, она увидела его неподалёку. Он копошился в земле, аккуратно закапывая кровавые куски ткани от её рубашки — будто хотел стереть следы той страшной ночи, спрятать их от чужих глаз. Закончив, он подошёл к своему коню, достал кусок мяса, разделил его пополам и, присев рядом с девушкой, протянул ей половину. В этом простом жесте было что‑то удивительно человеческое, почти домашнее.

— Охитека, — заговорил он.

Его голос был нежен и мягок, лаская слух Кэрол, словно бархат. Нежный баритон эхом отозвался в голове, обволакивая и успокаивая, будто сам воздух стал теплее.

— Это название мяса? — переспросила она, желая ещё раз услышать его голос, поймать этот звук и удержать в памяти.

— Нет. Это моё имя, — с лёгкой улыбкой произнёс он. Увидев замешательство девушки, добавил: — Оно означает «храбрый», — гордо, но без хвастовства произнёс он.

— Ты знаешь наш язык? — не могла поверить Каролина, что парень понимает её. В груди шевельнулось что‑то похожее на облегчение, смешанное с удивлением.

— Да. Пришлось выучить, — спокойно, даже с едва уловимой усмешкой ответил он. В его говоре слышался лёгкий акцент — он придавал словам особую мелодичность, делал их чуть непривычными, но оттого не менее красивыми.

— А почему раньше молчал? — с удивлением спросила Каролина, всё ещё не до конца веря в происходящее.

— Не ожидал увидеть бледнолицую девушку так далеко от города. Не знал, что с тобой делать, — ответил он, опустив взгляд, будто стыдясь своего недоверия.

— А теперь знаешь? — с недоверием отозвалась она, всё ещё держась настороже, но уже не так напряжённо.

— Нет, — он задумался, и на мгновение в его глазах мелькнула растерянность, такая искренняя, что Каролина невольно смягчилась. — Почему ты спасла мне жизнь? Ты могла сбежать, пока у тебя был шанс.

— Не знаю, — на секунду она задумалась. А правда, почему? Кэрол и сама не могла ответить на этот вопрос. Просто чувствовала, что должна. — Люди должны помогать друг другу, — наконец продолжила она, и эти слова прозвучали не как красивая фраза, а как простое, но твёрдое убеждение.

— Раз ты помогла мне… — Охитека замолчал, его голос дрогнул, будто ему было непривычно говорить о благодарности. — Я могу отвести тебя к городу.

— Нет! — Каролина в ужасе вскочила на ноги, её глаза расширились, она тяжело и прерывисто задышала, во взгляде читался неподдельный ужас. — Я не вернусь домой!

— Хорошо, хорошо, не волнуйся, — он удивился её реакции, поднял руки в примиряющем жесте, будто хотел показать, что не собирается её заставлять. — Не хочешь возвращаться — не надо. Куда ты хочешь попасть?

— Я… — Кэрол неуверенно заговорила, её плечи слегка опустились, а голос стал тише. — Не знаю, я не думала об этом. Я просто хотела оказаться как можно дальше от Висконсина, — призналась она, и в этом признании было столько усталости и растерянности, что Охитека невольно почувствовал желание её защитить.

— Можешь пойти со мной к моему племени, а когда будешь знать, куда хочешь поехать, я помогу тебе, — предложил он спокойно, без давления, просто как вариант, который мог бы дать ей время.

— Хорошо, — выдохнула Кэрол, и в его глазах блеснул маленький огонёк — не торжества, а облегчения. Он понял, что она ему доверяет, хоть и немного.

— Когда ты меня связал, я предполагала, что ты приведёшь меня к своим. Зачем ты меня связал? — с детским любопытством спросила она, будто хотела расставить все точки над «i», чтобы между ними не осталось недоговорённостей.

— Боялся, что наведёшь военных, не хотел проблем, — пожал плечами Охитека, и в этом жесте было столько простоты, что Каролина едва заметно улыбнулась.

— А почему тогда не связал повторно? — не унималась она, желая до конца понять его мотивы.

— Не знаю, — он пристально смотрел в глаза Каролины, и в его взгляде была искренность, которую невозможно было подделать. — В твоих глазах я увидел, что ты не врёшь. И поверил тебе. Ты казалась искренней. Ты боишься меня? — внезапно сменил он тему, будто ему вдруг стало важно услышать именно этот ответ.

