Крик души или Меня нет, но я чувствую

Эмилия не хотела этого брака, только и отказаться не могла. Она не подпускала к себе Вейлинса. Живут как соседи. Когда у меня будут все воспоминания, смогу сказать точно, но пока в них нет близости. Они разговаривают крайне редко, в основном по делу, и слова между ними звучат сухо, как сухие листья, шуршащие под ногами в безветренный день. Спит Эмилия исключительно с рабами — когда ей захочется.

Чаще она оттачивает на них мастерство пыток. Битьё плетьми и розгами — это для начинающих. Как оказалось, тут же такой набор колюще‑режущих предметов, который и хирургам не снился. А какие тут постельные игрушки… Есть, конечно, и привычные для Земли. Их используют рабы по отношению к Эмилии с её приказа. Да, она не всегда спит с ними традиционно. Заставляет использовать игрушки и отпускает неудовлетворённых мужчин. Хотя, наверное, удовольствие они вообще никогда не получают — это под запретом. Есть ещё и усовершенствованные игрушки: фаллоимитаторы с лезвиями и иглами. Вот их она использует по отношению к рабам. Думаю, не стоит напоминать, что рабы тут только мужчины. Эти жуткие картины будут преследовать меня всю жизнь. Собственно, как и секс между рабами, анальный и оральный. Этот ужас и мерзость повергли меня в шок и истерику. Я боюсь вспоминать дальше. Мне просто страшно узнать, что ещё могли придумать эти извращенки и садистки. Надо постараться забыть об этом.

О магии я теперь знаю всё. Только практики нет. Не уверена, что смогу ей пользоваться без вреда для окружающих. Кстати, я и мой муж — люди. Я владею магией воды, земли и воздуха. Ещё обучена варить зелья, но Эмилия этим не увлекалась. Вейлинс — маг огня и воздуха.

Потихоньку начала передвигаться по покоям. Голова ещё кружится, но стараюсь не обращать внимания. Хочу быстрее сбежать из этой красной комнаты, из этого удушающего великолепия, которое давит на грудь, как тяжёлое одеяло в жаркую ночь. Долго рассматривала себя в зеркало. Стройная фигура, песочные часы, будто вылепленные чьей‑то умелой рукой. Блондинка с вьющимися волосами до середины спины — они ложились на плечи мягкими волнами, словно пытались прикрыть то, что не хотелось видеть. Большие выразительные глаза, в которых теперь отражался не свет, а тень чужих воспоминаний. Аккуратный ровный носик и чуть пухлые губы, которые, казалось, хранили молчание о слишком многом. Природа наградила идеальной внешностью — будто специально, чтобы спрятать уродство, творящееся внутри.

ГЛАВА 5

Пятый день начался не стандартно. Память пополнилась жуткими картинками пыток — они врывались в сознание, как ледяные иглы, вонзаясь в каждый нерв, оставляя после себя липкий холод и горький привкус ужаса. Но вместе с кошмарами пришла и полезная информация, словно кто‑то вложил в голову сухие, безжалостные факты, чтобы я могла хоть как‑то ориентироваться в этом безумном мире.

Оказывается, Эмилия оставляла рабов в пыточных — комнатах для наказаний, как она их высокопарно называла. Там рабы находились без еды и воды до распоряжения госпожи. Однажды Эмилия уехала в гости к королеве Камилии и пробыла неделю. За эту неделю несколько рабов умерли — без лечения, без воды, без малейшего шанса. Их последние часы были наполнены тишиной, в которой не было ни криков, ни слёз, только тяжёлое, сдавленное дыхание, угасавшее, как фитиль догоревшей свечи.

Не знаю, есть ли в пыточных кто‑то сейчас. Поэтому, только открыв глаза, я отдала распоряжение Микаэлю, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри:

— Распорядись: если есть кто‑то в комнатах для наказаний, всех отпустить, накормить, напоить и подлечить.

— Подлечить? — удивился он, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на растерянность, смешанную с надеждой — будто он боялся поверить, что этот приказ не шутка и не очередная жестокая игра.

— Да, — ответила я, отправляясь в купальню, и каждое слово отдавалось во мне эхом, словно я впервые сказала что‑то по‑настоящему своё.

Проговорилась. Эмилия не лечила рабов. Они заботились друг о друге сами, насколько хватало знаний и сил — перевязывали раны тряпками, смоченными в холодной воде, делились последними крошками хлеба, шептали друг другу какие‑то слова утешения, которые звучали скорее как заклинания. Ну и ладно. Не могу оставить людей… существ страдать. Пусть это будет первым моим шагом в этом мире — маленьким, но настоящим.

