Рассвет начинается ночью

– Какая же ты беспокойная, Иветка, – с улыбкой сказал он, опершись на дверной косяк. – Сначала спасаешь каких-то девочек из неблагополучных семей, теперь вот подруга поманила тебя пальцем – и ты сразу бежишь к ней.

– Ну да, вот такая я, – сказала она, суетливо срывая юбку с вешалки. – Или я тебе не нравлюсь?

– Нравишься, – улыбнулся он. – Очень нравишься. Ты ведь моя девочка.

Мирослав шагнул в комнату, обогнул стол и подошёл к Ивете, которая застыла с юбкой в руках. Он снял с неё очки, не глядя бросил их на диван и, обхватив ладонями голову, поцеловал – долго, тягуче, сладко. Так, как она любила.

«Бетушка, прости меня, я не приду, всё в порядке», – скороговоркой набрала она подруге через час.

Вацликова внимательно посмотрела на подругу поверх очков. Они сидели в лаборатории, которая примыкала к кабинету химии: у обеих было окно в расписании, и Ивета наконец поведала Алжбете о вчерашнем происшествии.

– Ты нормальная? – спросила Вацликова.

– А что?

– Ты правда считаешь, что этот человек тебе соврал?

– Ну Бетушка, у него ведь были причины для этого, – убеждающе произнесла Ивета. – Они с Миреком конфликтовали, он сам сказал.

Вацликова покачала головой.

– Ты просто проглотила таблетку и думаешь, что она будет действовать вечно. Скажи, разве ты на сто процентов уверена, что Мирек тебе не изменяет?

Алжбета попала в цель. Ивета схватила пузырёк со стола и стала открывать и закрывать крышечку.

– Подожди, это щёлочь, – Вацликова отобрала у неё пузырёк и вручила другой, на котором было написано «NaCl»8. – Ну?

Ивета опустила голову.

– Нет, не на сто процентов, – тихо произнесла она.

– Этот человек тебе оставил телефон?

– Нет, ничего не оставил, – Ивета продолжала терзать пробочку пузырька.

– Иветка, ты просто не сможешь жить в этой неопределённости, я тебя знаю, – Алжбета старалась говорить мягче. – Ты не Мациухова, которая и сама не без греха, и мужей подбирает таких же. Ей в этой неразберихе нормально. У тебя номер конторы, в которой работает Мирек, есть?

– Конечно, – Ивета отставила пузырёк с солью и схватила телефон.

– Тогда, во-первых, позвони туда и выясни номер этого каменщика. Во-вторых, набери его и попроси узнать точный адрес этой бухгалтерши. Если врал, он сразу пойдёт на попятную. Если не врал и всё сделает, то… ну ты сама понимаешь.

– Я боюсь, Бетушка, – шёпотом призналась Ивета и жалобно посмотрела на подругу.

– Ты измучаешь себя сомнениями, если не сделаешь это.

– Хорошо, – пообещала Ивета. – Я позвоню завтра.

– Иветка, нет. Позвони прямо сейчас. Я закрою лабораторию и не выпущу тебя, пока ты это не сделаешь.

По тону и взгляду Вацликовой Ивета поняла, что подруга почти не шутит. Помедлив, она отыскала в адресной книжке номер «Текса». Любезная секретарша сообщила, что, к сожалению, дать телефон Михала Кубиша не может, но готова назвать телефон точки, на которой он работает в Лоунах.

– А кто его спрашивает? – голос сторожа стройки в трубке был совсем не таким любезным.

– Это соседка, – соврала Ивета. – Извините, но дело очень личное и срочное, помогите, пожалуйста.

– Ладно, сейчас попробую, – нехотя согласился сторож. – Оставьте номер.

До перемены оставалась минута, когда телефон Иветы завибрировал. Она вскочила с места, посмотрела на Алжбету и нажала на кнопку.

– Просим! Просим, Марушка, что у вас там стряслось? – раздался голос Кубиша.

– Э-э… Михал, это Ивета Прохазкова. Здравствуйте.