— Раньше боялась, — честно призналась Кэрол. — Я никогда не видела индейцев. Только слышала страшные рассказы. Теперь мне не очень страшно, — добавила она, и сама удивилась, насколько это было правдой.

— Что же ты слышала? — в его голосе появился неподдельный интерес, смешанный с горечью.

— Ну… вы снимаете скальпы с людей, ещё забираете в плен. Мужчин заставляете работать на вас, а женщин — для удовлетворения своей похоти, — перечисляла она то, что слышала в городе, и с каждым словом её голос становился всё тише, а щёки заливались румянцем.

— Для удовлетворения своей похоти? — растерянно повторил Охитека, будто не мог поверить, что кто‑то мог придумать такое. — Что это значит?

— Ну, для того чтобы спать… насилуете женщин, — произнесла она, краснея от смущения и опуская глаза, будто стыдилась не своих слов, а того, что вообще в это верила.

В его взгляде читалось осознание сказанного. Глаза сначала потускнели, словно в них погас маленький свет, а потом стали наливаться гневом — не яростным, а горьким, тяжёлым, как грозовая туча.

— Ты думала, что я тебя изнасилую? — спросил он, и от этих слов у Каролины всё внутри сжалось. Она молча кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Мы не делаем такого! — голос Охитеки звучал твёрдо, но в нём слышалась боль. — Скальпы мы снимаем редко, и то в качестве трофея после сражения. И в плен мы никого не берём. Женщин и детей вообще не трогаем. А ваши солдаты, нападая на нас, убивают всех без разбора! И женщин, и детей, даже грудных! И часто насилуют молодых девушек, — каждое слово он произносил чётко, будто хотел, чтобы она не просто услышала, а прочувствовала эту правду до глубины души.

Охитека замолчал, опустив взгляд в землю, а Каролина, находясь в ужасе от услышанного, не могла произнести ни слова. Её сердце сжималось от боли и стыда за то, что она верила в эти страшные сказки. Чувствуя, как ему плохо, ей хотелось утешить парня, стереть эту горечь с его лица. Она подошла к сидящему индейцу и, обняв за голову, прижала к своему животу, который был оголён из‑за нехватки куска оторванной ткани. От прикосновения его щеки к её телу она почувствовала тепло и странное ощущение внутри живота — лёгкое, трепетное, будто там распускался маленький цветок.

Через несколько мгновений Охитека обхватил её за талию и прижался плотнее, словно искал в этом объятии опору. Повернув голову прямо, он поцеловал её в живот. От тёплого прикосновения его губ по телу пробежала дрожь, острая и сладкая одновременно. Каролина быстро отстранилась, её глаза расширились от неожиданности, а дыхание сбилось.

Парень резко вскочил и схватил её за запястья, но не грубо, а крепко, чтобы удержать её взгляд и заставить услышать.

— Прости, прости, — быстро заговорил он. — Я не должен был… Все эти воспоминания, на меня что‑то нахлынуло. — Встретив в её взгляде непонимание, смятение и лёгкий страх, он пытался успокоить Кэрол, говорил быстро, но искренне, каждое слово было как извинение. — Я не буду делать с тобой ничего такого против твоей воли. Это была минутная слабость. Больше не повторится.

Девушка стала успокаиваться, её дыхание постепенно выравнивалось, а плечи опускались, сбрасывая напряжение. Охитека порадовался про себя, что ему удалось достучаться до неё и всё объяснить, что между ними снова появилась хрупкая ниточка доверия, которую он не хотел рвать.

***

Они двинулись в путь. Ещё несколько дней провели в дороге, останавливаясь на ночлег под раскидистыми кронами вековых деревьев или на открытых полянах, где небо казалось особенно близким и бескрайним. Дорога теперь казалась намного быстрее и легче, чем те первые, полные страха и неизвестности дни. Дело было в общении: тишина больше не давила на плечи, а наполнялась живыми словами, смехом и тихими размышлениями, которые сплетались в узор их растущего доверия.

Охитека рассказывал о своём племени и об индейцах в целом, и его голос, низкий и размеренный, будто вторил шелесту листвы и пению птиц. Он говорил о том, как племя оджибвеев поселилось неподалёку от Висконсина, в северо‑восточных лесах, ещё в тысяча восьмисотых годах. Рассказывал о сложной и удивительной системе имён, которая была для него такой же естественной, как дыхание.

