Найра

— Я тоже так думаю, но это так. Ничего нельзя изменить, — грустно закончил он, и в его голосе послышалась усталость человека, который давно смирился с тем, что мир устроен несправедливо.

— Всегда можно что‑то изменить, — возразила она, и её глаза загорелись таким упрямством, что стало ясно: эта девушка не из тех, кто сдаётся перед обстоятельствами. — Неизменна только смерть.

— Может, и можно, но люди не поймут. Коко — единственная, кто потеряла невинность и продолжает жить, — на лице Каролины появилось непонимание. — Все девушки, попавшие в такую ситуацию, так или иначе накладывали на себя руки. Не в силах вынести такого позора и одинокой жизни. Одни вешались, другие прыгали с обрыва, кто‑то даже на глазах у племени зарезал себя ножом в живот. Никто не продолжал жить, — говорил он тихо, почти шёпотом, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами боли.

Каролина в ужасе слушала рассказ, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, а руки стали ледяными. Перед глазами встали картины — петля на тонкой шее, обрыв, нож у живота, — и ей стало трудно дышать, будто воздух в палатке стал тяжёлым и густым.

— Коко тоже собиралась наложить на себя руки, но её остановил Уомблиска. Она сидела верхом на лошади с петлёй на шее, когда он появился и, стоя рядом с ней на коленях, умолял не делать этого. Просил сохранить себе жизнь ради него. В противном случае он обещал зарезать себя. Чтобы его слова возымели вес, он приставил нож к своей груди у сердца. Коко очень любила его и не могла позволить ему умереть. Она осталась жива. Люди косились на неё, говорили гадости, но ради его жизни она стерпела всё. Отец был рад тому, что она осталась жива, я видел облегчение в его глазах, но он никогда не признается в этом. Я уверен, что он одобрил бы эту свадьбу, если бы всё зависело только от него. Но люди не поймут.

Повисла тишина, такая густая, что, казалось, её можно потрогать руками. Каролина сидела неподвижно, и в её груди что‑то болело — не за себя, а за этих двоих, чья любовь была так жестоко растоптана чужими законами.

— А были случаи, когда солдаты насиловали девушек в браке?

— Да. Это сразу развод. И девушка умирала, — подтвердил он самые худшие предположения, и его голос прозвучал глухо, как удар колокола в пустой церкви.

— И развод против воли мужа и жены? — уточнила она, и в её голосе дрожало возмущение.

— Да, — коротко и ёмко, как приговор.

— Но это же неправильно! — возмутилась она, и голос её зазвенел в тесном пространстве палатки, как натянутая струна.

— Раньше я не думал об этом, но теперь полностью согласен с тобой. Но наше мнение не в счёт, — опустил голову Охитека, признавая несправедливость, и в этом жесте было столько бессилия, что Каролине стало больно смотреть на него.

— Дикость какая‑то! — только и смогла выдавить Кэрол, и это слово повисло в воздухе, как незакрывшаяся рана.

— Я говорил с отцом, — сменил он тему, и его голос стал чуть легче, будто он решил больше не бередить эту рану. — Рассказал, что произошло. Он разрешил тебе остаться в знак благодарности. Сказал, что раз я тебя привёл, значит, ты моя проблема. Так что жить будешь со мной в моём типи.

— Где? — переспросила она, услышав непонятное слово.

— Типи, — он провёл рукой по кругу, обводя стены палатки из шкур, на которых играли отблески утреннего света. — Это и есть типи. Дом, по‑вашему.

— Хорошо, я, в общем‑то, не против. Главное, чтоб твоя невеста не кидалась драться каждое утро, — с улыбкой ответила Каролина, но улыбка вышла чуть кривоватой, и за ней пряталось что‑то, что она сама себе не хотела признать.

— С ней я поговорю, — с такой же улыбкой сказал Охитека, но в его глазах мелькнула искорка, которая заставила сердце Каролины сделать лишний удар. — Мне нужно заниматься делами. Ты не будешь против, если я познакомлю тебя с Коко? Она славная, вы подружитесь.

