Крик души или Меня нет, но я чувствую

— Артефакты.

— Тогда для стирки четверо. А, забыла объяснить: слуги — это те, кто следит за порядком. Пыль, мусор убрать во всём доме по мере необходимости. Смена постельного белья, и всё грязное бельё: постельное, полотенца, одежда — всё собирается и уносится тем, кто занимается стиркой, у них же берётся чистое и разносится по комнатам. Только хозяйским и гостевым, если у нас будут гости. Это что касается вещей. Работники свои вещи в стирку будут носить сами. Нет, слуг, наверное, мало — двадцать, работы слишком много. Мик, запиши ещё десять желающих. Будете по десять работать, кто-то в комнатах, кто-то в общих помещениях: гостиные, столовые, библиотека, коридоры и всё прочее. Два лекаря, совсем забыла. Если лекари уже выбрали другую работу, перепишитесь, пожалуйста, а на те должности запишите других. К лекарям могут обращаться все: если что-то болит или беспокоит, позволения ждать не надо. Даю его сейчас всем. Лекари могут пользоваться библиотекой, чтоб повысить свои знания. Да, в принципе все могут ей пользоваться, чтоб повысить знания. Управляющий один — он будет руководить и решать вопросы со всеми остальными, если они возникнут. Мик — мой помощник, если возникают вопросы, которые не сможете решить с управляющим, обращайтесь к Микаэлю. Ну а ты соответственно ко мне. Ещё два посыльных и два конюха. Так, что у нас получилось? — Подхожу к эльфу, заглядываю в тетрадь. — Замечательно.

Смотрю на людей и вижу, как два раба мнутся в сторонке — неловко, с тем особенным выражением на лице, которое бывает у тех, кто привык, что ему не достанется, что его обойдут, что он — лишний.

— А вы что? Работы не нашлось?

— Нет, — ответил один из них, и в этом «нет» было столько покорности, что захотелось схватить его за плечи и встряхнуть.

— Ну, тогда ближайшие пару дней будете помогать нам, а дальше посмотрим. Остальные договариваются между собой, кто с кем и когда работает, желательно в письменном виде, потом Мику передадите. И можете приступать к работе. Ну а мы пойдём искать комнаты. Ах да, посыльные, сегодня поработаете вдвоём. Мик, выдай список и деньги. Вы узнаете все размеры рабов и за одеждой, и за остальными вещами.

Комнаты нашлись быстро. Три достаточно больших и светлых — с нормальными окнами, сквозь которые лился настоящий дневной свет, не жалкими щелями, а полными, широкими потоками, заливающими пол золотом. По десять человек вполне разместятся. Пришлось занять какие-то комнаты отдыха. Зачем они? В гостиной можно отдохнуть или у себя в покоях. Присмотрела ещё две на будущее, и стены здесь были другие — тёплые, деревянные, не то что голый камень подвала, и от этого комната казалась не казармой, а чем-то похожим на дом, пусть пока только на один из тех домов, что ещё строятся и в которых ещё не жили.

— Микаэль, надо дать распоряжение. С сегодняшнего дня все без исключения питаются три раза в день нормальной едой.

— Хорошо, — ответил он, и в этом «хорошо» звучало уже не удивление, а что-то похожее на принятие — будто он наконец решил, что если мир сошёл с ума, то пусть сходит в лучшую сторону.

— Так, вот эти три привести в порядок. По десять кроватей с тумбочкой к каждой. Можно попросить помощи у тех, кто сегодня свободен. В комнатах теперь будут жить рабы… ммм, — постучала пальчиком по подбородку, и этот жест — привычный, простой — был моей маленькой попыткой удержаться в реальности, где всё ещё можно изменить, пока не стало слишком поздно. — На будущее не рабы, а такие же работники, как и все остальные. Да. Так лучше. Все,чего нет в замке, надо будет купить сегодня. Пошли обратно, может, не все ещё разошлись.

Вернулись в гостиную. Многие были на месте — стояли группами, переговаривались, и разговоры звучали тихо, осторожно, как первые звуки оркестра перед концертом, когда инструменты ещё только настраиваются.

— Мик сделал объявление о питании, и по лицам пробежала волна — не радости, нет, радость здесь ещё не умели. Скорее — недоумения, смешанного с крошечной, едва заметной искрой чего-то, что могло быть надеждой.

— Сегодня надо подготовить три комнаты. Те, кто сегодня свободен, просьба помочь парням, — указала на стоящих рядом. Всё, что нужно купить, придётся делать самим. Так что, если что-то нужно, повозки, деньги берите — и вперёд.

Столько ошарашенных лиц я ещё не видела. Шок — это по-нашему. Они стояли и смотрели так, будто я вдруг начала говорить на языке, которого не существует, — с тем особенным выражением, когда мозг ещё пытается обработать услышанное, а тело уже не знает, как реагировать: то ли бежать, то ли плакать, то ли смеяться. Кто-то моргал, кто-то приоткрыл рот, кто-то украдкой посмотрел на соседа, ища подтверждения, что он тоже это слышал.