В трубке замолчали.

– Добрый день, – негромко поздоровался Кубиш. – Пани Ивета… Что-то произошло, да?

– Михал… Михал, ну скажите, что всё это неправда! – дрожащим голосом Ивета сорвала весь сценарий.

– Вы меня простите, пани Ивета. Я вчера весь вечер себе места не находил. Я вас заставил страдать. Но я не врал. Всё это правда.

Ивета застыла с трубкой, уставившись в одну точку. Алжбета поднялась, мягко усадила подругу обратно на стул и вынула у неё из рук телефон. Ивета обхватила голову руками и застонала.

– Добрый день, Михал, – проговорила Вацликова. – Меня зовут Алжбета, я коллега и подруга Иветы. Скажите, вы можете узнать адрес той бухгалтерши?

– В принципе, могу, – отозвался Кубиш.

– Сделайте. Это первое. Второе – когда Мирослав снова выйдет в Розделове и отправится к ней, сообщите, – Алжбета покосилась на Ивету.

– Да, хорошо, – согласился Кубиш.

– Лучше всего мне, номер я вам пришлю. И третье. Раз уж вы стали катализатором всей этой реакции, помогите довести её до конца.

– Как?

– Когда он к ней отправится, сходите с Иветой по этому адресу.

На том конце трубки молчали.

– А это не слишком жестоко? – спросил Кубиш.

– Зато без иллюзий, – Вацликова была хладнокровна. – Боитесь?

– Нет, – ответил он через секунду. – Не боюсь. Я готов.

– Хорошо. До связи.

Ивета закрыла лицо ладонями и расплакалась. Прозвенел звонок на перемену.

– У тебя где сейчас урок должен быть? – поинтересовалась Алжбета.

– В ше… в шесто-ом, – всхлипнула Ивета, не отнимая рук от лица.

Вацликова шагнула к двери, но потом обернулась, быстро собрала все пузырьки, поставила их в металлический шкафчик, закрыла его и взяла ключ с собой.

– Иветка, посиди здесь пару минут, – попросила Алжбета. – Я схожу к директору и скажу, что ты себя плохо чувствуешь. У меня ещё одно окно.

Ивета не ответила и продолжала плакать. Когда через пару минут Алжбета вернулась, она уже не рыдала, но продолжала сидеть за столом, обхватив голову.

– Как мне теперь идти домой, Бетушка? – спросила Ивета, глядя в одну точку на столе.

– Собери его вещи и выкинь их на лестницу, – нахмурилась Вацликова.

– А если этот Кубиш всё-таки врёт?

– Иветка, ты падаешь, но пытаешься схватиться за воздух, – Вацликова села напротив и посмотрела в покраснелые глаза подруги. – Ну какая это может быть ошибка? Ты сама у себя спроси…

Ивета замолчала. Она посмотрела в окно, где сиял солнечный июнь, где за ближайшим поворотом ждали два месяца лета, шестьдесят два дня безмятежности. Но это для других, а для неё теперь только боль, у которой нет календарных сроков.

– К родителям ты сейчас не поедешь, – начала размышлять вслух Алжбета. – Значит, пока поживёшь у меня.

– А Миреку я что скажу? – тихо произнесла Ивета.

– Скажешь, что уехала на учительскую конференцию. Куда-нибудь подальше. В Канаду, в Австралию.

Ивета ещё помолчала. Потом вздохнула, вынула заколку, вновь собрала растрепавшиеся волосы в хвостик и опять заколола их.

– Нет, Бетушка, – покачала она головой. – Спасибо тебе, но я не стану прятаться. И этот спектакль разыгрывать не хочу. Если позвонит Кубиш, лучше ничего мне не говори. Караулить их под окном… У меня сердце разорвётся. Справлюсь сама. И сегодня пойду домой.

– Твоё дело, Иветка, – сказала Алжбета и обеспокоенно посмотрела на подругу. – Ты точно не сделаешь ничего, что делать нельзя?

