Крик души или Меня нет, но я чувствую

Проплакав там час, она решилась на самый глупый поступок в своей жизни. Ольга бросилась с крыши…

Хотела своим поступком заставить Андрея задуматься и пожалеть. Чтоб он понял, к чему приводят неверные решения в жизни. Чтоб каждый раз, выходя из подъезда, он вспоминал о ней. Ольга прыгнула ровно перед его подъездом. Сомневаюсь, что Андрей что-то поймёт. Ольга просто загубила свою жизнь опрометчивым и импульсивным поступком. Я даже понять не успела. Она сидела, плакала, потом резко вскочила и кинулась вниз. Если бы она хоть несколько секунд подумала на краю, я могла бы её остановить. А так… я вселилась в неё уже в полёте.

Полёт длился секунды, но внутри он растянулся на вечность. Ветер ревел, вырывая дыхание. Земля неслась навстречу, каждая деталь на ней становилась отчётливой: трещина в асфальте, брошенный мяч у бордюра, тусклый фонарь, под которым когда-то сидела маленькая девочка без ключей. Мир, который я видела, слышала, чувствовала двадцать лет, — вот он, в нескольких метрах, и я не знала, что будет дальше.

О чём я думала? Да практически о том же, о чём и Оля. Думала, как меня всё задолбало. Как хочу жить, как нормальный человек. Иметь тело и возможность совершать свои ошибки. Не знаю, на что надеялась. Просто доверилась судьбе. Либо умру вместе с Ольгой и не буду бродить больше бесцельно. Либо смогу спасти её. Никто же не знает, что будет, когда в теле две души. В самом худшем варианте Ольга умрёт, а я выживу — либо духом, либо заняв её тело и обретя шанс на жизнь.

ГЛАВА 3

Открыла глаза. Лежу на берегу озера. Красиво вокруг — так красиво, что на миг показалось, будто это не реальность, а чья-то мечта, воплощённая в красках. Вода прозрачная, словно стекло, отливающее лазурью на солнце, — можно рассмотреть песчаное дно, каждую песчинку, каждый камешек, уложенный временем. Лёгкий ветерок скользил по коже, тёплый и ласковый, будто сам мир хотел меня успокоить.

Цветы… Никогда таких не видела, даже на картинках. Они росли у самой кромки воды, склоняясь к отражению, — странная, волшебная смесь розы и хризантемы, только цвет у них был не обычный, а радужный: лепестки переливались от нежно‑розового до глубокого фиолетового, вспыхивали золотистыми искрами, будто в них спрятали кусочки заката. Красиво, но необычно — так, что взгляд не мог оторваться, а разум отказывался верить в их существование.

Тепло, уютно, спокойно — всё вокруг словно шептало: «Здесь можно выдохнуть». Рядом стоял плетёный стол и два кресла, оплетённые лозой, будто сотканные из солнечных лучей и тени. Интересно, когда я успела отправиться в путешествие? Не помню. Начинаю копаться в памяти…

«Я же в Ольгу вселилась!»

Оглядываюсь в поисках Оли. Помню только удар об асфальт, жуткую боль, разрывающую каждую клетку, и… темноту, густую, как смола, поглотившую всё.

— Очнулась? — раздается мелодичный голос, чистый и звонкий, как колокольчик на ветру.

Оборачиваюсь на него. В одном из кресел сидит красивая девушка. Длинные волосы струятся по плечам, словно шёлковые ленты, отливая то ли серебром, то ли лунным светом. Интересно, когда, а главное, как она тут появилась? Ещё минуту назад её тут не было. Да и на столе появились две маленькие кружечки, чайничек и несколько вазочек — не видно, с чем. Всё это возникло будто по мановению невидимой руки, тихо и незаметно, как рассвет подкрадывается к спящему городу.

— Присаживайся, поговорим, — опять подала голос девушка. — Подозреваю, у тебя много вопросов.

Подошла, опустилась во второе кресло. Дерево было тёплым, будто долго лежало на солнце и впитало его свет. Заглянула в вазочки: печенье, конфеты и зефир — простые сладости, но в этом месте они казались чем-то волшебным, словно каждая конфета хранила в себе маленькую историю.

— Угощайся, — с улыбкой предложила девушка, разливая по чашкам напиток, от которого исходил ягодный аромат — густой, сладкий, с лёгкой кислинкой, напоминающий лето, собранное в одной кружке.