Мало кто знает, что имена, встречающиеся у одного племени, могут не встречаться у другого. Что у одних племён мужские и женские имена одинаковы, а у других — нет. Что у индейца одного племени может быть одновременно несколько имён, а индеец другого меняет имена в зависимости от возраста и важных событий в жизни. Есть имена духовные, даваемые шаманами на специальных церемониях или получаемые через видения, и есть имена обычные, даваемые детям родителями и родственниками.

Он рассказывал, что представители некоторых племён боялись говорить свои настоящие имена чужакам и даже соплеменникам, считая, что их могут заколдовать, — и тогда им давали прозвища, которые европейцы часто принимали за имена. У оджибвеев было обычным давать человеку несколько имён и прозвищ. Родители могли дать ребёнку одно имя, обратиться к уважаемому родственнику или сильному шаману, чтобы он дал ему ещё одно (обычно одно из своих, чтобы обеспечить духовную защиту). На церемонии Мидэ, аналогичной христианскому крещению, он мог получить третье, духовное имя, а в конце концов стать известным большинству соплеменников под прозвищем. Сейчас, да и в прошлом, чаще всего из всех полученных имён оставляют либо духовное, либо полученное от шамана или родственника.

В связи с тем, что родственники и шаманы дают детям свои имена, многие из них часто повторяются. Вкупе с традициями образования имён можно говорить об обычных и необычных для оджибвеев именах. Например, можно встретить множество оджибвеев с именами (теперь фамилиями), включающими различные описания состояний неба или стоящего или сидящего человека, но при этом не встретишь оджибвея с именем Бешеный Конь или Сидящий Бык. Наверняка не встретишь среди них и Зоркого Сокола, или Верную Руку. Первые характерны для индейцев Равнин, вторые — европейская стилизация. Эти имена можно перевести на оджибве, но от этого они не станут оджибвейскими. Точно так же можно перевести на русский оджибвейское имя, но оно от этого не станет русским.

Ещё он рассказывал о своей семье, и в его голосе слышалась тихая гордость, смешанная с болью. Его отец — вожак племени. Его зовут Кэнги, что значит «ворон». Мать Охитека зовут Мимитех — в переводе «новая луна». У парня есть брат и сестра. Брат на пару лет старше — Моки, что означает «олень». Он уже обзавёлся женой — Херит, в переводе «красивая». Сестра Коко, что значит «ночь», была ровесницей Каролины — ей тоже было восемнадцать.

В прошлом году девятнадцатилетний Охитека спасал свою сестру из лап военных. Они напали на племя, многие тогда погибли. Он сражался с двумя солдатами, когда увидел, как насилуют его сестру. Хоть Охитека и убил обидчиков, но исправить нанесённый ими вред было невозможно. Она забеременела, родила девочку, которую пришлось убить. В индейских племенах есть закон: если ребёнок рождается с криком, то его убивают. Считается, что такой ребёнок будет сильно крикливым и может выдать их местоположение. По большей части племенам приходится постоянно прятаться, а значит, нельзя позволить обнаружить себя.

Ещё его сестра теперь вынуждена прожить всю жизнь одна. В брак девушка должна вступить невинной; если это не так, её никто не возьмёт в жёны. И неважно, как она лишилась невинности — по собственному желанию или же, как сестра Охитеки. Она должна была не позволить этому случиться, драться до самой смерти. Чужаки могли добраться до её тела только после её смерти.

Каролине казалось это чудовищной несправедливостью, ледяной коркой сковывающей душу. Но таков их закон, и с этим ничего нельзя поделать. Закон про детей тоже не укладывался в её голове. Это было ужасно, а для Коко — ужасно вдвойне. Ведь из‑за такого закона она потеряла и возможность посвятить свою жизнь ребёнку. Из‑за двух несправедливых законов девушка была обречена на одиночество до конца жизни.

Когда Охитека говорил об этом, воздух вокруг будто становился тяжелее, а тени деревьев — длиннее и гуще, словно сама природа сочувствовала этой боли. Каролина слушала, не перебивая, лишь иногда сжимая пальцы в кулаки, чтобы сдержать слёзы.