Ванная вся в голубых тонах — нежных, прохладных, словно кусочек неба, упавший на пол. Душа нет, вместо привычной ванны — целый бассейн, вода в нём переливалась, как жидкое стекло, отражая свет так, что казалось, будто под поверхностью прячутся крошечные звёзды. Туалет почти привычный, только бочка отсутствует — смывается артефактом: стоило коснуться небольшой пластины, как воздух едва заметно дрожал, и всё исчезало без следа. Раковина вполне привычная для Земли, с гладкими краями и серебряным краном, изогнутым, как крыло птицы. Тут моя душа отдыхает. Так бы и сидела целый день, лишь бы в комнату не возвращаться, не видеть этого удушающего красного великолепия. Надо с этим что‑то делать.

Вышла в комнату. Микаэль стоит с платьем в руках, и ткань струится между его пальцами, как живая.

— Знаю, что госпожа ещё не до конца поправилась, но у вас сегодня назначена встреча, — неуверенно протянул он платье, будто боялся, что я оттолкну его вместе с этой роскошью.

— Хорошо, — быстро согласилась я, радуясь выходу из «заточения». Даже если впереди ждёт что‑то неприятное, это всё равно лучше, чем ещё один день в этих стенах.

Переодевалась в купальне самостоятельно. Мик предлагал помощь, но я отказалась. Он был удивлён — в этом мире госпоже не полагалось делать что‑либо самой. Похоже, раскроют меня на мелочах.

Стою в платье, разглядываю себя в зеркале. Платье великолепное, но несколько откровенное — само по себе чем‑то напоминает радугу, только не ту, что появляется после дождя, а ту, что рождается в призме, преломляя свет на сотни острых граней. Плавный переход цвета от сиреневого к голубому, переходящему в зелёный, а тот, в свою очередь, в жёлтый, создавал иллюзию движения, будто ткань жила своей жизнью. Нежная, лёгкая ткань юбки с разрезом до середины бедра открывала ногу так дерзко, что каждый шаг казался вызовом. Верх — плотный сине‑голубой, расшитый драгоценными камнями, которые ловили свет и рассыпали его по комнате, как искры. Держится вся эта конструкция на груди, только непонятно как: лямки висят на руках, словно забытые, а вырез почти до пупка. Вроде сидит плотно по фигуре, что удивительно, но чувство, что вот‑вот и упадёт к ногам, не покидало, заставляя инстинктивно придерживать ткань.

Выгляжу превосходно — аж сама себе завидую, но крайне некомфортно себя чувствую. Словно голая, выставленная на всеобщее обозрение, где каждый взгляд — это прикосновение, которого я не хочу. На безымянном пальце — золотое кольцо в форме бабочки, скорее всего, обручальное. Инкрустировано драгоценными камнями, бриллианты, естественно, преобладают, сверкая так холодно и безупречно, будто хотели напомнить: «Ты здесь не свободна».

Я мельком рассматривала гардероб бывшей хозяйки тела. Там нет ни одного домашнего платья. Она даже по дому ходила, как на королевском приёме. Все платья — шедевр на шедевре, сшитые так, чтобы каждый шов кричал о богатстве, каждая вышивка — о статусе. Наверное, это способ выставить свой достаток напоказ. Это как на Земле — золотые часы Rolex с бриллиантами, только вместо часов тут целая жизнь, выстроенная как витрина. В который раз убеждаюсь: миры разные, а повадки одинаковые.

Выхожу из ванной. Микаэль стоит не дышит, словно застыл в янтаре, и только глаза живо бегают по мне, пытаясь прочитать что‑то в моём лице. Натыкаюсь взглядом на балдахин кровати и хмурюсь — красная ткань нависает, как грозовая туча, тяжёлая и душная, и каждая складка кажется насмешкой. Надоел.

— А мы можем убрать эту хрень? — интересуюсь, некрасиво тыкая пальцем в красное бесящее нечто, и палец тонет в бархате, как в чём‑то липком и нежеланном.

— П‑простите, госпожа, что убрать? — заикаясь, переспрашивает Мик, и в его голосе звучит не просто удивление, а почти паника, будто я предложила снести стену.

Надо учиться контролировать речь. Обвожу взглядом комнату и понимаю, что балдахином тут не обойтись. Красный давит отовсюду — со стен, с потолка, из каждого угла, словно эта комната создана не для жизни, а для медленного удушения.