— Спасибо. Вы кто? — улыбнулась в ответ, только сейчас осознав, что она говорит со мной. — Вы меня видите? — Округлила глаза, не зная, радоваться этому факту или нет. Сердце забилось быстрее, как у ребёнка, который впервые услышал своё имя из чужих уст.

— Конечно, вижу, — мелодично засмеялась девушка, но быстро стала серьёзной, и в её взгляде мелькнула тень древней усталости. — Прости, не представилась. Моё имя Азазель. Я богиня.

— Я умерла? — шок, это всё, что было в моей голове, холодный, тяжёлый, сковывающий мысли.

— Можно и так сказать. Ты и до этого не совсем жила. Не считаешь так? — она смотрела на меня с любопытством и лёгкой грустью, словно видела не только моё тело, но и все те годы одиночества, что тянулись за мной, как тень.

— Наверное, вы правы, — стушевалась я, опустив взгляд на свои руки, будто они могли подсказать, как вести себя в разговоре с богиней.

— А что с Ольгой? — вопрос вырвался сам собой, тихий, но острый, как осколок стекла.

— Вот она действительно умерла. Ольга так сильно не хотела жить, что её душа быстро вырвалась из тела и ушла на перерождение. Ты же, наоборот, очень хотела жить. Несмотря на полученные травмы, несовместимые с жизнью, ты поддерживала жизнь в теле ещё пару минут, пока я не забрала тебя.

— Зачем? — голова всё ещё отказывалась работать, выдавая только односложные вопросы, как будто слова были слишком тяжёлыми для языка.

— Вот об этом мы сейчас подробно и поговорим. Я могу дать тебе то, чего ты так хотела столько лет. Могу вселить твою душу в тело. Не временно, а на постоянной основе.

— А что взамен?

— Взамен? — переспросила удивлённо, приподняв бровь.

— Да. Что требуется от меня? Я понимаю, что просто так в этой жизни никому ничего не даётся, — жду ответа как приговора, очень надеясь, что смогу отплатить.

— Не так много, как тебе кажется. Спасти мой мир.

Я подавилась напитком и закашлялась, капли чая разлетелись, как крошечные жемчужины, и растаяли на тёплой поверхности стола.

— Спасти мир? Серьёзно? Не так много? Как? Вы богиня, а я душа, даже без тела. Что я могу сделать? — кажется, я сегодня бью все рекорды по количеству заданных вопросов за минуту, и каждый из них звучал всё отчаяннее.

— Тело у тебя будет, — спокойно ответила Азазель, пропустив мимо ушей всё остальное, словно спасение мира было делом обыденным, вроде заваривания чая.

— Ну, допустим, я согласилась. Только допустим, — выставила указательный палец вперёд, стараясь удержать хоть каплю контроля над ситуацией. — Знаю я этих богинь. Ольга читала книги про попаданок, ну и я вместе с ней. Не думала, что окажусь на их месте. Только стоит расслабиться и сказать «да», как тебя уже закинули в новый мир без объяснений и подготовки, и разгребай, как хочешь.

— В чьём теле я буду? Что с его хозяйкой? Что случилось с миром? Как его спасать? Я хочу получить ответы на все вопросы и подробно, — слова сыпались, как камешки из разжатой ладони, — торопливо, но твёрдо.

— Хм… а ты интересный экземпляр, — меня оценивающе осмотрели, будто взвешивая не слова, а саму мою суть. — Ну что ж. Начну по порядку. Тело одной аристократки. Красива, богата, молода. В данный момент она умирает от неудачного падения.

— Символично, — вставила с ухмылкой, вспомнив свой полёт с крыши, — ветер тогда тоже был холодным.

— Наверное, — неопределённо пожала плечами богиня. — Мир погряз в злобе и ненависти. Его обитатели уничтожают друг друга. Если их не остановить, то скоро они все вымрут, и мир погибнет следом.

— А почему вы не вмешались?

— Я была занята, — тяжело вздохнула богиня, и в этом вздохе прозвучала тяжесть веков.

— Это чем же? — спросила, давя ухмылку, хотя внутри всё сжималось от понимания, насколько всё серьёзно.

— Создавала ещё один мир, — с укором ответила Азазель. — Пока всё было хорошо, я встречалась с другими богами. Решала с ними вселенские вопросы. И упустила тот момент, когда в меня переставали верить и молиться. Заметила, когда сил стало мало. Вернулась посмотреть, но было уже поздновато. Большая часть сил ушла на решение общих вопросов вселенной. Пришлось ждать, когда они пополнятся. Но так как мне практически никто не молился, сила увеличивалась медленно. Чтоб не погибнуть, пришлось создавать новый мир. Во вселенной всё закольцовано. Силу даёт мир. Он, в свою очередь, питается от меня. Погибнет мир — я лишусь силы. У меня не хватает сил, не могу повлиять на ситуацию в мире.