— Давай. Я столько про неё знаю, что кажется, будто мы давно знакомы, — быстро согласилась она, и в этих словах было столько тёплого предчувствия, что воздух в палатке будто стал светлее.

***

Охитека познакомил Каролину с сестрой и ушёл, оставив их наедине. Весь день они провели вместе, и, к счастью, Коко тоже знала язык бледнолицых — её когда‑то научил старый шаман, который подолгу жил среди торговцев и перенял от них немало слов. Они могли свободно общаться, и слова лились легко, будто вода по гладкому камню, смывая неловкость первых минут.

Когда они собрались на поляну за ягодами, воздух уже был напоён ароматом нагретой солнцем травы и сладковатым запахом диких цветов. Лёгкий ветерок играл в кронах деревьев, шелестя листвой, словно шептал какие‑то древние секреты. Проходя мимо одного типи, Каролина заметила, как Коко обменивается многозначительными взглядами с одним парнем. В нём Кэрол узнала одного из тех, кто нёс ночью караул. Не составило труда догадаться, что это и есть Уомблиска. Взгляд у него был особенный — в нём плескалась тихая грусть, смешанная с преданностью, и, когда он смотрел на Коко, его глаза чуть теплели, будто в них загорался маленький, бережно хранимый огонёк.

До поляны они шли молча, и Каролина погрузилась в свои мысли. Странная у них всё‑таки жизнь, с совершенно дурацкими, на её взгляд, законами, которые сковывают людей крепче любых верёвок. В голове роились вопросы, но она не решалась задать их, боясь ранить Коко неосторожным словом.

Девушки, по мнению Кэрол, были очень похожи друг на друга — словно природа, создавая их, пользовалась одним и тем же узором. Чёрные волосы, заплетённые в две тугие косички, отливали синевой, как вороново крыло. Карие глаза, почти одинаковое телосложение. Одинаковая одежда из шкур животных — подобие юбок практически одинаковой длины. Грудь покрывал кусок такой же кожи, имитирующий не то подобие бюстгальтера, не то топа. Они отличались лишь незначительными чертами лица. У Коко оно было чуть круглее, чем у остальных, с мягкими, почти детскими очертаниями, а в улыбке пряталась какая‑то особенная, тихая нежность.

Мужчины тоже все были в одинаковых набедренных повязках, с чёрными волосами до плеч и карими глазами. Но отличить их было легче: телосложение у всех было разным. Одни — толстоваты, с округлыми, спокойными движениями, другие — слишком худы, с выступающими ключицами и острыми локтями, будто жизнь выточила из них лишнее. Было мало парней с накачанным телосложением, как у Охитека, — таких, у которых под кожей перекатывались тугие мышцы, а каждый жест был наполнен сдержанной силой.

Перья в волосах были разными по цвету, размеру и количеству — в этом и крылось главное отличие. Кто‑то носил три ярких пера, кто‑то — горсть мелких, едва заметных. Уомблиска, например, был менее накачан, чем Охитека, и носил всего одно перо — серого цвета, с едва уловимым серебристым отливом. Оно смотрелось просто, но в этой простоте была какая‑то особая элегантность. Лицо у него было очень симпатичное: тонкие черты, прямой нос, чуть изогнутые брови, придававшие взгляду задумчивость. В нём не было грубой силы, зато чувствовалась глубина — будто он знал что‑то такое, чего не знали другие.

На поляне их встретил густой аромат спелых ягод. Земляника и черника рассыпались по траве, словно кто‑то пролил на зелень цветные капли. Коко, опустившись на колени, ловко собирала ягоды, складывая их в небольшую корзину из лозы. Её движения были плавными, почти танцевальными, будто она вела с землёй какой‑то безмолвный диалог. Каролина присела рядом, пытаясь подражать её ловкости, но пальцы у неё были непривычными к такой работе, и ягоды то и дело выскальзывали, падая обратно в траву.

— Не переживай, — тихо рассмеялась Коко, заметив её старания. — У тебя всё получится. Просто нужно почувствовать ритм.