— А пойдём посмотрим соседние покои? — подхватываю Мика под локоть и с облегчением покидаю комнату. Его рука под моими пальцами окаменела, но я сделала вид, что не заметила.

Идём по коридору. Микаэль напряжен, как струна, каждый его шаг — это осторожность, выверенная до миллиметра, словно он идет по тонкому льду, который может треснуть от любого неосторожного слова. Стены коридора обшиты тёмным деревом, кое‑где висят картины в тяжёлых рамах — портреты незнакомых людей с жёсткими лицами и пустыми глазами, словно они осуждают меня за то, что я смею дышать в их доме. Охрана у дверей моих покоев проводила нас удивлённым взглядом, и я почти физически ощутила, как два пары глаз впились мне в спину, полные недоумения. Покопавшись в памяти, поняла — опять допустила ошибку. Эмилия никогда никого не трогала, и её руки касались лишь тех, кого наказывала, а не тех, кому хотела помочь. Мой же жест — лёгкий, дружеский — в этом мире выглядел страннее любого преступления.

Перед первой попавшейся дверью останавливаюсь, отпускаю Мика и открываю дверь. Заглянула через порог.

Ммм, да, слишком мрачно. Всё чёрное, как в склепе, — чёрный бархат, чёрное дерево, чёрный камень камина, и даже свет, пробивающийся сквозь тёмные шторы, казался траурным, словно комната оплакивала сама себя. Брр. Закрываю дверь и иду дальше.

Все не то. Чёрная — давит, как ночь без звёзд. Красная — ещё один склеп, только поярче. Золотая — блестит так, что режет глаз, словно кто‑то обклеил комнату монетами, и каждая кричит о жадности. Тёмно‑бордовая — пахнет застарелой кровью, хотя, может, это лишь воображение, разыгравшееся после воспоминаний Эмилии. Кристально‑белая — как в больнице: стерильная, холодная, безжизненная, в которой нет ни одного тёплого пятна, ни одной ноты уюта. Тёмно‑синяя — тяжёлая, как ночное небо перед бурей. Были даже пара коричневых — мрачных и сонных, словно комнаты решили навсегда погрузиться в осеннюю спячку.

Что, в целом замке нет хоть одной нормальной комнаты? Уже отчаявшись, подхожу к последней двери. Ни на что особо не надеясь, открываю и замираю.

Светлая, уютная, нежно‑зелёных оттенков — комната дышала, словно кто‑то наконец впустил сюда весну. Тёплый свет струился сквозь полупрозрачные шторы, ложась на пол мягкими дорожками, а стены, окрашенные в цвет первой травы, словно шептали: «Останься, тут можно выдохнуть». Всё гармонично, ничего лишнего, никаких кричащих красок, никаких удушающих балдахинов. Кровать поменьше моей, но человека четыре поместятся — с лёгким покрывалом цвета топлёного молока, на котором так и хотелось растянуться, закрыв глаза. В углу стояло кресло с мягкими подушками, а на подоконнике — маленький горшок с цветком, который, судя по всему, жил здесь сам по себе, без ухода и без заботы, но упрямо тянулся к свету.

Вхожу, останавливаюсь в центре и заключаю:

— Теперь я буду жить здесь! — улыбаюсь, словно в лотерею выиграла, и эта улыбка — первая настоящая за все пять дней в чужом теле.

— Это моё наказание? — слышу сбоку. — Мне искать другие покои или остаться?

Оборачиваюсь, и улыбка сходит с лица, как тает иней под первым лучом солнца. Из купальни вышел Вейлинс. Бёдра обёрнуты полотенцем, вторым он вытирает волосы, пристально за мной наблюдая. Высокий, с кубиками пресса, на которых играли тени от окна, и на груди перекатываются мышцы от движения рук, словно под кожей кто‑то живой дышит и двигается. Волосы цвета молочного шоколада, коротко стриженные, чуть влажные, и капли воды блестят на плечах, как россыпь мелких бриллиантов. Мужественное лицо, но симпатичное — жёсткие скулы, упрямый подбородок, но губы не тонкие и не жестокие, а скорее сжатые, будто он привык держать рот на замке. Зелёные глаза — яркие, пронзительные, как первый луч, что пробивается сквозь листву весеннего леса, — смотрят на меня выжидающе, и в них читается не только раздражение, но и что‑то ещё, что‑то, что он сам, видимо, не хочет показывать.