— Новый мир создали?

— Да.

— Там в вас верят?

— Да. Теперь я тщательно слежу за этим.

— Значит, сил много, — сделала я логичный вывод. — Значит, можете вмешаться и помочь этому миру. Как он, кстати, называется? — раскладывала по полочкам весь её рассказ, пытаясь удержать хаос мыслей.

— Мир назван в честь меня — Азаил, — я скрыла улыбку за чашкой, чувствуя, как тепло напитка немного согревает изнутри. — Что касается вмешательства, тут всё сложнее. Сила, полученная от мира, принадлежит ему, и только малая его часть преобразовывается в силу для моих нужд. Поэтому, увы, не могу, — пожала плечами и грустно выдохнула, и этот выдох был похож на шелест опавших листьев под тяжёлым небом. — На чём я остановилась? Ах да. Я занялась другим миром, чтоб не остаться вообще без сил. Думала, за это время накопить достаточно, чтоб спуститься к жителям и напомнить о себе. Но за это время там произошли непоправимые события.

— Это какие? — не удержалась от комментария, чувствуя, как история затягивается, как водоворот.

— Перестав верить в высший суд, аристократы возомнили себя вершителями судеб. Не сразу, конечно. Всё происходило постепенно. Мне потребовалось немало времени, чтоб разобраться, с чего всё началось, но тогда я была зла и прокляла их.

— Ого!

— Очень скоро я пожалела об этом, но было уже слишком поздно.

— Чтоб понимать всю ситуацию, хотелось бы услышать последовательное падение мира.

— Да, наверное, так будет лучше, — согласилась богиня, и её голос стал тише, словно она боялась разбудить эхо старых ошибок. — В мире было шесть королевств: люди, оборотни, эльфы, дроу, наги и драконы. Несколько каст населения: аристократы, купцы и крестьяне.

«Сливки общества, торгаши‑предприниматели и челядь», — мысленно перевела для себя, чувствуя, как привычная логика накладывается на чужую, пугающую реальность.

— Аристократы создавали браки только между собой. В их родах была самая сильная магия, которую они не хотели потерять.

«Всё логично, вдруг корона пошатнётся, и признание, и власть закончатся. Как и на земле. Деньги к деньгам. Ничего нового», — пронеслось в голове, горькое и знакомое.

Азазель рассказывала дальше, и каждое слово падало, как камень в тихий пруд, расходясь кругами боли и несправедливости. История о влюблённой аристократке, о жестокости, о зелье, навсегда изменившем мир, о проклятии, которое только усугубило всё, — всё это складывалось в картину, мрачную и безжалостную, где свет почти не пробивался сквозь тьму.

Когда богиня закончила, я сидела, сжав кулаки, чувствуя, как внутри всё кипит от возмущения и ужаса.

— Вы уверены, что этот мир можно спасти? Насколько я поняла, женщин крайне мало, и все они озлобленные. Там процветает рабство, физическое и моральное насилие. Больше половины населения живёт за чертой бедности. И никакой надежды. Я всё перечислила или что‑то упустила?

— Всё так, но надежда есть, — тихо, но твёрдо ответила Азазель, и в её голосе прозвучала упрямая вера, которую не сломали ни века, ни проклятия.

— И какая же?

— Ты. Ты их надежда и последний шанс всё исправить.

— Я? — я почти рассмеялась, но смех застрял в горле, горький и бесполезный. — Я, если честно, даже не знаю, что и как там можно исправить. После услышанного начинаю подумывать, что быть призраком не так уж и плохо. Пожалуй, вернусь на землю. — Я поднялась с кресла, чувствуя, как земля под ногами кажется твёрже, чем этот призрачный берег. — Спасибо за приятную компанию и увлекательную историю, но, пожалуй, я пас.

— Я не смогу вернуть тебя на землю. Ты умерла в теле Ольги. Если бы я не забрала тебя, то ты ушла бы на перерождение вслед за ней.

Я офигела и растерялась, мир на секунду замер, и даже ветер перестал шептать.

— И что теперь делать? — плюхнулась в кресло, чувствуя, как силы покидают меня, как вода уходит сквозь пальцы.

— У тебя два варианта: перерождение или моё предложение.