И в этих словах было столько тепла, что Каролина невольно улыбнулась. Здесь, среди этих запахов, звуков и простых движений, мир казался чуть менее жестоким. И пусть законы племени оставались для неё чуждыми и непонятными, в этом тихом общении, в смехе и в терпком вкусе ягод таилась какая‑то надежда — на то, что даже в самом строгом мире можно найти уголок, где тебя просто примут таким, какой ты есть.

***

На поляне, собирая ягоды, Каролина заметила, как на краю леса за ними наблюдает парень. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало опушку в медно‑рыжий цвет, и в этом свете силуэт юноши казался почти призрачным — будто он был частью леса, его тенью. Приглядевшись, она узнала Уомблиска. Он переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти, и время от времени проводил ладонью по волосам, словно пытался стряхнуть нерешительность. Его поза выдавала внутреннюю борьбу: желание быть рядом с Коко сражалось в нём со страхом нарушить неписаные правила.

Коко украдкой поглядывала на него, и периодически глубоко вздыхала — этот вздох был тихим, но в нём слышалась целая история: тоска, надежда и горькое понимание того, что некоторые желания приходится прятать даже от самих себя.

— Иди, поговори с ним, — не выдержав, сказала Каролина, чувствуя, как внутри всё сжимается от сочувствия.

— Что? — недоверчиво посмотрела на неё Коко, будто услышала что‑то невозможное, запретное.

— Я всё знаю, — с неловкостью в голосе перебила она. — Мне Охитека всё рассказал. Иди, не бойся. Я никому не скажу. Пока пособираю ягоды за двоих.

— Спасибо, — с улыбкой произнесла Коко, и в этой улыбке было столько облегчения, что она показалась Каролине хрупкой, как первый лёд на луже. Девушка тут же сорвалась с места и понеслась в сторону леса, её ноги легко скользили по траве, а косички подпрыгивали в такт шагам.

«Судя по всему, они периодически встречаются украдкой», — подумала Каролина, глядя ей вслед. Какое‑то время она собирала ягоды, машинально складывая их в корзинку, но мысли её витали далеко от этой поляны. Вскоре она услышала шум — резкий, непривычный, он ворвался в тихий вечер, как грубый голос в нежную мелодию. Резко вскочив, она увидела небольшую группу индейцев на лошадях. Их силуэты чётко вырисовывались на фоне багрового заката, а копыта глухо стучали по земле, разнося тревогу по округе.

Обернувшись к лесу в поисках Коко, Кэрол выдохнула: девушка, пригнувшись, быстро и бесшумно направлялась к ней, двигаясь так ловко, будто сама земля помогала ей прятаться. Уомблиска вообще видно не было — он растворился в лесу, как капля воды в реке.

— Господи! Как хорошо, что вы их тоже заметили, — выдохнула Кэрол, когда Коко добралась до неё, и только теперь Каролина поняла, что всё это время задерживала дыхание.

— Вообще‑то нет, — покачала головой Коко, слегка запыхавшись. — Мы увидели, как ты резко вскочила, и проследили за твоим взглядом. Твой слух и настороженность очень похожи на наши. Ты могла бы стать одной из нас, если бы ещё научилась не обнаруживать себя. Мы не вскакиваем, как ты. Мы незаметно выглядываем и проверяем обстановку, встаём только тогда, когда видим, что нет опасности.

— Учту на будущее, — игриво подметила Кэрол, пытаясь скрыть дрожь в голосе за лёгкой улыбкой.

— Корзинка почти полная, может, мы уже можем вернуться?

— Да, конечно, — кивнула Коко, и они зашагали в сторону лагеря. Тени становились длиннее, сплетаясь в причудливые узоры на траве, а воздух постепенно остывал, напоминая, что ночь не за горами.

— Спасибо тебе за понимание, — тихо произнесла Коко, бросив на подругу благодарный взгляд.

— Не стоит благодарности, — махнула рукой Каролина. — Я не понимаю, как вы живёте с такими законами.

— Мы принимаем их с детства, так что нам проще, — пожала плечами Коко, и в этом простом жесте было столько смирения, что у Каролины защемило сердце.