– Не переживай, – через силу улыбнулась Ивета. – У меня родители и сестричка. И ты у меня тоже. Спасибо тебе, Бетушка, – она погладила подругу по руке.

Вечером Ивета шла домой, и её знобило, несмотря на то что даже сейчас столбик термометра добирался до отметки в 25 градусов. Прямой путь из школы показался ей слишком коротким, и она петляла по крочеглавским улицам: дошла до Армянской, повернула на Польскую, затем на просторную Унгоштьскую, бродила между стереотипных домов до самого заката. В голове было пусто, в сумочке вибрировал телефон, а она даже не смотрела, кто там звонит.

Когда она вошла в квартиру в начале десятого, муж лицом в подушку храпел на диване, а над ним парило почти осязаемое алкогольное облако. Ивета еле слышно сняла туфли, поставила сумочку на банкетку, подошла к спящему Мирославу, выудила у него телефон из кармана джинсов и прокралась на кухню.

7462 – код разблокировки, дату рождения матери Мирослава, она знала давно, но никогда ещё этим знанием не пользовалась. Ивета нажала на зелёную трубочку мессенджера и через пару секунд листала диалог с контактом «Доланова». Кровь подступила к голове, виски стиснуло металлическим обручем. Последние надежды на то, что Кубиш соврал, отпали.

Ивета закрыла диалог и, как ни странно, не почувствовала ничего. Ей даже не хотелось плакать – только в голове пульсировал протяжный зуммер. Она положила телефон Мирослава на полочку в шкафу, захлопнула дверцу и принялась разогревать ужин. Когда Ивета закончила, на пороге кухни появился муж.

– Где ты была? – поинтересовался он, садясь за стол.

– Дела, Мирек. У меня были дела, – ответила Ивета, глядя на мужа.

– Что там с Вацликовой? – поинтересовался Мирослав.

– С Вацликовой всё хорошо.

– Не очень-то ты разговорчива сегодня, – сказал он, цепляя вилкой тушёную капусту.

– Ты хочешь поговорить со мной? – Ивета растянула губы в улыбке.

– Мы ведь муж и жена, почему бы нам не поговорить.

– Давай поговорим, – согласилась она с полной непринуждённостью и села напротив. – Я хотела спросить у тебя, Мирек: кто такая Эва Доланова?

Мирослав на секунду замер, но потом продолжил жевать.

– Кажется, она работает у нас в бухгалтерии, – спокойно ответил он.

– Такая светленькая, высокая, с короткой стрижкой? – она взяла кусочек ржаного хлеба и нож.

– Да, похожа, – кивнул Мирослав

– Понятно, – сказала Ивета, поддевая ножом кусочек масла. – А ты не знаешь, она живёт в Розделове?

Мирослав понял, что случилась скверная история.

– По-моему, да, в Розделове, – он оставался хладнокровным.

– Не на Хельсинкской улице?

Старательно намазывая масло на хлеб, Ивета вдруг почувствовала, что этот диалог её начинает веселить. Впервые бабочкой, которую прикалывают к картонке, оказалась не она.

Мирослав сделал вид, что задумался.

– Да, кажется, на Хельсинкской, – он посмотрел на Ивету. – А что, ты была там сегодня и встретила нашу бухгалтершу?

– Конечно. Именно в Розделове и именно на Хельсинкской, – ответила Ивета, кусая хлеб.

Мирослав не почувствовал иронии, и у него отлегло от сердца. Ну конечно, они просто встретились на улице, и Эва что-то сказала Ивете про него. Ну или наоборот.

– А что, она что-то говорила обо мне? – Мирослав сделал вид, будто вылавливает из капусты какой-то невидимый волосок, и внезапно его будто стегануло плёткой: ведь Эва не знает, как выглядит Ивета, а Ивета никогда не видела Эву, и они никак не могли узнать друг друга.

– Да. Сказала, что в следующем месяце начислит тебе повышенную премию, – Ивета осторожно положила кусочек хлеба на стол.