— Но… я не знаю, чем помочь этому миру, — прошептала, глядя на радужные цветы, которые теперь казались не волшебными, а насмешливыми, будто смеялись над моей беспомощностью.

— Решай быстрей, у нас заканчивается время. Если умрёт Эмилия, вариантов у тебя не останется, как и шанса на спасение у моего мира.

— Хорошо, хорошо, умирать как‑то не хочется, тем более я толком и не жила, — постучала пальцами по столешнице, собирая мысли в кучу, как рассыпавшиеся бусины. — Язык, чтение, письмо я буду уметь, и понимать всё это?

— Да, — лаконично.

— Память предыдущей хозяйки и умение пользоваться магией? Мне же надо как‑то ориентироваться в мире.

— Память буду возвращать по частям, пока будешь спать в течение недели, чтоб мозг не перегрузить. Иначе можешь не выдержать и умрёшь от кровоизлияния головного мозга. Из них же узнаешь о магии и как ей пользоваться, но практиковаться придётся самой. Всё время вышло.

Богиня встала и направила на меня свою руку. Свет, исходящий от её ладони, был мягким, но ярким, словно в нём собрались все рассветы мира.

— Подождите, я ещё не всё спросила, и ут…

Не слушая меня, она дотронулась до моего лба, и я погрузилась в тьму — не холодную и страшную, а тёплую, обволакивающую, будто сама вселенная решила на мгновение прикрыть меня своим крылом.

ГЛАВА 4

Пробуждение было не из приятных — будто кто-то вдавил в виски два раскалённых гвоздя и теперь медленно их проворачивал. Голова болела жутко, каждый вдох отзывался острой волной, прокатывающейся от затылка к вискам. С трудом удалось открыть глаза — мир предстал размытым пятном, словно кто-то плеснул воды на стекло, и теперь сквозь мутную пелену приходилось пробиваться взглядом. Всё плыло, сливалось в бесформенные кляксы, и от этой беспомощности подташнивало ещё сильнее.

Человеку, который ни дня не болел (я же могу теперь себя так называть?), терпеть такое трудно. А кстати, я же не успела уточнить — знаю только, что аристократка. Может, я и не человек вовсе. Что‑то мне уже страшно. Прикладывая титанические усилия, подняла руку и поднесла к лицу. Постаралась сфокусировать зрение — не выходит. Но вроде шерсти нет, уже неплохо. Хотя… оборотни же могут принимать человеческий облик. Как же всё сложно. Тяжело не знать элементарного.

Мои движения не остались незамеченными. Ко мне тут же кто‑то подошёл.

— Очнулись? Хвала богине! — заговорило мутное пятно.

Даже богиню упомянул, а она утверждала, что её все забыли.

— Как вы себя чувствуете, госпожа? Мы все так переживали за вас. Место себе не находили, — причитал мужчина, и в его голосе слышалась не просто забота — в нём звенел страх, густой и липкий, как смола.

Ну вот, не всё так плохо: меня здесь любят… или боятся. Разница, впрочем, в такие моменты почти незаметна.

— Надо оповестить мистера Вейлинса, — рвануло это пятно в сторону.

Интересно, кто этот Вейлинс? Послышался звук открывающейся двери — резкий, сухой щелчок, будто сломалась тонкая ветка, — тихое перешёптывание, и мужчина вновь вернулся ко мне. Я молчу, собираю информацию, как путник подбирает по дороге камни, чтобы потом разобрать их и понять, из чего сложена эта чужая земля.

— Может, будут какие‑то пожелания? — слишком заискивающий голос был у говорившего, в нём дрожала натянутая струна, готовая порваться от любого резкого слова.

— Голова болит, и вижу всё только мутными пятнами, — ответила я, и собственный голос удивил меня: бархатный, мелодичный, будто не мой, а позаимствованный у кого‑то, кто привык, что каждое его слово слушают.

— Сейчас, сейчас, — что‑то зашуршало, зазвенело, и моих губ коснулось прохладное стекло. — Вот, выпейте, это зелье снимет боль. Зрение тоже скоро восстановится. Это из‑за ушиба головы.

А, так при падении я башкой приложилась. А жизнь‑то налаживается. Обо мне беспокоятся, заботятся, болит только голова, значит, не вся переломалась. Буду искать положительные моменты — так легче адаптироваться к новой реальности, словно цепляешься за соломинки, чтобы не утянуть в водоворот чужих правил и чужих жизней.

Вскоре открылась дверь — тот же сухой, резкий звук, — и вот надо мной склонились уже два мутных пятна.