Девушки вернулись и занялись приготовлением еды. Каролина отметила для себя, что племя держит коров, и поэтому чаще всего едят говядину. Еда мало отличалась от того, к чему привыкла Кэрол, разве что готовили её на костре в чугунных котелках, и аромат был особенным — дымным, насыщенным, с пряными нотками трав, которые женщины добавляли в блюда. Пламя костра танцевало, отбрасывая на лица тёплые отсветы, и на мгновение казалось, что все тревоги остаются по ту сторону этого уютного круга света.

За семейным ужином девушка познакомилась со всей семьёй Охитека. Его мать была вполне приветлива, хотя и не знала языка, и они не понимали друг друга. Она часто улыбалась, кивала, иногда касалась руки Каролины в молчаливом жесте доброты. Охитека выступал в роли переводчика по мере необходимости, его голос звучал ровно и спокойно, сглаживая любые неловкости. Отец держался безразлично — его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня, и Каролина не могла понять, что скрывается за этой маской. Брат с женой периодически участвовали в разговоре, но скорее ради приличия. Они тоже не знали языка. Насколько Каролина поняла, её язык знали Охитека, Коко, некоторое количество слов знали отец и Уомблиска. Остальные предпочитали не тратить время на это.

После ужина все разошлись по своим типи. Сумерки опустились на лагерь, укутав его в мягкую темноту, и только редкие огоньки костров напоминали о том, что жизнь здесь не замирает даже ночью.

— Я вижу, вы подружились с Коко, — заговорил Охитека, когда они зашли в палатку. Его голос прозвучал в полумраке типи особенно глубоко, отзываясь где‑то внутри Каролины тихим эхом.

— Да. Она правда славная, с ней легко общаться, — отозвалась девушка, садясь на постель из шкур. Шкуры пахли дымом и травами, и этот запах странным образом успокаивал, создавая иллюзию защищённости.

— Чем занимались? — он пристально смотрел ей в глаза, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а какая‑то напряжённая забота.

— Да ничем особенным. Собирали ягоды, готовили ужин, — пожав плечами, отвечала она, стараясь казаться беззаботной.

— И больше ничего? — он ещё серьёзнее вглядывался в её лицо, будто пытался прочесть между строк то, что она не решалась сказать вслух.

— Нет, — как можно безразличнее пыталась говорить Каролина. «Неужели он догадывается о встрече Коко и Уомблиска или даже видел?» — от этих мыслей в ней нарастала паника. Стараясь не поддаваться эмоциям, она продолжила: — Что мы ещё могли делать? Планировать побег или переворот? — Она пыталась скрыть волнение за непринуждённой улыбкой, но улыбка получилась натянутой, как струна, готовая вот‑вот лопнуть.

— Не верится, что вы были только вдвоём, — не унимался он.

— Ну естественно, мы встречали людей, здоровались и шли дальше. Почему ты меня так допрашиваешь? — пошла в наступление Кэрол, чувствуя, как раздражение смешивается со страхом.

— Я знаю, что Коко периодически тайно встречается с Уомблиской. Однажды, если кто‑нибудь узнает, им мало не покажется. Я не хочу, чтоб ты пострадала вместе с ними, — он неоднозначно смотрел на Каролину, и в его глазах плескалась настоящая тревога, глубокая и искренняя.

— Ничего такого не было, — уверенно начала она, но тут же, не выдержав, добавила с вызовом: — Если они всё же видятся, я полностью на их стороне! Если они меня попросят, я с удовольствием им помогу, и мне совершенно наплевать, что со мной будет. Любовь — это прекрасно. Чтоб сохранить её, я готова помочь любому. — Говорила она с гордо поднятой головой, храбро встречая его взгляд, и в этот момент в ней проснулась та самая упрямая сила, которая не раз помогала ей выстоять в самых тяжёлых ситуациях.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — он взял её за руку, и от этого простого прикосновения по коже пробежали мурашки. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми, в них чувствовалась сила, способная защитить, но и сломать, если потребуется. — Их убьют, и тебя вместе с ними.