– За что? – недоумённо посмотрел на жену Мирослав.

– За то, что ты называешь её кошечкой, – прищурилась Ивета.

– Какой ещё кошечкой? – он нахмурился.

– Я не помню, какие там были эпитеты. Зато помню фотографии, которые она тебе присылала.

Мирослав схватился за задний карман – телефона в нём не оказалось. Он осторожно положил вилку, выдохнул и замолчал, отвернувшись в сторону.

– За что, Мирек? – спокойно проговорила Ивета. – Почему ты со мной так поступил?

– Прости, Иветка, – он принялся тереть глаза ладонями. – Просто сложилось так. Ну, как затмение, понимаешь… Это всё уже в прошлом!

– Видимо, в совсем недавнем прошлом? Последнее сообщение ты получил вчера вечером. На случай, если забыл, точная цитата: «Обожаю тебя, Миречек» – и поцелуйчик, – процитировала Ивета и издевательски улыбнулась.

– Это было последнее. Совсем последнее. Теперь всё. Я обещаю, – сказал Мирослав. – Поверь мне, Иветка. Пожалуйста.

– А почему я должна тебе поверить? – взгляд Иветы стал колючим.

– Не должна. Если честно, я не знаю, что мне делать, чтобы ты мне поверила, – он посмотрел в глаза Ивете. Несколько секунд они будто пытались переглядеть друг друга. Мирослав сдался первым.

– Ничего. Ничего не надо делать, – Ивета поднялась со стула.

– Ну куда ты, Иветка… – вскочил следом Мирослав и перегородил выход с кухни. – Я не пущу тебя, пока ты меня не простишь.

– Выпусти, Мирек, – спокойно проговорила она. – Не будь жалким.

Он сдался. Ивета шмыгнула в гостиную. Мирослав последовал за ней.

– А кто тебе сказал про… про всё это? – спросил он, сдаваясь. – И откуда ты знаешь, где она живёт?

– В газете написали. То ли в «Кладненских новинах», то ли в «Кладненском денике». Я ведь умею читать, Миречек, – Ивета быстро и сосредоточенно вытаскивала из гардероба вещи и складывала их в пакет. – Ты забыл, что я знаю четыре языка?

– Не забыл, – улыбнулся он. – Ты вообще… бриллиант!

– Но не кошечка, правда?

– Ты моя судьба, ты самая лучшая!

– А она? – задала наводящий вопрос Ивета, бросая в пакет ещё ни разу не надетую блузку горчичного цвета.

– А она ошибка, – тоном двоечника у доски ответил Мирослав.

– Орфографическая или пунктуационная?

Ивета, схватив пакет и сумочку, протиснулась в прихожую и стала надевать туфли.

– Куда ты? Уже почти темно, – спросил Мирослав. – Иветка, я же переживаю за тебя! Я виноват перед тобой… Проси что хочешь – я всё сделаю! Честное слово!

Ивета снова посмотрела ему в глаза.

– Вот не у каждой всё-таки такой заботливый муж, – глумливо сказала она. – Иди доешь ужин – не зря ведь я его готовила. Телефон твой лежит в шкафу на кухне. А завтрак тебе приготовит твоя кошечка. Только одна просьба, последняя: не приводи её сюда. Это всё-таки моя квартира. Чао!

Ивета послала Мирославу воздушный поцелуй и открыла дверь.

– Ну куда же ты, Иветка? – умоляюще спросил он.

Ответом ему был стук каблуков по лестнице.

Выйдя на Унгоштьскую улицу, Ивета нашарила в сумочке телефон, увидела двенадцать пропущенных звонков от Вацликовой и тут же нажала на вызов.

– Иветка? – спросила Алжбета.

– Да, Бетушка, – ответила Ивета.

– Ты не представляешь, каких слов мне хочется тебе наговорить, – за спокойным тоном Вацликовой пряталась буря. – Я только что звонила в больницу. Сказали, что ты ни живой, ни мёртвой не поступала. А сейчас я собиралась вызвать такси и ехать к тебе домой.