— Очнулась? — заговорил второй приятным, по‑мужски властным голосом. — Слава богине. — Вот ещё один переживает… или делает вид. — Как я уже устал от твоих выходок.

А может, и не переживает.

— Можешь меня наказать, но я всё скажу, — вырвалось у меня, и фраза повисла в воздухе, нелепая и смелая одновременно.

Хорошее начало, главное — многообещающее.

— Сколько уже можно? Когда ты успокоишься? Что тебе всё равно на меня, я понял сразу после свадьбы.

Что?! У меня есть муж? Это первое, что мне должна была сказать Азазель. Как она могла?

— Подумай хотя бы о себе, — продолжал распинаться муж, и каждое его слово падало, как тяжёлый камень в тихий пруд, поднимая круги боли и недоумения. — А заодно об остальных. Я понимаю, тебе плевать на всех. Но в чём мы виноваты? Скажи мне. Ты не бессмертна. Чтоб так легко относиться ко всему. У тебя, по‑моему, предостаточно острых ощущений, чтоб не искать их самостоятельно. Зачем ты полезла на башню? Что ты хотела увидеть в заброшенной башне? А если бы ты расшиблась насмерть? Что тогда? Все рабы умерли бы в ту же секунду! Ты же знаешь, что их жизнь зависит от твоей! Я понимаю, тебе нет дела до жизней каких‑то рабов. А остальные? Всех, кто находится в твоём подчинении, казнили бы. Ведь женщина — это святое! — с презрением выплюнул он последнее предложение. — В чём мы виноваты? Неужели в тебе нет и крохотной частицы человечности или хотя бы сострадания? Хоть к одному из окружающих тебя существ. Что с тобой говорить. Только воздух зря сотрясать.

Он развернулся и ушёл, и звук его шагов стих так же резко, как и начался, оставив после себя звенящую тишину, в которой я продолжала лежать, прикидываясь мёртвой, закрыв глаза, лишь бы не выдать своих настоящих эмоций. Почему богиня мне не сказала, что в случае смерти Эмилии умрёт ещё несколько человек? А кстати, сколько?

Открыла глаза. Второе пятно так и стоит рядом.

— Как тебя зовут? — решила познакомиться. — Зрение не восстановилось, ещё и в памяти пробелы, половины не помню.

— Микаэль, госпожа, — отозвался он спокойно, без прежнего волнения, будто привык к тому, что мир постоянно рушится и его нужно собирать по кусочкам.

— А сколько народу в замке, в моём подчинении?

— Тридцать рабов, двадцать слуг, господин Вейлинс и пятьдесят стражников, — отчитался Мик, и цифры легли на сознание холодным, тяжёлым грузом.

Это получается, вместе с Эмилией мог умереть сто один человек. Если бы я не согласилась. Какой кошмар. Теперь понятно, почему они все так переживают. Они не меня любят, а за себя боятся. Даже осуждать не буду. Достаточно скучное времяпрепровождение.

Постельный режим длился четыре дня. Муж больше не объявлялся. Да вообще больше никто не приходил. Только Микаэль неизменно был рядом, приносил еду, менял компрессы, тихо разговаривал сам с собой, будто знал, что молчание тяжелее боли. За это я ему очень благодарна, но вслух ни разу не сказала — чтоб не выдать себя.

Из плюсов — ко мне вернулось зрение. Рассмотрела Мика и комнату. Комната оказалась просторной, с высокими потолками и узкими окнами, сквозь которые лился бледный свет, ложась на пол длинными прямоугольниками. Стены были обиты тёмным деревом, пахнущим смолой и временем, а мебель — строгой и тяжёлой, будто созданной не для уюта, а для того, чтобы напоминать о статусе.

Мик оказался эльфом. Высокий, молодой, с кожей, похожей на тонкий фарфор, который боишься задеть, чтобы не оставить царапины. Удлинённые, заострённые ушки, кипельно‑белые волосы длиной до талии — всегда собраны в высокий хвост, будто даже в этой мелочи он стремился к порядку. Симпатичное лицо, спокойное, без лишней мимики, как у человека, привыкшего держать эмоции под замком. Одет всегда в тёмные штаны и белую рубашку — словно в офисе работает, только офис этот — целый замок, а его должность — быть тем, кто не даст этому замку рассыпаться.

Я чуть не полезла потрогать его ушки — еле сдержалась, прикусив язык, чтобы не выдать своего изумления. Мир был чужим, пугающим и одновременно манящим, как тёмный лес, в который хочется войти, хотя и знаешь, что там могут водиться волки.