— Ну и пусть, — с грустью тихо прошептала она сквозь накатывающие слёзы. — Я всё равно на их стороне и готова нести ответственность за свои поступки. Если будет суждено умереть, я буду знать, что сделала что‑то хорошее в своей жизни.

По щекам потекли слёзы, горячие и солёные, они катились по коже, оставляя холодные дорожки. Каролине было обидно за эту влюблённую пару, которой не суждено быть вместе, обидно за саму идею того, что любовь можно запретить, словно это не чувство, а преступление.

Охитека стал вытирать слёзы с её лица большими пальцами, обхватив её лицо ладонями. Его прикосновения были такими нежными, что казалось, будто он боится причинить ей боль даже случайным движением. Их взгляды встретились, и в этом молчании сказалось больше, чем в любых словах. От его взгляда и прикосновений по телу пробегал словно электрический ток, будоражащий каждую клеточку.

Каролина переводила взгляд с его глаз на его манящие губы и обратно, и внутри неё разгорался пожар, который невозможно было потушить разумом. Пока шла внутренняя борьба, она не заметила, как медленно, подаваясь навстречу, приблизилась слишком близко. Его дыхание обжигало ей губы, смешиваясь с её собственным, и мир сузился до этой точки, где соприкасались их миры.

Не в силах бороться с собой, Кэрол всё же поддалась порыву. Он ответил на поцелуй, и этот ответ был таким искренним, таким отчаянным, что у неё перехватило дыхание. Их языки встретились, и по телу стал разливаться жар, плавно перерастающий в страсть и сильное желание. Разум стал затуманиваться, плохо соображая и отдавая отчёт своим действиям, Каролина обхватила его руками. Нежно проводя ладонями по мускулистой спине, она почувствовала, как его тело пробивает дрожь — такая же неукротимая, как и её собственная.

«Надо остановиться», — кричал её разум, но тело не слушалось, оно требовало продолжения, жаждало этого мига, словно он был последним в её жизни. Первым оторвался Охитека. Он тяжело дышал, в глазах искрилась страсть, смешанная с чем‑то ещё — с болью, сомнением, страхом. Только в этот момент Каролине удалось взять себя в руки и осознать, что она только что сделала.

— Прости, я не… — начала она, голос дрожал, слова рассыпались, не успевая сложиться во фразы.

Он закрыл ей рот рукой, мягко, но решительно.

— Не надо, я понял, — тихо произнёс он, и в этих словах было столько невысказанного, что они повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. Охитека быстро вышел из типи, и его шаги растворились в ночной тишине, оставив после себя только холод и звенящую пустоту.

Прождав больше часа, Каролина поняла, что этой ночью он вряд ли вернётся. Она легла спать, но сон не шёл. Мысли роились в голове, сталкиваясь и разлетаясь, как испуганные птицы. Он ей нравится, нравится с каждым днём всё больше, и это чувство было одновременно самым прекрасным и самым мучительным из всего, что она когда‑либо испытывала. Но у него есть невеста. Хотелось бы знать, что чувствует Охитека по отношению к Кэрол. Нравится ли она ему так же, как он ей? Может, это было просто мужское желание, мимолётный порыв, который растает с рассветом?

За размышлениями, полными сомнений и робких надежд, Каролина наконец провалилась в сон, и даже во сне её не покидало ощущение, что она стоит на краю чего‑то огромного и неизведанного, и шаг вперёд может изменить всю её жизнь.

***

Её разбудил шум, доносящийся с улицы — резкий, хаотичный, он ворвался в сон, как удар грома посреди тихой ночи. Каролина подскочила, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Быстро добравшись до входа в палатку, она осторожно выглянула наружу, и мир, который ещё вчера казался пусть и странным, но безопасным, рассыпался на её глазах в кровавые осколки.

Снаружи происходило что‑то немыслимое. Несколько типи горели, языки пламени взмывали к небу, пожирая шкуры и дерево, и отбрасывали на лагерь зловещие оранжевые отсветы. Дым стелился по земле, смешиваясь с криками, стонами и лязгом металла. Люди метались, как тени в кошмарном сне: женщины и дети пытались убежать, спотыкались, падали, а те, кого ловили, падали уже навсегда — их убивали на месте, без раздумий, одним резким движением. Мужчины дрались с солдатами, и в этом отчаянном бою было столько ярости и боли, что казалось, будто сама земля содрогается от каждого удара.