Прикрываю свои глаза, делаю глубокий вдох‑выдох, и воздух проходит сквозь лёгкие, как сквозь кузнечные мехи, — жарко, тяжело, — и говорю.

— Не надо ничего искать. Я не знала, что покои заняты.

— Я бы удивился, если бы ты знала, — стоит, ухмыляется, и эта ухмылка скользит по его лицу, как тень от облака по полю — лёгкая, но заметная, меняющая всё вокруг. — Слышал о рабах из подвала. Что на тебя нашло?

— Прислушалась к твоим словам. Они не виноваты, — задираю подбородок, стараясь держать себя в руках, и этот жест выходит чуть резче, чем хотелось бы — будто я пытаюсь удержать равновесие на качающейся палубе.

— Удар головой был сильнее, чем я думал, — бросает он, и в его голосе нет злости, скорее усталое недоумение, будто он смотрит на что-то, что никак не может сложить в привычную картину.

Не отвечая на его колкость, разворачиваюсь и молча выхожу. По коридору почти бегу — каблуки цокают по каменному полу, звук получается резким, дробным, будто отсчитывает секунды моего бегства. Останавливаюсь у своих покоев, тыкаю пальцем в дверь, чувствуя, как внутри всё кипит, а снаружи остаётся только эта упрямая твёрдость.

— В максимально возможные, кратчайшие сроки сделать всё как у Вейлинса, — слова вылетают, как стрелы, меткие и нетерпеливые.

— В какие сроки? — Микаэль смотрит на меня с той самой смесью осторожности и надежды, которая появляется у тех, кто привык, что приказы меняются быстрее, чем успевает осесть пыль.

— Как можно быстрее, — мысленно стучу себе по голове, досадуя на собственную несдержанность, на то, как легко прорывается наружу всё, чего раньше здесь не было. — Пойдём в столовую, завтракать.

Спускаюсь в столовую. Ступени под ногами широкие, отполированные веками шагов, и каждый мой шаг отдаётся в груди, словно я спускаюсь не просто по лестнице, а в другой мир, где всё устроено иначе.

Стол накрыт — белоснежная скатерть лежит ровно, как застывшая волна, а на ней расставлены блюда с такой тщательностью, будто каждое из них — часть сложного ритуала. Фарфор тонкий, почти прозрачный, серебро блестит сдержанно, без кричащей роскоши, и от этого кажется даже более дорогим. Мне одной явно много — тарелки, чашки, приборы, блюда с едой, будто накрыли на целый приём, а не на скромный завтрак. Смотрю на приборы и понимаю, что завтракать будут трое. Или, скорее, обедать — судя по времени, солнце уже поднялось высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложатся на стол золотыми прямоугольниками, подсвечивая каждую деталь, словно подчёркивая: здесь ничего не бывает просто так.

ГЛАВА 6

Сажусь на своё место — точнее, на место хозяйки, и тяжёлый резной стул будто напоминает о своём праве быть здесь дольше меня: дерево потемнело от времени, покрылось сетью мелких трещин, как морщинами, и даже запах у него был особенный — старой полировки, пыли и едва уловимой горечи, будто этот стол помнил слишком многое.

Не дожидаясь остальных, приступаю к трапезе. Вилка звенит о фарфор — тонко, почти жалобно, и этот звук словно торопит меня. Внутренний голос так и кричит: «Ешь быстрей, а то скоро аппетит пропадёт». И он не обманывает.

Только я успеваю проглотить пару ложек, как в столовую входит муж — при полном параде, в сером костюме, будто сошедшем со страниц романов восемнадцатого века: строгий крой, тонкие серебряные нити в ткани, подчёркивающие статус, манжеты с тяжёлыми запонками, которые поблёскивают при каждом движении. Он держится прямо, с той самой небрежной уверенностью, которая даётся только рождённым в роскоши — не показной, а впитанной с молоком матери.

А следом за ним — какой‑то тип. Костюм того же века, только бордовый, насыщенный, почти кровавый, и на фоне сдержанной элегантности Вейлинса он выглядит кричаще, будто хотел не вписаться в этот дом, а перекричать его. Рожа мерзкая — сразу вызывает неприятие, и дело не только в чертах лица, а в том, как они собраны: взгляд надменный, тяжёлый, будто он уже заранее знает, что все вокруг ниже его, и снисходительно позволяет им существовать рядом. Брови странные, почти домиком, а левую разделяет шрам — тонкий, белёсый, как застывшая молния, он рассекает бровь и чуть спускается к виску, добавляя лицу хищного, неприятного изящества.