Покои, в которых я находилась, — это… просто ужас, на мой взгляд. Всё в красных тонах с золотым тиснением, будто кто‑то решил превратить комнату в гигантский театральный занавес, только без сцены и без зрителей — лишь с одной загнанной в угол актрисой. Кровать большая, мягкая и удобная — человек пять можно разместить. Конечно же, с балдахином. Красным. Нет, не так. С КРАСНЫМ! Красный бархат с золотой вышивкой — это перебор. По мне, так вся комната — перебор. Как тут можно жить?

Стены обиты красной тканью, тяжёлой и плотной, словно она впитывает не только свет, но и эмоции, делая их гуще и темнее. Шторы — красные, с золотым рисунком, который сплетается в витиеватые узоры, похожие на застывшие языки пламени. Да тут куда ни глянь — всё красное. Только мебель из тёмного дерева, будто мастера в последний момент опомнились и решили: «Ну хоть что‑то должно быть не в тон». Эта комната вгоняет в раздражение и злость, давит на виски, как слишком тесный головной убор. Держусь из последних сил, чтоб не сорваться на Микаэля, хотя он тут ни при чём.

За четыре проведённых дня в постели только пила настои, ела и спала — и так по кругу, монотонно, как капли воды, падающие на один и тот же камень. Уже вернула достаточно много воспоминаний. Только теперь я жалею об этом. Уже вообще ничего вспоминать не хочу. В один из дней после пробуждения выгнала Микаэля из комнаты и два часа провыла в подушку — тихо, чтобы никто не услышал, но так, что казалось, будто сама комната дрожит от моего беззвучного крика. Каждый раз уговаривала себя, что хуже быть не может. И каждый раз убеждалась в обратном.

Это не мир — это ад! Именно сюда должны попадать грешники. Тут не место нормальным людям… существам. Не представляю, как можно так жить… хотя сейчас как раз‑таки представляю. Лучше бы не знала. Прикинулась бы, что память потеряла. Не хочу вспоминать эти ужасы. Боюсь, когда память вернётся полностью, я уже не смогу быть прежней. Не хочу, чтоб прошлое этого тела меняло меня, не хочу видеть всё это в кошмарах. Но обо всём по порядку.

Бывшая хозяйка этого замка, Литиция, купила Эмилию у крестьянской семьи. Они прикрывались благими намерениями, что у их ребёнка будет лучшая жизнь. По мне, так просто продали, чтоб было на что жить. Какая нормальная мать продаст своего ребёнка? Я вообще сомневаюсь, что в этом мире остались человечные жители.

Детство у девочки как такового не было. Были только постоянные и нескончаемые занятия: танцы, этикет, науки, уроки магии, навыки управления поместьем. Рядом были только слуги. Забота с их стороны была, только больше там было желание угодить госпоже, а не помощь ребёнку. Их улыбки были натянутыми, как струны, готовые лопнуть от малейшего напряжения, а взгляды — осторожными, будто они боялись ненароком задеть хрупкую, но смертельно опасную вещь.

В подростковом возрасте Литиция стала вводить девочку в свет. Бесконечные балы и посиделки с аристократками. Любое мероприятие неизменно заканчивалось показательным наказанием раба. Эмилию готовили к жестокости мира, словно закаляли клинок, не думая о том, что сталь может треснуть под слишком сильным ударом. Я стала понимать, почему женщины жестоки: с самого детства в них искореняют всё человечное, выжигают, как сорняки, чтобы на этой выжженной земле могли расти только шипы.

Литиции уже нет в живых. Она заболела чем‑то неизлечимым. По описанию симптомов похоже на земной рак головного мозга. Так как её смерть не имела внешних обстоятельств, никого не казнили. Но вот своих пятнадцать рабов Литиция не захотела продать или подарить — им пришлось умереть вместе с ней. То ли боялась умирать одна, то ли решила напоследок напакостить хоть кому‑то. Их тихие, покорные лица мелькали в моих воспоминаниях, как тени, не успевшие найти свой путь к свету.

За два месяца до смерти она заставила Эмилию выйти замуж за Вейлинса. Он оказался её сыном. Но странно другое: у него фамилия отца — Беквл, а вот Эмилии она дала свою — Орельская. Сына, как мне кажется, она всё же любила. Может, по‑своему, извращённо, но любила. Если бы не брак, то после принятия наследства Эмилия могла выставить его за дверь. Вот такие тут законы. А разводов нет.