Царил хаос — тот самый, что стирает лица, имена и судьбы, оставляя после себя только пепел и тишину. От ужасающей картины, развернувшейся перед её взором, Каролина замерла, словно её приковали к месту ледяными цепями. Время будто растянулось, превратившись в тягучую, вязкую субстанцию, в которой невозможно было пошевелиться.

Немного совладав с эмоциями, Кэрол стала искать взглядом Охитека. Он был на противоположной стороне лагеря — сражался сразу с тремя солдатами. Его движения были резкими, отточенными, в них чувствовалась смертельная решимость. Рядом с ним бился его брат Моки, но дела у него обстояли хуже: на него наступали пятеро. Моки сражался с такой самоотдачей, словно хотел одолеть их за минуту, будто время было его врагом, а не союзником. Его рвение было слишком опасно для него же самого: он бросался вперёд, забывая о защите, и каждый его шаг отзывался в груди Каролины острой тревогой.

Моки постоянно поглядывал вдаль, чуть правее палатки, в которой находилась Каролина, и в эти моменты его взгляд наполнялся такой грустью и отчаяньем, что у неё сжималось сердце. Проследив за его взглядом, Кэрол увидела причину его печали.

В пяти метрах от неё два солдата пытались изнасиловать Херит — его жену. Она билась как тигрица: царапалась, кусалась, пиналась, её крики сливались с общим гулом, но силы были явно не равны. Её отчаяние было почти осязаемым — оно висело в воздухе, тяжёлое и горькое, как дым от горящих типи.

— Ну уж нет! — шёпотом заговорила Каролина сама с собой, и в её голосе прозвучала такая стальная решимость, что даже страх на мгновение отступил. — Я не позволю разрушить ещё две жизни.

Озираясь по сторонам в поисках хоть какого‑нибудь оружия, она заметила под шкурой, имитирующей подушку, нож. Холодный металл приятно и одновременно пугающе лёг в ладонь. Стиснув его в правой руке, она осторожно вышла из типи. Пламя обжигало лицо, дым разъедал глаза, но она не замечала этого — всё её существо сосредоточилось на одной цели.

Быстро и аккуратно пробираясь к Херит, она старалась ступать бесшумно, но каждый шаг отдавался в ушах оглушительным эхом. Силы девушки почти иссякли, и солдаты были почти у цели. Каролина, увидев это, больше не могла медлить. Она бросилась бегом, и ветер, казалось, подталкивал её вперёд, подгоняя, как будто сама природа хотела, чтобы она успела.

Подбежав, не раздумывая ни секунды, она всадила нож в шею одного из солдат. Движение было резким, почти инстинктивным, и в тот же миг реальность ударила её по сознанию: тёплая кровь брызнула на руку, на лицо, на одежду. Она одёрнула руку вместе с окровавленным ножом, и солдат повернулся к ней с широко распахнутыми глазами, в которых застыло неверие. Через секунду он упал без чувств, и тишина, которая на мгновение накрыла этот крошечный участок земли, была страшнее любого крика.

Второй солдат на мгновение замешкался, и этого хватило: Херит смогла отпихнуть его ногой и сбежать, её фигура растворилась в дыму и суматохе, как призрак. Переведя взгляд с мёртвого парня на место, где остался второй, Каролина поняла, что девушка спасена, но опасность не миновала. Солдат, поднимающийся после падения, перевёл взгляд на Кэрол, и по его ухмылке, кривой и мерзкой, стало ясно, что теперь она привлекает его гораздо больше.

Она попятилась назад, но сбежать бы ей не удалось — ноги словно приросли к земле, а воздух стал густым, почти непроходимым. Солдат с кривой ухмылкой кинулся на неё и сбил с ног. В одно мгновение Кэрол оказалась придавлена к земле, и тяжесть чужого тела, смешанная с запахом пота и железа, заставила её желудок сжаться от отвращения.