В комнате будто становится темнее, хотя солнце по‑прежнему льётся сквозь окна, и его золотые квадраты теперь кажутся не тёплыми, а жёсткими, словно свет пытается оттолкнуть этого человека, но не может.

«Кто это?» — мысль бьётся в голове, как птица о стекло, отчаянно и глухо. И самое неприятное — я не нахожу ответа в памяти Эмилии, будто это лицо специально держалось в тени, чтобы однажды появиться вот так, без предупреждения, и испортить день одним своим присутствием.

Муж садится по левую руку от меня — стул едва слышно скрипит, будто вздыхает под тяжестью его спокойной, уверенной осанки. Этот хмырь — по правую. Бесцеремонно хватает мою руку и целует, с лукавой улыбкой заглядывая в глаза — в этом жесте столько показной нежности, что она кажется ядовитой, как сладкий сироп, в который подмешали горечь. Аккуратно высвобождаю конечность и вопросительно приподнимаю бровь — жест выходит не надменным, а скорее усталым, будто я пытаюсь удержать равновесие на скользком льду.

— Приветствую тебя, Эмилия, — произносит хриплым голосом с придыханием, и в этом голосе столько фальшивой страсти, что по коже пробегает неприятный холодок. — Я так скучал. Считал минуты до нашей встречи.

Это ещё что такое?! Внутри всё сжимается в тугой узел, и я лихорадочно ищу хоть какую-то зацепку в памяти Эмилии, но там — только тёмные провалы и чужие, холодные эмоции, никак не похожие на мои.

— Со мной произошёл несчастный случай. Ударилась головой, и некоторые события пропали из памяти, — закидываю удочку, пытаясь выкрутиться, и голос звучит чуть выше обычного, будто я сама не верю в то, что говорю. — Какие-то события уже вспомнила, но не все. Можешь напомнить, кто ты? — затаив дыхание, жду реакции, и тишина между нами становится густой, как туман, в котором можно утонуть.

— Смешно, — отвечает и заходится в диком хохоте, и этот смех звенит в столовой, как разбитое стекло, режущее слух.

Перевожу взгляд на мужа, ища помощи. В его глазах мелькает что-то неуловимое — то ли тень иронии, то ли усталое понимание того, что этот спектакль придётся доиграть до конца.

— Действительно забавно — делать вид, что не узнаёшь своего жениха, Билтара Кроула. Вы уже два месяца к свадьбе готовитесь, — произносит он ровно, без эмоций, и каждое слово ложится на стол, как тяжёлый камень. То ли так завуалированно помог, то ли стебётся надо мной — я не могу разобрать.

Что?! Какой ещё жених?! В груди всё обрывается, и на секунду мир словно теряет опору.

— Я же уже замужем, — говорю, пристально смотря на мужа, и в моём голосе звучит не вызов, а искреннее недоумение, которое невозможно подделать.

— И? — пожимает плечами, и в этом движении столько привычной небрежности, что становится жутко. — Женщина может иметь до пяти мужей и бесконечное количество рабов. Чем ты всегда и пользуешься. — В его взгляде промелькнула странная эмоция, которую я не успела распознать — то ли лёгкая горечь, то ли холодное удовлетворение. — Ты искала выгодную партию и нашла. Тем более и интересы у вас общие.

С недоверием перевожу взгляд на мужчину. Он уже не смеётся, а наблюдает за мной, как хищник, который ещё не решил, стоит ли нападать или лучше подождать. Сомневаюсь, что у нас могут быть общие интересы. Скептически осматриваю наглую рожу. Он растягивает губы в хищной улыбке, и от этого становится ещё противнее. Кривлюсь и отворачиваюсь, запоздало понимая, что показала своё к нему отношение. Быстро хватаюсь за голову, чтоб исправить ситуацию.

— Голова снова болеть начинает. Я, пожалуй, пойду в свои покои. Мне нужно отдохнуть, — слова вылетают торопливо, как будто я пытаюсь убежать не только из столовой, но и от всей этой реальности.

Поднимаюсь. Этот мужик всё никак не отвяжется.

— Я провожу.

— Нет, — поспешно отвечаю, и в этом «нет» столько отчаяния, что оно звучит почти как крик. — Меня Микаэль проводит, заодно и даст обезболивающий отвар.

Мик появляется в ту же секунду, будто ждал за дверью, готовый подхватить падающую крышу. Хватаю его за руку и тяну на выход, пальцы впиваются в ткань его рукава, и эта ткань — единственная опора в мире, который вдруг стал зыбким. Понимаю, что трусливо сбегаю, но ничего с собой поделать не могу. Хочу оказаться как можно дальше от этого мерзкого мужика, от его улыбок, от его голоса, от всего, что здесь считается нормой.