– Можно я приду к тебе? – перебила Ивета.

– Нужно. Приходи.

Через двадцать минут Ивета, напряжённая и сосредоточенная, вошла в квартиру Вацликовой на Лациновой улице. Как только входная дверь захлопнулась, струна лопнула: сбросив туфли и уронив в прихожей пакет и сумку, она вплыла в комнату, как привидение, упала на диван и разрыдалась.

6

Несмотря на вечер, в Кладно стояла отвратительная июньская жара. По улицам сновали оранжевые поливальные «Мерседесы», но прохладнее не становилось – наоборот, над раскалённым мокрым асфальтом поднимался дрожащий парок, от которого становилось ещё душнее.

– Ян, ты уже идёшь домой? – раздался в трубке голос Зденки.

– Только что вышел из редакции, – ответил Ян.

– Ты ведь не забыл, что у нас сегодня гости?

– Какие ещё гости?

– Ну вот, я не сомневалась, что ты всё пропустил мимо ушей! – недовольно ответила Зденка. – К нам приехали мои знакомые, австрийские художники.

– Австрийские? Надеюсь, они не объявят в нашей квартире протекторат…

– Мда, ты просто король юмора, новый Смоляк9… Купи что-нибудь вкусное!

– Что именно?

– Ну придумай, у тебя что, нет фантазии?

Фантазия у Яна была, но он ненавидел жару, а теперь, когда путь до дома затягивался, начал чуть-чуть ненавидеть и австрийских художников. Кто знает, чем они питаются? Может, обезьяньими мозгами во фритюре или лепестками роз?

«Придумай», «реши» и прочие повелительные глаголы в последнее время занимали значительную часть общения со Зденкой. Ян был не против и придумывать, и решать, но она произносила эти слова так, будто отмахивалась от него, чтобы поскорее заняться чем-нибудь своим, более важным. Теперь ещё австрийские художники! И это в пятницу вечером, когда наконец можно забыть про статьи и полосы, про репортажи и совещания, про всё, чего не хочется делать.

– Ян, иди сюда! – услышал он, едва вошёл в квартиру. За столом в гостиной сидели трое: Зденка, разодевшаяся в коралловое летнее платье, и два мужчины: один очкарик лет пятидесяти, поросший седоватой щетиной; другой – по всей видимости, ровесник Зденки с анемичными усиками, в шортах и футболке с репродукцией Ротко10: различать авторов абстрактных полотен благодаря жене он научился. Если бы Зденка не повышала его уровень знатока живописи, Ян подумал бы, что на груди у незваного гостя огромное пятно от томатного соуса.

Ян шагнул в гостиную.

– Добрый вечер, – без особой любезности сказал он.

– Вот это Ян, мой муж, – указала Зденка. – Он, к сожалению, к искусству отношения не имеет, работает в газете.

– О, это же просто прекрасно! – очкарик, заговоривший на ломаном чешском, поднялся с места и сжал руку Яна. – Меня зовут Карл. Быть может, ваша газета подосодействует в популяризации нашего искусства…

– Всё может быть. Я вам оставлю номерок рекламного отдела, – кольнул в ответ Ян.

– Это доктор Карл Кольбе, искусствовед, – сказала Зденка, указывая на очкарика. – А это Роман Френцель, он художник. Восходящая звезда европейского искусства!

Усач протянул Яну безжизненную, как сдувшийся шарик, ладонь, и тот, не испытывая радости, подержал её в руке.

– Надеюсь, вы не скучаете, – скрывая раздражение за учтивостью, проговорил Ян.

– Ни в коем случае! – воскликнул Карл. – Ваша жена – талантливейший организатор! Как тонко она разбирается в искусстве! Это дар не чешского, а европейского уровня. Извините, мы тут внесли некоторую сумятицу. Дело в том, что мы проездом в Прагу, но ваша супруга любезно предложила нам поужинать у неё дома. Позвольте полюбопытствовать, из какой вы газеты?