Добрались они до племени к полуночи. Луна висела высоко, холодная и равнодушная, заливая всё вокруг призрачным светом. Всё уже спали, и только два индейца несли караул, неподвижные, как каменные изваяния, вглядывающиеся в темноту. Охитека перекинулся с ними парой фраз на своём языке — звуки были низкими, гортанными, почти музыкальными. Каролина не поняла сути разговора, уловила только своё имя и имя его отца, прозвучавшие в ночной тишине особенно отчётливо.

Подойдя снова к Кэрол, Охитека повёл её к одной из треугольных палаток из шкур. Привязав лошадей к дереву, растущему рядом, он заговорил:

— Сегодня переночуешь здесь, а завтра будет видно, — указал рукой на шатёр и оставил её одну.

Проводив его задумчивым взглядом, в котором смешались усталость, благодарность и лёгкая тревога, Каролина зашла внутрь. Палатка пахла дымом, травами и чем‑то неуловимо домашним — будто здесь жили люди, которые умели беречь тепло даже в самые холодные ночи. Внутри было темно, но не пугающе: сквозь щели в шкурах пробивались тонкие лучики лунного света, рисуя на полу причудливые узоры. Каролина опустилась на мягкую подстилку из сухих трав и шкур, чувствуя, как напряжение, копившееся днями, понемногу отпускает её тело. Она закрыла глаза, и перед внутренним взором пронеслись все события последних дней — как кадры старого фильма, где смешались страх, отчаяние, надежда и робкое доверие. И впервые за долгое время она почувствовала, что, возможно, нашла место, где её хотя бы не будут продавать, как вещь.

ГЛАВА 3

Проснувшись утром, первое, что увидела Каролина, — девушку, сидящую перед ней. Та пристально разглядывала её, и от этого взгляда по спине пробежал неприятный холодок, будто кто‑то провёл пальцами по обнажённой коже. Стройная, симпатичная, с двумя тугими косичками, в которые были вплетены перья и мелкие бусинки, переливавшиеся в утреннем свете, как капли росы. Лицо её было красивым, но резким, словно вырезанным из тёмного дерева, — высокие скулы, тонкий нос, плотно сжатые губы. Взгляд был далеко не дружелюбный: в тёмных глазах полыхала такая неприкрытая враждебность, что Каролина невольно отшатнулась.

— Коко? — заговорила Кэрол, подумав, что это сестра Охитеки. Голос её прозвучал неуверенно, будто она и сама не верила, что эта хрупкая на вид девушка может желать ей зла.

Девушка отрицательно покачала головой, и её взгляд стал ещё злее — в нём появилась почти животная ярость, как у кошки, загнанной в угол. Каролина села, и в то же мгновение незнакомка вцепилась ей в волосы, дернув с такой силой, что из глаз брызнули слёзы. Потеряв дар речи от такого поведения, Кэрол не сразу ответила — боль была такой внезапной и острой, что на секунду перехватило дыхание.

— Ты что, больная?! — завопила Каролина. Одной рукой она пыталась отцепить пальцы девушки от своих волос, чувствуя, как пряди рвутся и скользят между чужих кулаков. Другой схватила её за одну из косичек и с силой потянула к полу. Незнакомка зашипела, но не отпустила — она была сильнее, чем казалась, и в её хватке чувствовалась закалённая, первобытная ярость. Поняв, что девушка так просто не сдастся, Каролина размахнулась и с силой ударила её в нос. Хруст был тихим, почти незаметным, но незнакомка схватилась обеими руками за лицо, и из‑под пальцев потекла тонкая алая струйка. Каролине хватило этого мгновения, чтобы выбежать из палатки.

Будучи очень красивой девочкой, а теперь уже девушкой, ей часто приходилось отбивать нападки разъяренных сверстниц, которые ревновали к ней своих парней. Что‑что, а вот драться с девушками она умела — этому её научила жизнь, не спрашивая разрешения.

— Ненормальная! — возмущалась Кэрол, пытаясь собрать растрёпанные волосы в хвост, чувствуя, как на коже головы горят следы от чужих пальцев.

Вокруг неё стали собираться люди и с интересом разглядывали её. Под их взглядами становилось неловко — будто она стояла на сцене без костюма, а зрители молча оценивали каждый жест. Оглядывая людей, Каролина не видела в них признаков агрессии; скорее, в них было любопытство и интерес к её персоне. Видать, не часто их посещают бледнолицые, как говорил Охитека. Солдаты не в счёт. К такому пристальному вниманию она оказалась не готова, и в душе нарастала паника, тупая и ноющая, словно нарастающий звон в ушах. К тому же из палатки вышла девушка с разбитым носом, размазывая кровь тыльной стороной ладони, и с грозным видом двинулась к Каролине, и в её глазах горело такое желание реванша, что Кэрол невольно отступила на шаг.