Захожу в комнату и встаю как вкопанная. Первая мысль: я ошиблась комнатой. Сколько меня не было? Полчаса? А тут всё другое. В точности как у Вейлинса — та же сдержанная элегантность, те же приглушённые тона, тот же воздух, в котором нет удушающей тяжести красного бархата. Улыбаюсь — и эта улыбка выходит настоящей, без притворства, потому что здесь, среди этих спокойных оттенков, я наконец чувствую себя чуть менее чужой. Присаживаюсь на кровать. Мик подаёт склянку с отваром.

— От боли, — поясняет на мой вопросительный взгляд, и в его голосе столько заботы, что на секунду становится тепло.

— Не надо. Я соврала, чтоб уйти, — признаюсь тихо, почти шёпотом, и слова эти падают на пол, как тяжёлые капли. — Что у нас с Билтаром может быть общего? — задаю вопрос, не надеясь на ответ, но Мик всё же отвечает.

— Посещение мероприятий, быть в центре внимания, играть с рабами, — говорит он спокойно, но в глазах читается напряжение, будто он боится, что эти слова причинят мне боль. При последних словах всплывают картинки игр, и меня начинает подташнивать, а перед глазами всё плывёт. — По крайней мере, раньше так было. Теперь не знаю. Вы сильно изменились, госпожа, — с опаской смотрит на мою реакцию. Её нет, и он продолжает: — Никто ничего не заметил пока, — выделяет последнее слово. — Так как вы ещё ни с кем толком не виделись и не общались. Господин Вейлинс подозревает, задаёт вопросы. Если бы я не прибыл сразу после падения, не лечил и не находился рядом постоянно, сказал бы, что передо мной другой человек.

— И что со мной не так? — прошлась по воспоминаниям и сама уже поняла, что. Только я не смогу быть Эмилией, даже наполовину.

— Всё не так, — тихо отвечает Мик, и в его словах нет осуждения, только констатация факта. — Вы не приказываете, не кричите, не злитесь, не приглашаете рабов, а даже наоборот — лечите. Не наказали мужа за его неподобающие высказывания.

— Боюсь спросить, как?

— Выселить из комнаты к рабам, голодовка — это лёгкие. Избить плетью…

— Всё, достаточно, — не выдержала, и голос сорвался, как струна. — Что он спрашивал обо мне?

— Как вы себя ведёте, почему не наказали его и тех, кто был рядом и всё равно допустил падение.

— И что ты ответил?

— Сказал, что вы плохо себя чувствуете и из-за болей больше спите.

— Я так понимаю, после сегодняшнего выхода в столовую все будут ждать от меня действий.

— Да.

— А можешь узнать, свалил… ушёл ли Билтар? — запнулась и вовремя исправилась, и Мик едва заметно кивнул, будто понял, что эта оговорка — не случайность.

Мик вышел, но уже через пару минут вернулся.

— Господин ещё в замке. Изъявил желание пообщаться с рабами, что сопровождали вас.

— Где он? — вскочила с постели, и сердце колотилось, готовое проломить рёбра. Паника захватывала всё сильнее, смешиваясь с яростью, которая обжигала изнутри. — Веди. Быстро.

Мы почти бежали по коридорам, спускаясь в подвал. Холодный камень под ногами, сырость, запах железа и чего-то горького — всё это сливалось в один сплошной кошмар. Сердце замерло. Врываюсь в пыточную. Краска отхлынула от лица, и перед глазами на секунду потемнело. К горлу подкатила тошнота, и я сжала кулаки, стараясь не потерять сознание, а так хотелось просто закрыть глаза и не видеть этого.

Картина предстала ужасающая. Трое рабов стоят на коленях, спины исполосованы плетью, она валяется рядом, тяжёлая, с металлическими вставками, будто специально созданная для того, чтобы причинять как можно больше боли. Четвёртый раб выглядит ничуть не лучше остальных: стоя на коленях, он ублажает эту мерзкую тварь… как там его… Билтара. Мне хватило двух секунд, чтобы оценить обстановку, и за эти две секунды во мне что-то сломалось и тут же срослось заново — жёстче, злее, решительнее.

— Быстро прекратить! — заорала, срывая голос, и звук моего крика отразился от каменных стен, усиливаясь, как эхо в ущелье.