– «Кладненские новины», – без особого желания продолжать разговор проинформировал Ян.

– У вас есть культурная рубрика? – снова спросил Карл.

– Есть, – устало кивнул Ян.

– Я бы хотел встретиться с вашим главным редактором, – заявил Карл. – Уверен, наши проекты его заинтересуют. Это большое искусство! Это настоящий манифест!

Ян сдержал улыбку, представив, как Ржига после пяти минут разговора выпихнет назойливого венского искусствоведа из кабинета, заодно указав подходящее место для его манифеста.

– Приезжайте, – пригласил Ян. – Площадь Старосты Павла. Прямо у чумного столба.

Он посмотрел на Зденку. Та нахмурилась – иронию Яна она, в отличие от гостей, ощущала безошибочно.

– Ваша супруга – такая очаровательная женщина, это воплощённая экспрессия! – продолжал между тем Карл. – Её нужно писать в красных тонах, обязательно в красных! А ты, Роман, как считаешь?

– Вы же знаете, Карл, у меня, как у художника, стремящегося к беспредметности, зыбкое восприятие женской имманентности и её цветовой реализации… – произнёс художник комариным голоском.

Ян едва не рассмеялся, и Зденка, видя это, поспешила спасти ситуацию. Извинившись перед гостями, она вытолкала его на кухню.

– Зденичка, где же ты взяла их, в какой галерее дегенеративного искусства? – прошептал Ян, давясь от хохота.

Зденка сверкнула глазами.

– Ты ничего не понимаешь в людях искусства, это не твои циники из газеты. Их может обидеть любая мелочь. Например, твои идиотские шутки про австрийских художников. Или цитаты из «Швейка». Или телефон рекламного отдела. Ян, давай начистоту, – она прикрыла кухонную дверь. – Ты своими насмешками унижаешь не Карла и Романа, а в первую очередь меня.

– Каким же образом? – удивился Ян.

– Таким, что это моя работа! Карл – известный в Вене галерист, а Романек – талант, огромный талант! И я просто обязана притащить их в Прагу. А тебе наплевать на мою работу, на дело, которым я живу…

– Мне не наплевать на тебя, – проговорил Ян. – Ты же прекрасно знаешь, я восхищаюсь тем, как ты организуешь все эти биеннале, как ты выдерживаешь общество этих бездарностей…

– Ян! – нахмурилась Зденка.

– Да не о них речь… Понимаешь, за этими выставками и творческими личностями ты забыла про меня. Я не пишу картины. Я пишу статьи. Например, сегодня писал про урожай абрикосов и клубники в Сланях. На целую полосу – Бланка, видите ли, решила, что Полачек сделал очень красивые снимки и обязательно нужно сделать текст.

– И к чему ты это говоришь? – недовольно спросила Зденка.

– К тому, что вечером пятницы после всех этих фруктовых глупостей я так хотел прийти домой и побыть с моей Зденичкой, а не с австрийскими художниками.

– Моя работа не укладывается в обычные временные рамки, неужели тебе это не известно? – Зденка посмотрела мимо Яна в окно.

– Моя тоже.

– Ты думаешь, мне это всегда нравится, да?

– Да плевать на работу, я совсем не о ней! – почти прокричал он шёпотом. – Ты исчезаешь из моей жизни, понимаешь? Ты как будто уже не и моя. Не та девочка, которая учила меня отличать Кандинского от Марка11, с которой мы хохотали над альбомами…

– Ян, ты хочешь, чтобы всё оставалось как раньше. Но так не бывает! И сам ты меняться не желаешь, зато совсем не прочь, чтобы все менялись под тебя! – воскликнула Зденка. – Я развиваюсь, и это нормально! Я уже не та девочка, которая вручила тебе пресс-релиз в замке! А ты живёшь образом, который придумал раз и навсегда.

– А разве ты не сделала то же самое? – начал возражать Ян, но она жестом остановила его, почти поднеся ладонь к груди, но не прикоснувшись к ней.

– Ты можешь погулять где-нибудь? – спросила Зденка.