— Ещё две комнаты рядом, — обратилась к парням. — Тоже нужно обустроить так же. Но уже без спешки, но в ближайшие дни.

Все указания раздала и с чувством выполненного долга пошла к себе, прихватив Мика. До обеда определяли зарплату всем, и рабам в том числе — цифры ложились на бумагу, и с каждой строчкой я всё острее чувствовала, как мир вокруг меня меняется, пусть пока только в этих стенах, пусть только на бумаге, но меняется — медленно, неуверенно, как река, пробивающая новое русло. Обсуждали графики работ, которые нам принесли, — листы были заполнены неровным почерком, с исправлениями и помарками, но заполнены, и это было уже что-то. Обсудили дальнейшие планы. Мик сообщил, что королева будет на приёме у аристократки Веленской через два дня, куда я тоже приглашена. Со мной должен быть как минимум один раб — это престижно. Скрипя зубами, обдумывала, как бы поближе познакомиться с королевой и, естественно, в чём пойти.

После обеда отвлёк муж. Зашёл и замер на пороге, словно увидел не свою гостиную, а совершенно другое помещение. Походил по коридорам, заглянул в несколько дверей, потрогал стену, словно проверяя, настоящая ли, и наконец остановился, впитывая то, что видел: суету, движение, разговоры, запах свежей краски и чистящего средства, звуки шагов по лестнице, звон посуды из кухни — всю эту новую, незнакомую жизнь, которая вдруг зашевелилась в замке, раньше спавшем, как заколдованное царство.

— Что происходит? — наконец отмер Вей, и в его голосе было столько растерянности, что стало почти смешно.

— Где? — подняла глаза от документов.

— Везде. Куда ни глянь, кто-то что-то делает.

— Работают люди. Чем ты не доволен?

— Зачем тебе это?

— Странный вопрос. Улучшаю жизнь — свою и тех, кто вокруг.

— Всё никак не наиграешься? Зачем давать им надежду? Чтоб потом побольнее растоптать?

Как говорил Карлсон: спокойствие, только спокойствие. Вдох, выдох. Считаю до десяти. До двадцати. До ста.

— Ничего я топтать не собираюсь.

— Не верю. Я уже давно тебе не верю.

— Твоя право. Доказывать не соб…

— Простите. А где будет лекарская комната? — вошёл и прервал нас один из лекарей, и в его голосе было столько деловой озабоченности, что мне захотелось расцеловать его за одно это — за то, что он не боится, не ждёт разрешения, а просто спрашивает, как человек, которому доверили дело и который хочет его выполнить.

— Забыыыла. Мик, найди помещение. Любая светлая комната, если в ней никто ни живёт, ни моется, ни ест, — подойдет. Все вот эти отдыхающие, прохлаждающие, можете смело занимать.

Мик кивнул и вышел. Мы остались вдвоём, и тишина между нами повисла, как занавес, который ни один не решался отдёрнуть.

— Ты раздаёшь свои комнаты отдыха? Ты ли это?

— Я. Мои комнаты, что хочу, то и делаю.

— Ну, делаешь, что хочешь, ты всегда. Но это… я не знаю, что думать, — сдулся Вей и опустился в кресло, и в этом жесте было что-то почти детское — будто из него вышел воздух, и осталась только оболочка, растерянная и уязвимая.

— Я уже говорила, что пересмотрела взгляды на жизнь.

— Как-то слишком сильно.

— Это плохо? — с надеждой ждала ответа, и эта надежда была тонкой, хрупкой, как первый лёд на луже.

— Не знаю. Скорее непривычно, оттого ещё страшнее.

— Почему? Я никого не бью, не издеваюсь.

— Вот поэтому. Раньше я знал, чего ждать, а сейчас…

Повисло молчание. Тяжёлое, густое, но не враждебное — словно оба стояли на краю чего-то нового и не решались шагнуть. Вейлинс не знал, что сказать. Я не знала, что ответить. Солнце за окном клонилось к закату, и его последние лучи золотили пылинки в воздухе, делая их похожими на крошечные звёзды, что танцуют в тишине.

— Может, попробуем наладить отношения? — через время нарушила я тишину, и слова прозвучали тихо, почти робко, будто я боялась, что он рассмеётся или, что хуже, промолчит.

— Какие? — опешил он, и в этом «какие» было столько искреннего непонимания, что стало больно.

— Для начала, хотя бы дружеские.

— Ты сейчас серьёзно?

— Более чем.

— Мне надо подумать, — с этими словами Вей вылетел из комнаты, и дверь за ним закрылась так быстро, что воздух качнулся, как от порыва ветра.

— Ну подумай, подумай, — произнесла себе под нос, провожая его взглядом, и в этой фразе не было ни обиды, ни злости — только тихая, усталая надежда на то, что однажды он вернётся и скажет не «мне надо подумать», а «давай попробуем».

Г