— Охитека! Охитека! — громко кричала Кэрол, отступая назад, не желая повторения схватки. Голос её дрожал, срывался, и эхо разносилось по утренней деревне, вспугивая птиц с ближайших деревьев.

Девушка продолжала наступать, но с осторожностью — видимо, разбитый нос охладил её пыл.

— Что тебе надо от меня? — заговорила Каролина громче обычного, чувствуя, как сердце колотится где‑то в самом горле. — Я не хочу с тобой драться!

Девушка бормотала что‑то, но Кэрол её не понимала — чужая речь звучала резко, отрывисто, и каждое слово было как удар камня о камень.

— Я тебя не понимаю! — пыталась достучаться до незнакомки она, выставив перед собой руки в примиряющем жесте.

Та резко бросилась на Кэрол, и, пытаясь защитить себя, Каролина нанесла ей ещё один удар в лицо — на этот раз точнее и жёстче. Девушка отшатнулась, и послышались восторженные вопли зрителей, которые смешивались с удивлёнными возгласами и одобрительным гулом. В этот момент появился Охитека. Быстро оглядев девушек, он удивлённо выгнул бровь, но тут же взял себя в руки. Быстро сказав что‑то на своём языке, он произнёс слова тихо, но с такой властностью, что незнакомка сразу потупила глаза и удалилась, бросив на Каролину последний, полный злости взгляд через плечо. Он повернулся к Кэрол, мягко взял её за локоть и увлёк обратно в палатку, раздвигая полог шкур, словно отгораживая её от внешнего мира.

— Что между вами произошло? — спросил, когда они остались наедине. В его голосе было столько сдержанного любопытства, что Каролина невольно перевела дыхание.

— Понятия не имею! — всё ещё взбудораженно ответила Каролина, чувствуя, как руки подрагивают от адреналина. — Когда я проснулась, она меня разглядывала, а потом словно взбесилась, вцепилась мне в волосы. Кто она?

— Это Нита, что переводится как «медведица». Она моя невеста! — смеясь, ответил он, и его смех был таким искренним и беззаботным, будто вся эта история была не более чем забавным недоразумением.

— А‑а, ну теперь понятно, — процедила девушка, но улыбка на её лице увяла, словно цветок, которому не хватило солнца. В груди заворочалось что‑то неприятное от этой информации — колючее, горячее, непонятное. Каролина нахмурилась, пытаясь понять, что за чувство шевельнулось внутри, но не смогла дать ему имени.

— Мой отец назвал её моей невестой, когда мне было пять, — пояснил парень, разглядев что‑то в её лице и, кажется, догадавшись о чём‑то, но не подав виду.

— Как это? — удивилась Кэрол. — А если ты её не полюбишь? Что тогда?

— У нас редко женятся по любви. Если тебе не выбрали невесту в детстве и, повзрослев, тебе приглянулась девушка, ты можешь жениться на ней. А так ты женишься на той, которую тебе выбрал отец, — говорил он ровно, без горечи, но в его глазах мелькнула тень, будто он сам не раз задавал себе этот вопрос.

— А что будет, если ты откажешься? Ты ведь имеешь право отказаться? — почти утвердительно спросила она, и в её голосе слышалось столько надежды, что Охитека невольно улыбнулся.

— Такого никогда не было. Я не знаю, возможно ли такое. Я раньше никогда не задумывался над этим. Единственная причина отмены свадьбы — если девушка лишилась невинности. Так было с моей сестрой. Уомблиска, переводится как «белый орёл», был назван женихом Коко. Они даже действительно полюбили друг друга, — с грустью начал он, и его голос стал тише, будто он говорил о чём‑то очень хрупком, что можно разрушить одним неосторожным словом. — Но после того нападения свадьбу отменили. И не потому, что он не хотел жениться, а потому что таков закон. Он до сих пор любит её и готов стать ей мужем, несмотря на случившееся, но ему не позволят его родители.

— Глупый закон, — с неодобрением отозвалась Кэрол, и в её голосе была такая искренняя обида за чужих людей, что Охитека поднял на неё удивлённый взгляд.