– Ты смеёшься, что ли? – опешил Ян. – То есть ты предлагаешь мне после рабочей недели уйти из собственной квартиры, чтобы я не мешал тебе ублажать этих двух клоунов?

– Это что ещё за глагол? Выбирай слова! – зашипела Зденка. – Ты что, не можешь сделать одолжение своей жене?

– А моя жена не может сделать одолжение своему мужу? – завёлся Ян.

– Ты ведь печатаешь статьи дома – и я тебе никогда не мешаю!

– Не припомню, чтобы я выгонял тебя из дома, когда работаю.

– Я не выгоняю тебя…

– Выгоняешь! – сквозь зубы упрямо произнёс Ян.

– Знаешь что!.. – Зденка прожгла мужа взглядом, сжала кулачки, но, не договорив, развернулась и ушла обратно к гостям.

Ян постоял, посмотрел в окно, послушал, как услужливо щебечет за стеной жена. Ему захотелось войти к ним, обругать этих деятелей культуры последними словами и, хлопнув дверью так, чтобы в ней брызнули стёкла, уйти куда глаза глядят. Но в итоге он сделал только последнее.

На площадке для уличного хоккея, которая находилась через дорогу от дома, было пусто. Кому охота гонять мяч клюшкой в такую жару? Пусть даже к вечеру стало чуть-чуть прохладнее. Ян пошёл дальше, не имея в голове маршрута. Можно было бы вызвонить кого-нибудь из старых друзей, посидеть в пивной. Но ни пить, ни есть не хотелось, разговаривать о каких-то обыкновенных житейских делах – тоже. Хотелось стоять на балконе в обнимку, смотреть с десятого этажа на остывающий после зноя июньский Кладно. Позволить себе роскошь не думать ни о ком и ни о чём, кроме друг друга.

Музыка всегда немного спасала – как парален от зубной боли. К сожалению, таблеток от боли душевной пока не придумали ни в Чехии, ни где-либо ещё. Вот и приходилось тащить её с собой в сторону крочеглавских многоэтажек-близнецов и слушать Михала Давида.

Это близко.

Но как мне это сделать?

Это близко.

Кто может дать мне совет?

Это близко.

Я ищу что-то, что будет только моим12.

Идя в тени деревьев по улице Доктора Фоустки, Ян думал о счастливых людях. Много ли их встречал он в своей жизни? Ему в силу профессии с кем только не доводилось пересекаться за эти девять лет – от Карела Готта и Яромира Ягра до группы бабушек, которые устроили в Кладно кружок престарелых поклонниц кей-попа. Он разговаривал с подпольщиком, заставшим покушение на Гейдриха13, и наблюдал за судом над маньяком Виргулаком, убийцей пражских таксистов14. Герои и подлецы, сияющие звёзды и незаметные люди – кто из них мог сказать, что счастлив по-настоящему? Некоторые говорили. Но ведь это как в мотивационных книжках: самопровозглашённые психологи под мягкими глянцевыми обложками учат не как стать счастливыми, а как убедить себя в том, что ты счастлив.

Свернув на Американскую и проходя между «Лидлом» и «Макдоналдсом», Ян решил вспомнить, в какой точке их со Зденкой совместной жизни всё стало идти не так. Вот знакомство в замке, первый телефонный разговор, первая встреча в редакции… Поначалу всё было хорошо. Свадьба, медовая неделя на Адриатике… А вот потом, когда праздник закончился, начались несовпадения. Он наслаждался обычной домашней жизнью – она сходила с ума в четырёх стенах. Он хотел проводить время со Зденкой – она тянулась к своим богемным личностям, среди которых, впрочем, не было ни одного Альфонса Мухи или Антонина Славичека15. Он стремился к уютному постоянству – она с тем же постоянством что-то переставляла, передвигала, выбрасывала. Он хотел, чтобы его любили, – она позволяла ему любить её. В какой-то момент он смирился с этим положением вещей. Тогда всё и покатилось под откос.